фэнтези - это отражение глобализации по-британски, а научная фантастика - это отражение глбализации по-американски
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

И, наконец, самое убийственное доказательство — утверждение Сола, что он почувствовал руку на своей щеке. Холодную проклятую руку!
И все же трудно допустить существование призраков в трезвом объективном мире. Сами инстинкты наши восстают против такой, сводящей с ума, возможности. Ибо, если некогда был сделан первый шаг в сверхъестественное, возврата нет. Нет понимания того, куда ведет эта странная дорога. Понятно лишь, что это и неизведанно, и ужасно.
И настолько действенными оказались нахлынувшие предчувствия, что я отложил в сторону нераскрытый блокнот и неиспользованную ручку и заторопился в зал, заторопился в комнату Сола, как будто там происходило что-то не то.
Его неожиданный, нелепый храп в тот же миг принес мне облегчение. Но улыбка моя была недолгой и тут же исчезла, когда я увидел на прикроватном столике наполовину опустошенную бутылку ликера.
От потрясения я похолодел. Мелькнула мысль о дурном влиянии, хотя я и не знал, где его источник.
И пока я стоял над распластанной фигурой, он застонал и повернулся на спину. Он спал одетый, но одежда для сна была растерзана и помята. Я заметил, что он небрит и чрезвычайно осунулся, а налитый кровью взгляд направлен на меня, как смотрят на чужака.
— Чего тебе? — спросил хрипло Сол с неестественной интонацией.
— Ты в своем уме? — сказал я. — Ради бога, что?..
— Вон отсюда, — вновь сказал он мне, своему брату.
Я уставился на его небритое лицо и, хотя знал, что черты могут быть искажены от выпитого, не мог отогнать мрачного предчувствия. В какой-то мере он был непристоен — и дрожь отвращения пробежала по мне.
Я собирался забрать у него бутылку, когда он рванулся ко мне, взбешенный. Рука его промахнулась — чувство пространства была притуплено спиртным.
— Я сказал, убирайся вон! — закричал он в ярости, на щеках его выступили красные прожилки.
Я попятился прочь, почти в ужасе, потом развернулся на каблуках и заторопился в зал, дрожа от потрясения, от неестественного поведения моего брата. Я долго стоял по другую сторону двери, прислушиваясь к тому, как он, постанывая, беспокойно ворочается на постели. И я чувствовал, что вот-вот заплачу.
Бездумно я спустился по сумеречной лестнице, миновал гостиную и столовую, вошел в небольшую кухню. Там, в черном безмолвии, я поднял повыше шипящую спичку и затем зажег тяжелую свечу, найденную на плите.
Когда я двигался по кухне, мои шаги казались забавно приглушенными, будто я слышал их сквозь толстый слой ваты. Возникла нелепая мысль, что словно сама тишина резко стучит у меня в ушах.
Проходя по левую сторону от буфета, я почувствовал, что двигаюсь с трудом. Казалось, тяжелый воздух внезапно стал подвижным и борется со мной.
Настоящая дрожь пробежала по мне, потому что звон разбившегося блюда был глухим и нереальным, звуком чего-то чрезвычайно отдаленного. Если бы я не видел фарфоровые осколки на темном кафеле, я мог бы поклясться, что ничего и не разбивалось вовсе.
С нарастающим беспокойством я сунул указательные пальцы в уши и повращал, чтобы восстановить слух. Затем я стиснул кулаки и ударил в закрытую дверку буфета, почти отчаясь, ободряя себя логичностью отзвука. Не имеет значения, насколько сильны были мои удары, звук, доходивший до моих ушей, был не громче, чем если бы вдалеке стучали в какую-то дверь.
Я поспешно отвернулся к небольшому леднику, страстно желая одного: сделать сандвичи и кофе и сию же минуту убраться отсюда наверх, в свою комнату.
Я положил хлеб на поднос, налил полную чашку дымящегося черного кофе и вновь опустил кофейник на горелку. Затем, с отчетливым трепетом, наклонился и задул свечу.
Теперь столовая и гостиная были угнетающе темны. Сердце мое гулко колотилось, а шаги по ковру звучали приглушенно. Я держал поднос онемелыми, потерявшими чувствительность пальцами, взгляд был устремлен вперед. Пока я шел, дыхание мое шумно вырывалось из ноздрей, тогда как губы были крепко сжаты, иначе они задрожали бы от страха.
Темнота и мертвое, полное безмолвие сдавливали меня, как стены. Я держал голову прямо, каждый мускул управлялся силой воли из-за страха расслабиться, чтобы не задрожать.
На полпути к залу я услышал.
Нежный захлебывающийся смех, казалось, распространялся по комнате, словно облако.
Захлестывающая холодная волна накрыла мое тело, и шаги резко оборвались, потому что ноги мои одеревенели.
Смех не прекращался. Он двигался возле меня, словно кто-то — какое-то существо — кружило вокруг меня легкой поступью, не отводя от меня своих глаз. Я начал дрожать и слышал, как чашка гремит о поднос.
Затем вдруг холодная влажная рука прижалась к моей щеке!
Завопив от ужаса, я бросил поднос и бешено помчался в зал и наверх, по лестнице; слабеющие ноги толкали меня вперед, через тьму. И пока я бежал, за мной возник новый поток плавного смеха, в безмолвии подобный тонкой струйке морозного воздуха.
Я запер дверь в комнату и бросился в постель, трясущимися пальцами натянув на себя покрывало. С крепко зажмуренными глазами я лежал и чувствовал, как сердце колотится о матрас. Сознание того, что мои страхи оправданы, было словно удар ножа.
Все это правда.
Так же реально, как если бы рука живого человека тронула меня. Я ощущал эту холодную, влажную руку на своей щеке. Но кто же был там, внизу, в темноте?
На короткое время я обманывал себя, уверяя, что это Сол выкинул жестокую и злую шутку. Но я знал, что это не так, поскольку я бы услышал его шаги, а я ничего не слышал, ни до, ни после.
Часы пробили десять раз, когда я оказался способен собраться с мужеством, по крайней мере, сбросить покрывало и поискать спичечный коробок на прикроватном столике, чтобы зажечь свечу.
Сначала оплывающий свет чуть сдерживал страх. Но когда я увидел, сколь слабо свеча освещает молчаливую тьму, я, дрожа, стал избегать смотреть на громадные, бесформенные, студенистые тени, уродливо корчившиеся по стенам. Я проклинал старый дом и отсутствие электричества. Страх мог быть смягчен сверкающим светом лампы, в то время как слабый, мерцающий свет крошечного пламени нисколько не мог уменьшить мой ужас...
Я хотел пройти через зал и посмотреть, все ли в порядке с Солом. Но я боялся открыть дверь, воображая отвратительные видения, которые мерещились здесь, в темноте, боялся еще раз услышать этот безобразный, тягучий смех. Я надеялся, что Сол настолько пьян, что ничего, кроме землетрясения, не может его разбудить.
И хотя я желал быть возле него, даже если бы он обращался со мной вероломно, я трусил. И, быстро раздевшись, я заторопился в постель и опять спрятался под одеяло.
V
Я пробудился внезапно, испуганный и дрожащий. Одеяла сползли с моего тела. Черное безмолвие было столь же ужасно, как и прежде.
Я встревоженно потянулся к одеялам, пытаясь нашарить их пальцами в потемках. Они, конечно же, упали с кровати. Я торопливо перевернулся на живот и потянулся к полу; пальцы, соприкоснувшись с ледяными досками, отдернулись.
Затем, когда я нашарил одеяла, я увидел свечение под дверью.
Оно продолжалось лишь долю секунды, но я знаю, что видел его. И когда оно вдруг исчезло, опять началось гудение. Казалось, комната была наполнена пульсирующим гулом. Я ощущал, как кровать трясется подо мной, а кожа моя натягивается и холодеет, зубы клацают.
Потом вновь появилось свечение, и я услышал шлепки голых ног и понял — это Сол бродит в ночи.
Побуждаемый скорее страхом за его безопасность, чем храбростью, я спустил ноги с кровати и поплелся к двери. Холодный пол леденил ступни, меня охватил озноб.
Я медленно открыл дверь, тело напряглось от предчувствия того, что я могу увидеть.
Но в зале была аспидная темнота. Я миновал его и подошел к двери комнаты Сола, прислушиваясь и пытаясь понять, способен ли я уловить звук его дыхания. Но до того, как я что-либо уразумел, зал внизу озарился голубоватым неземным сиянием, и я повернул, инстинктивно заторопился опять к лестничной площадке и встал там, вцепившись в старые перила, глядя вниз.
Облако ярко сверкающего голубого света проплывало через зал, двигаясь в сторону гостиной.
Сердце сделало прыжок!
За облаком шел, вытянув вперед руки, Сол, в знакомой позе сомнамбулы, глаза устремлены вперед. Они блестели в бесформенной лучезарной голубизне.
Я попытался окликнуть его по имени, но обнаружил, что голос мне не повинуется. Я попытался пройти к лестнице, чтобы избавить Сола от этого ужаса. Но какая-то стена, невидимая в кромешной тьме, отбросила меня обратно. Это приближалось, удушало. Я боролся яростно и безрезультатно. Мои мускулы были бессильны против этой ужасающей, невозможной силы, которая удерживала меня.
Неожиданно острый тошнотворный запах влился в мои ноздри и, казалось, рроник даже в мозг, заставил чувства смешаться. Горло и желудок были опалены почти осязаемым огнем. Темнота сгустилась. Она обволакивала меня, словно жаркая черная грязь, давила на грудь так, что я едва мог дышать. Будто меня жгли живьем в черной печи, и тело мое было связано и запутано тугими темными бинтами. Я дрожал, всхлипывающий и беззащитный.
Потом все кончилось, и я стоял там, в холодном коридоре, покрытый испариной, ослабевший от безумных и бесплодных усилий. Я попытался пошевелиться — и не мог, пытался вспомнить про Сола, но мысли улетучивались из обезумевшего мозга. Меня трясло. Я повернулся, чтобы уйти в свою комнату, но после первого шага мои ноги подогнулись, и я тяжело рухнул на пол. Ледяная поверхность вдавилась в мою плоть, тело чуть не разваливалось от дрожи. Я потерял сознание.
Когда я вновь открыл глаза, я все еще лежал, скорчившись на холодном полу.
Я принял сидячее положение; зал плыл перед глазами в чередующихся приливах света и тьмы. В груди болело, беспощадная дрожь по-прежнему сотрясала мое тело. Я поднялся и, полусогнутый, потащился в комнату брата. Кашель раздирал мне горло, когда я запнулся об пол напротив его кровати.
Сол был там и выглядел изнуренным. Он был небрит, и темная, похожая на проволоку, поросль на щеках напоминала отвратительную опухоль. Рот открыт, звуки изматывающей дремоты исторгались оттуда, гладкая и белая грудная клетка поднималась и опускалась от мелких вдохов и выдохов.
Он не шевельнулся, когда я слабо потряс его плечо. Я назвал его по имени и был потрясен хриплым, резким звучанием собственного голоса. Я повторил имя, он с ворчанием шевельнулся и открыл один глаз, чтобы взглянуть на меня.
— Я болен, — пробормотал я, — Сол, я болен. Он повернулся на бок, спиной ко мне. Болезненный всхлип сотрясал мое горло.
— Сол!
Он, казалось, дернулся всем телом, затем его руки, вытянутые вдоль, сжались в костистые белые кулаки.
— Убирайся отсюда! — заорал он. — Оставь меня в покое, иначе я убью тебя!
Его нагоняющие страх слова отбросили меня от кровати, от того места, где я стоял, онемело глядя на него. Дыхание разрывало мое горло. И я услышал, как он жалобно бормочет себе под нос:
— Почему день длится так долго?
Тут я задохнулся от кашля, моя грудь заболела от пламенной боли, я поплелся в свою комнату и заполз на кровать, двигаясь наподобие старика. Я опустился спиной на подушку, натянул одеяла и лежал так, дрожащий и немощный.
Так я проспал весь день, урывками, ибо сон перемежался с приступами резкой боли. Я не в состоянии был подняться, чтобы поесть и попить. Я мог только лежать, дрожа и всхлипывая. Я чувствовал себя раздавленным жестокостью Сола ко мне, в той же степени, что и физическими страданиями. Боль была столь же, до чрезвычайности, жестока. Настолько, что во время одного из приступов кашля я заплакал, как ребенок, колотя по матрасу слабыми, неловкими кулаками и в исступлении стуча ногами.
Все же, я думаю, и тогда я плакал из-за большего, чем боль. Я плакал потому, что единственный брат не любит меня.
Казалось, та ночь пришла скорее, чем приходила какая бы то ни было ночь в моей памяти. Я одиноко лежал в темноте, молясь онемелыми губами, чтобы ему не причинили никакого вреда.
Я немного поспал и затем, внезапно проснувшись, уставился на свет, льющийся из-под двери. В ушах раздавался высокий гул. В тот момент я понял, что Сол все еще любит меня, но этот дом разрушает его любовь.
И тогда пришло решение. В отчаяньи я обрел поразительное мужество. Я с трудом поднялся на ноги и тут же зашатался от головокружения, перед глазами запрыгали черные точки. Но я надел халат и шлепанцы, добрался до двери и распахнул ее.
Почему все происходило так, а не иначе, сказать не могу. Я не знаю этого. Возможно, прилив смелости был причиной того, что черная преграда в зале растаяла. Дом сотрясался от вибрации и гудения. И тем не менее, они словно уменьшались, когда я спускался по лестнице, и голубой свет в гостиной неожиданно исчез, и я услышал оттуда громкое и неистовое грохотанье.
Когда я вошел, в комнате было все, как обычно. На каминной полке горела свеча. Но мои глаза были обращены в центр гостиной.
Там стоял Сол, наполовину обнаженный и неподвижный. Тело его застыло в каком-то танцевальном па, глаза были устремлены на портрет.
Я резко произнес его имя. Глаза мигнули, и он медленно повернул ко мне голову. Похоже, мое присутствие здесь показалось ему непостижимым, потому что взгляд его метнулся по комнате, и он закричал в отчаяньи:
— Уходи! Уходи!
Я повторил его имя, и он перестал озираться по сторонам, впившись в меня взглядом. Его осунувшееся лицо, безжалостно заштрихованное мерцающим светом свечи, было лицом лунатика. Он заскрежетал зубами и двинулся ко мне.
— Я убью тебя, — говорил он нараспев. — Я убью тебя.
Я попятился.
— Сол, ты не в себе. Ты не...
Я не мог продолжать — он накинулся на меня, вытянув руки, будто собирался вцепиться мне в горло. Я попытался шагнуть в сторону, но он ухватился за мой халат и подтащил меня к себе.
Мы стали бороться. Я умолял его очнуться от ужасных чар, под влиянием которых он находился, а он задыхался и скрежетал зубами. Голова моя моталась из стороны в сторону, и я видел, как чудовищные тени сгущаются по стенам.
Хватка Сола не была его хваткой. Я всегда был сильнее его, но в тот момент руки его походили на холодное железо. Я начал задыхаться, и лицо его стало расплываться перед глазами. Я потерял равновесие, и мы рухнули на пол. Щекой я чувствовал колючий коврик, ледяные руки Сола сомкнулись на моем горле.
Потом моя рука наткнулась на что-то холодное и твердое. Я понял, что это поднос, который я уронил прошлой ночью. Я схватил его и, понимая, что Сол не в своем уме и собирается меня убить, со всей силой ударил брата по голове.
Металлический поднос был тяжелым, и Сол растянулся на полу, как мертвый, руки его соскользнули с моего придушенного горла. Я с трудом приподнялся и, ловя ртом воздух, посмотрел на брата.
Кровь струилась из глубокой раны на лбу, куда врезался край подноса.
— Сол! — закричал я, ужаснувшись тому, что совершил.
Обезумев, я вскочил и понесся к передней двери. Когда я настежь распахнул ее, то увидел человека, идущего вдоль улицы. Я подбежал к балюстраде крыльца и позвал его.
— Помогите! — кричал я. — Вызовите «скорую»!
Мужчина пошатнулся и глянул на меня, сраженный испугом.
— Ради бога! — умолял я. — Мой брат разбил голову! Пожалуйста, вызовите «скорую»!
Довольно долго он смотрел на меня с раскрытым ртом, затем бросился бежать по улице. Я кричал ему вслед, но он не останавливался. Я был уверен, что он не сделает того, о чем его просили.
Когда я вернулся назад, я увидел в зеркале на стене зала свое бескровное лицо и тут же понял, что, должно быть, до смерти перепугал его. Я опять почувствовал слабость и страх, прилив силы закончился. В горле пересохло и саднило, желудок был на пределе. Я едва добрался в гостиную на трясущихся ногах-подпорках.
Я попытался поднять Сола на кушетку, но неподвижное тело оказалось для меня слишком тяжелым, и я опустился возле него на колени. Будто переломившись пополам, я резко упал вперед. Единственный звук, который я слышал, — мое хриплое дыхание. Моя левая рука рассеянно гладила волосы Сола, из глаз струились тихие слезы.
Не знаю, сколько это длилось, прежде чем воздух опять задрожал, будто бы для того, чтобы напомнить — еще ничего не кончилось.
Я все лежал, скорчившись, как мертвец, мозг был почти парализован. Я слышал удары собственного сердца, как ход старых часов в моей груди, маятник с тупыми концами ударял в мои ребра безжизненным ритмом. Часы на каминной полке, мое сердце и непрекращающаяся пульсация — все звуки сливались в один чудовищный удар, который становился частью меня, становился мной. Я чувствовал, что погружаюсь все глубже и глубже, так тонущий беспомощно уходит в бездну безмолвных вод.
Тут мне показалось, что я слышу в комнате перестук каблуков, шуршание юбок и вдалеке приглушенный женский смех.
Я резко поднял голову.
В дверях стояла фигура в белом.
Она начала приближаться ко мне и, со сдавленным криком, я привстал только затем, чтобы рухнуть во тьму.
VI
То, что я видел, было не привидением, а врачом из больницы. Мужчина, к которому я обратился на улице, сделал все, о чем я его попросил. Это даст некоторое представление о том, в каком состоянии я пребывал, когда обнаружил, что не слышал ни звона колокольчика у наружной двери, ни грома кулака, барабанившего в полуоткрытую дверь. Я убежден: если бы дверь не оказалась открытой, сейчас я был бы уже мертв.
Они забрали Сола в больницу, чтобы позаботиться о его голове. Со мной не было ничего страшного, только нервное истощение, — я остался в доме. Я хотел отправиться с Солом, но мне сказали, что больница переполнена и мне лучше оставаться в собственной постели.
Я долго спал и на следующий день поднялся около одиннадцати. Я сошел вниз и плотно позавтракал, затем возвратился в свою комнату, проспал еще несколько часов. Около двух я опять поел. Я намеревался оставить дом задолго до наступления темноты, чтобы быть уверенным, что со мной больше ничего не случится. Можно снять комнату в гостинице. Несомненно, нам придется оставить это место, заплатили мы за него или нет. Я предвидел, что будут определенные затруднения с Солом, но твердо настроился настоять на своем.
Я оделся и вышел из комнаты, неся небольшую сумку с самым необходимым. Было около пяти, день почти закончился, и я торопливо спустился вниз, не желая задерживаться в доме. Сойдя по лестнице, я пересек прихожую и взялся за дверную ручку.
Дверь не открывалась.
Сначала я не позволил себе в это поверить. Я стоял там, дергая за ручку изо всех сил, борясь с холодным оцепенением, охватившим мое тело. Затем я бросил сумку и надавил на дверную ручку обеими руками, но безрезультатно. Дверь была столь же надежно затворена, как дверца буфета на кухне.
Я порывисто повернулся и побежал в гостиную, но окна были прочно заклинены в своих рамах. Я оглядел комнату, хныча при этом словно ребенок, чувствуя невыразимую ненависть к себе, опять оказавшемуся в ловушке. Я громко выругался, и в тот же миг холодный ветер сорвал с моей головы шляпу и швырнул ее на пол.
Трясущимися руками я закрыл глаза и стоял, жестоко дрожа, боясь того, что может произойти в любую секунду. Сердце колотилось в грудной клетке. Казалось, стало намного холоднее, и я вновь услышал странный гул, который исходил словно из другого мира. Он представлялся мне смехом, смехом, издевающимся над моими жалкими, беспомощными попытками убежать.
Затем, так же внезапно, я вспомнил Сола, вспомнил, что он нуждается во мне, убрал руки с глаз и громко закричал:
— Ничто в этом доме не способно причинить мне вреда!
Звук неожиданно прекратился, и это добавило мне смелости. Будто моя воля бросила вызов темным силам, обитающим тут, возможно, даже уничтожила их. Если бы я пошел наверх, если бы уснул в постели Сола, тогда, быть может, я смог бы узнать, что он чувствовал, и как-то помочь ему.
Мне доставало уверенности и желания устоять, и ни на мгновение я не подумал, что мысли мои могут принадлежать не мне.
Перепрыгивая через ступеньки, я быстро взбежал по лестнице и ринулся в комнату брата. Там я снял пальто и костюм, ослабил узел галстука и воротничок и сел на кровать. Потом, какое-то время спустя, я лег и уставился вверх, на темнеющий потолок. Я старался держать глаза открытыми, но, утомленный, все же скоро уснул.
Показалось, что прошел всего миг. Я совсем проснулся, в теле приятно покалывало. Мне и в голову не приходило, насколько это необыкновенно. Темнота будто ожила. Она мерцала перед глазами, пока я лежал там, распаленный, сладострастный, хотя едва ли к тому был какой-либо очевидный повод.
Я прошептал имя Сола. И тут же мысль о нем исчезла, словно невидимые пальцы вырвали ее из моего мозга.
Я помню, что ворочался и смеялся — поведение более чем странное, если и не вовсе непристойное для личности с моими наклонностями. Подушка под моей щекой была как шелковая, и сознание мое стало меркнуть. Темнота растекалась по мне, словно теплый сироп, успокаивая тело и мысли. Я бессвязно бормотал, чувствуя себя так, словно вся энергия из моих мускулов ушла, я был тяжел, как камень, засыпая от восхитительного изнурения.
Уже почти забывшись, я вдруг почувствовал в комнате чужое присутствие. И странно, что оно было не только знакомо мне, но я не испытывал никакого страха. Лишь необъяснимое чувство томного ожидания.
Затем она подошла ко мне, девушка с портрета.
Я видел голубоватый туман, клубившийся вокруг нее, всего мгновение, потому что он быстро исчез, и в моих руках оказалось теплое и трепещущее тело. Я помню только возбуждение и отвращение, смешавшиеся, всеохватывающие, и еще ощущение ужасной, всепобеждающей прожорливости. Я висел, заключенный в облако противоречивости; душу и тело разъедало неестественное желание. И сначала про себя, а потом вслух, будто эхо, я вновь и вновь повторял имя.
Кларисса.
Как я смогу оценить те болезненно-эротические мгновения, проведенные с ней? Чувство времени исчезло. Вязкое головокружение охватило меня. Я пытался бороться с ним, но без всякого успеха. Я был пожран, так же, как брат мой, Сол, пожран был этим непотребством, явившимся из могилы ночи.
Наконец, каким-то непостижимым образом, мы были уже не в постели, мы находились внизу, кружась по гостиной, танцуя неистово, прижавшись друг к другу. Музыки не было, был только непрекращающийся, ритмический звук, который я слышал в предыдущие ночи. Однако теперь он казался мне музыкой. Я кружил по гостиной, держа в своих руках призрак давно умершей женщины, завороженный ее ошеломляющей красотой, и в то же время ее неудержимый голод внушал мне отвращение.
Раз я на секунду прикрыл глаза и ощутил ужасающий холод, растекающийся внутри меня. Но когда я снова открыл глаза, я опять был счастлив. Счастлив? Едва ли. Скорее, загипнотизированный, вялый мозг мой был неспособен освободить меня от этого наваждения.
Танец длился и длился. Комната заполнилась парами. Я уверен в этом, и тем не менее не запомнил ни их одежд, ни фигур. Помню только их лица, белые и сияющие, их глаза, пустые и безжизненные, и рты, разверстые, похожие на темные, бескровные раны.
По кругу, по кругу. Потом мужчина с большим подносом возник под сводчатой аркой, ведущей в коридор.
1 2 3
Поиск книг  2500 книг фантастики  4500 книг фэнтези  500 рассказов  Цитаты и афоризмы о фантастике