фэнтези - это отражение глобализации по-британски, а научная фантастика - это отражение глбализации по-американски
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


«Прекрати! — приказала она. — Что за черные мысли!» Раф не раз предупреждал ее, чтобы она не смела так о себе думать. И Лизл пытается. Но это вошло в привычку. А от старых привычек отделываться нелегко.
«Как была занудой математичкой, так ей и останешься». К чему пожилой грымзе вроде нее путаться с молодым парнем вроде Рафа Лосмары? Красавец, умница — что такой мужчина мог в ней найти?
И все-таки он в ней что-то нашел. Кажется, нашел. Вот уже почти месяц они составляют предмет всеобщего интереса в кампусе. Они очень старались сохранить тайну, чтоб кампусу не было до них дела, но скрыть столь близкие, как у них, отношения в таком тесном мирке невозможно. Лизл уверена, что, завидев их вдвоем в городе, некоторые коллеги с факультета со своими супругами цокают языком и покачивают головами, но никто не советовал ей одуматься и развязаться с ним. Ей точно известно, что, если бы Раф готовился к защите на ее факультете, дело выглядело бы совсем иначе. Тогда их отношения вылились бы в скандальный конфликт, и нечего сомневаться, что Гарольд Мастерсон, декан математического факультета, обрушил бы на нее громы и молнии. Но поскольку работой Рафа руководил факультет психологии, их связь терпят глядят на них не столько с презрением, сколько с удивлением и любопытством.
«Давайте глядите, — с усмешкой сказала она. — Вам — свое, мне — свое».
Но действительно ли она получила свое? Или просто обманывает себя?
Она любит его. Она этого не хотела. Она не хотела вновь оказаться в этом уязвимом положении, но ничего не смогла поделать. И ничего не может поделать, только гадать, как он к ней относится. Морочит ее, играет с ней?
Лизл помедлила, постояла перед дверью Рафа, не обнаруживая своего присутствия. Он так молод — нельзя упускать этот факт из виду. Не наскучила ли она ему? Способна ли по-настоящему удовлетворить его? Есть с ним сейчас там кто-нибудь?
Существует лишь один способ проверить.
Сделав глубокий вдох, Лизл постучала. И стала ждать. Никто к двери не подходил. Попробовала еще раз — безрезультатно. Может, его нет дома. А может, не отвечает, потому что...
Лучше не знать.
Но когда Лизл повернула назад, дверь отворилась и вышел Раф с мокрыми волосами и банным полотенцем вокруг пояса. Он был искренне удивлен.
— Лизл! Мне послышался стук в дверь, но я и не думал...
— Если... если я не вовремя...
— Нет! Вовсе нет! Заходи! Ничего не случилось?
Белизна его квартиры неизменно поражала ее — стены, мебель, ковры, рамы картин и большая часть самих живописных полотен — все было белым.
— Нет, — сказала она, входя. — Почему ты спрашиваешь? — Дело в том, что это совсем на тебя не похоже.
Она чувствовала, как самоуверенность ее испаряется.
— Извини. Я должна была позвонить.
— Не смеши меня. Это просто великолепно!
— Ты правда рад меня видеть?
— А ты не догадываешься?
Она бросила взгляд на полотенце и увидела, как оно встает торчком спереди. Она заулыбалась и воспрянула духом. Это для нее. Все для нее. Лизл нерешительно потянулась и распутала узел, завязанный сзади. Полотенце упало.
Да. Для нее. Только для нее.
Она нежно поцарапала его ноготками и опустилась перед ним на колени.
— Я этого не заслуживаю, — пробормотала Лизл.
— Чего не заслуживаешь? — прошептал Раф ей в ухо.
Она вздохнула. Она пребывает сейчас в таком покое и счастье, что чуть не плачет. Изнеможение после любви почти столь же сладостно, как сама любовь. Чтобы мне было так хорошо.
— Не говори этого, — велел он. — Никогда не говори, что не заслуживаешь, чтобы тебе было хорошо. Они лежали бок о бок, соприкасаясь телами, на белой королевских размеров кровати. Заходящее солнце било в окна, заливая бледную комнату золотисто-красным светом.
— Хочешь, я опущу шторы? — спросил Раф.
Лизл рассмеялась.
— Несколько поздновато, тебе не кажется? Если кто-то подсматривал, он уже все увидел.
— Об этом можешь не беспокоиться.
Действительно. Спальня Рафа располагается на втором этаже. Других окон с постели не видно.
Сперва Лизл стыдилась заниматься любовью днем или при свете, особенно когда была толстушкой. Она предпочитала скрывать лишние телеса в темноте. Но теперь, когда она кое-что сбросила, ей стало все равно. В сущности, даже приятно демонстрировать новую стройную фигуру.
— Ты еще похудела, — заметил он, проводя рукой по ее бедру.
— Тебе нравится?
— Ты мне нравишься в любом виде. Гораздо важнее, нравится ли тебе самой худеть.
— Очень!
— Тогда это решает дело. Я за все, что позволяет тебе думать о себе лучше.
— А я за все, что позволит тебе смотреть на меня с тем же удовольствием, с каким смотрю на тебя я.
Лизл нравится смотреть на Рафа. Он говорит, что его мать — француженка, а отец — испанец. Внешностью Раф больше напоминает испанца — почти черные волосы, легкие круги под глазами, радужка темно-карих глаз, таких темных, что они тоже кажутся почти черными. Гладкая кожа цвета кофе с молоком, чистая, без единого пятнышка. Даже обидно. Идеальная кожа для женщины. Хотелось бы ей иметь такую кожу.
Но в его сексуальном поведении не было ничего женственного. Лизл занималась любовью только с одним мужчиной в жизни — с Брайаном, которого она, опираясь на свой небогатый опыт, считала хорошим любовником. После первой ночи с Рафом она поняла, до чего небогатым был этот опыт. Должно быть, в старом расхожем представлении о любовниках латинских кровей есть доля правды.
Он прижался лицом к ее груди.
— Ты — Высшая. Ты заслуживаешь того, чтобы гордиться собой. А не позволять кучке копошащихся вокруг ничтожеств диктовать тебе, что о себе думать.
«Высшие» — так Раф назвал Творцов, когда развивал эту тему после «Метрополиса» в таверне «Хайди», но тогда сделал это для простоту. «Высшие, — говорил он ей, — уникальные люди, как простые числа, которые делятся только на единицу или на себя самое». Это его любимая тема. Она никогда ему не надоедает. Он всегда приводит примеры. Послушав несколько недель, Лизл начинает убеждаться, что тут есть какой-то смысл.
— Я не Высшая, — возразила она. — Что я такого сделала? Раф — Высший, не может быть никаких сомнений. Homo superiorво всех отношениях. Но Лизл? Никаких шансов.
Пока ничего, но еще сделаешь. Я это в тебе чувствую. Давай вернемся к твоему замечанию о том, что ты чего-то не заслуживаешь. Чего ты не заслуживаешь? И почему?
— Тебе не кажется... — начала она и замолчала, когда он прикусил ей сосок и по той стороне ее тела снова забегали мурашки, — что человек должен совершить что-то особенное, чтобы чувствовать себя таким счастливым и довольным? Это было бы совершенно справедливо.
Раф поднял голову и посмотрел ей в глаза.
— Ты заслуживаешь всего самого лучшего, — провозгласил он. — Как я уже сказал, ты — Высшая. А после той жизни, которую вела до сих пор, после всего, чего натерпелась, ты еще долго будешь заслуживать некоторого удовольствия.
— Не так уж плоха была моя жизнь.
Раф перевернулся на спину и уставился в потолок.
— Разумеется. Ну конечно. Всю жизнь валиться с ног под ударами и пинками людей, которые должны были поддерживать тебя и заставлять двигаться дальше. И утверждать, что эта жизнь «не так уж плоха».
— Откуда ты столько знаешь про мою жизнь?
— Я знаю то, что ты рассказывала. Об остальном могу догадаться.
Лизл приподнялась на локте и взглянула на него сверху вниз.
— Ладно, догадливый, поведай-ка мне обо мне.
— Хорошо. Скажи, прав я или нет: твоим родителям ни когда не нравилось то, что ты делала.
— Не прав. Они...
Раф перебил ее:
— Они всегда строго судили тебя, правда? Хотя за все время учебы в начальной и средней школе ты получала только высшие баллы. Так?
— Так, но...
— Могу поспорить, твоя работа заняла первое место на научном конкурсе, так? Хотя ты целиком сделала ее сама. Без какой бы то ни было помощи родителей, — у которых всегда находились занятия поинтересней, — ты побила всех остальных, чьи отцы, братья и дяди, — которым, кстати, тоже было чем заняться, — сделали за них почти все. А что сказали твои родители, когда ты пришла домой и предъявила им голубую ленточку? Могу поспорить, вот что: «Очень мило, дорогая, а ты уже договорилась, с кем пойдешь на выпускной вечер?» Я не угадал? Она рассмеялась. — О Боже! Откуда ты знаешь?
— Могу поспорить, мать всегда приставала к тебе: «Брось книжку, встань, пойди куда-нибудь, погуляй с мальчиками!»
— Да, правда! Правда! — Это просто сверхъестественно.
— Ты можешь сформулировать одну фразу, которая лучше всего отразила бы отношение матери к тебе за все время, пока ты росла?
— М-м-м... Я не знаю...
— Позволь предположить: «Что с тобой происходит?»
Эта фраза пронзила ее. Так и есть. Господи, сколько раз приходилось ей это слышать! Она кивнула
— Откуда...
— Твоя мать никогда, ни единого раза не сказала тебе доброго слова. Могу поспорить. Подлая сучка, которая не могла заставить себя выговорить, что ты хорошо выглядишь, не потрудилась завоевать твое доверие. Родители тебе внушали: «Ты, конечно, ребенок с головой, но что толку? Почему ты не ходишь на свидания? Почему бы тебе не одеться по моде? Почему у тебя нет друзей?»
Лизл уже чувствовала себя не так хорошо. Это уже задевало за живое.
— Ладно, Раф. Хватит.
Но Раф еще не закончил.
— А когда ничего не говорили и ничего не делали, тебя валило с ног то, что они ничего не говорят и не делают. Ни когда не ходят на родительские собрания, чтобы послушать что говорят о тебе учителя. Могу поспорить, они никогда не бывали на конкурсах, чтоб посмотреть, как твои работы одерживают победу над всеми прочими.
— Довольно, Раф.
— Но где-то по дороге, к концу игры, отец вдруг поверил в тебя, могу поспорить. Пока ты росла, он все время боялся, как бы дочь не превратилась в ученого сухаря и не осталась навсегда прикованной к дому. Потом кто-то ему сообщил, что заработанные тобой баллы позволяют считать тебя первоклассным кандидатом в ученые и получить бесплатное образование в одном из университетов штата. И он прозрел! Он вдруг обрел религию и стал ревностным почитателем Лизл.
Ей становилось очень больно.
— Прекрати, Раф. Я серьезно.
— Впервые в жизни он вдруг стал хвастаться своей дочкой, которая отправится в университет за большими баксами и вернет ему кое-какие деньжата, потраченные на нее за все эти годы.
— Заткнись!
Это была правда. Абсолютная правда. Она понимала это тогда, она все время это знала, но никогда не осмеливалась взглянуть правде в лицо. Эта правда ранила ее так, что она похоронила ее глубоко в темной бездне. А теперь Раф ее выкопал и тычет ей в нос. Зачем?
Раф улыбался.
— И папочка вдруг встал навытяжку перед своим чудным маленьким талончиком на академический кусок мяса!
— Черт тебя побери!
Она замахнулась кулаком. Он не шелохнулся, не попытался перехватить руку и отвести удар. Она почувствовала, как костяшки пальцев ударились о его грудь, и увидела, как он поморщился.
— Да он просто скот! — заявил Раф.
Она снова ударила его. Сильней. Он снова стерпел.
— Он выкачал из тебя уважение к самой себе, как пьяница, высасывающий из бутылки пиво! И что же ты сделала? Попалась в колледже на крючок к такому же точно скоту. Славный старина Брайан! Он предлагал, ты соглашалась. Он разрешил тебе содержать его во время учебы в медицинской школе, а потом натянул тебе нос с первой хорошенькой сестричкой, которая подарила ему улыбку!
Теперь Лизл почти ослепла от ярости. Зачем он это делает? Она поднялась на колени и принялась бить, царапать, душить его. Она не могла с собой справиться. Она ненавидела его.
— Будь ты проклят!
Но Раф не останавливался.
— Они все ругали тебя! А знаешь почему? Потому что — Высшая. А ничтожества, которые растили и воспитывали тебя, ненавидят Высших. Хуже того — ты женщина. Женщина, которая смеет быть умной! Которая смеет мыслить! Как ты смеешь мыслить? Ты не смеешь быть лучше их! Если ты не мужчина. И даже тогда ты не смеешь быть намного лучше их!
Лизл все била, царапала, душила. Раф вздрагивал при каждом ударе, но сносил все.
— Давай, — сказал он, сбавив тон, — выплескивай, я твоя мать. Я — твой отец. Я — твой бывший муж. Вымести на мне все это дерьмо. Выливай все!
Гнев Лизл вдруг рассеялся, словно дым на ветру. Она продолжала колотить Рафа, но удары становились все реже, утрачивали прежнюю силу. Она начала всхлипывать.
— Как можешь ты говорить такие вещи?
— Это правда.
Лизл задохнулась, увидев царапины, рубцы и синяки на его груди.
«Это я сделала?»
— О, Раф! Прости меня! Тебе больно?
Он опустил взгляд ниже и улыбнулся.
— Нет, как видишь.
Лизл проследила за его взглядом и охнула от удивления. Он вновь возбудился. Очень сильно. Она позволила ему взвалить на себя ее тело. Он осушал поцелуями ее слезы, она оседлала его, потом его плоть без труда вошла в нее. Она вздыхала, взбудораженные чувства слабели и расплывались в смутном наслаждении от того, что он так глубоко сливается с ней. Лизл не могла бы с уверенностью сказать, но ей показалось, что плоть его стала больше и крепче, чем когда-либо раньше.
— По-моему, мы хорошо поработали, — заметил Раф, когда Лизл одевалась.
Лизл трясущимися руками натягивала колготки. Она никогда не испытывала ничего подобного этому второму за нынешний день взрыву любовной страсти. Бесчисленные маленькие вспышки наслаждения привели к заключительному взрыву такой силы, что он превратился почти в катаклизм. Она все еще чувствовала слабость.
— Не знаю, как на твой взгляд, а по-моему, поработали просто замечательно. Раф разразился смехом.
— Да я не о сексе! О злобе!
— А кто злится?
— Ты!
Лизл посмотрела на него.
— Раф, я никогда в жизни не была счастливее и довольнее.
— Может быть. — Он сел позади нее на постели и обнял. — Но, заглянув в самую глубь души, куда ты, кроме самой себя, никого не пускаешь, опять придешь к выводу, что на самом деле этого не заслуживаешь, и начнешь убеждать себя, что так дальше продолжаться не может. Я прав?
Лизл сглотнула. Прав. Абсолютно прав. Но она не собирается признаваться ему в этом.
— Лизл, ты уже говоришь себе это, да?
Она кивнула.
— И не хочешь так думать. — Это был не вопрос.
На глазах ее выступили слезы.
— Не хочу.
— Это злит тебя, да?
— Я ненавижу эти мысли.
— Хорошо, — сказал Раф. — Вот к чему мы пришли. Ты «ненавидишь». Вот в чем дело, Лизл, — в злобе. Она мучает тебя. Она кипит в тебе.
— Это не так.
— Нет, так. Ты очень надежно запрятала ее под своей безмятежной оболочкой и даже сама не знаешь, что она там кипит. А я знаю.
— Да неужели? — Всезнайство психолога-аспиранта начинало ее раздражать. — Откуда?
— Из недавнего опыта, — пояснил он, — полученного часа полтора назад.
Она взглянула на его грудь. Повреждения, которые она нанесла, — царапины, рубцы, синяки, — почти полностью исчезли. Лизл провела пальцами по гладкой коже.
— Как...
— Я быстро исцеляюсь, — небрежно ответил он, натягивая футболку.
— Но я тебя ранила! — Она подавила рыдание. — Господи Иисусе! Прости меня!
— Все в порядке. Ничего страшного. Забудь об этом.
— Как можно об этом забыть?
Она испугалась самой себя.
Возможно, Раф прав. Теперь, подумав, она обвиняет родителей, умудрившихся опорочить все, что ее интересовало, и лишить уважения к себе. А Брайан — Бог свидетель, у нее хватит причин ненавидеть своего бывшего мужа.
Клянусь, это никогда не повторится.
Поверь, для меня это совершенно не имеет значения. Собственно говоря, я даже хотел, чтобы ты выместила на мне долю своей злобы. Это полезно для нас обоих. Это еще больше нас сблизит.
Но зачем... зачем тебе все это нужно?
Затем, что я люблю тебя.
Она почувствовала, как зашлось сердце. Он впервые сказал это. Она обняла его и притянула к себе.
— Правда?
— Конечно. Разве не видишь? Не знаю, что и сказать. Я совсем сбита с толку. Давай договоримся. Нам надо найти способ очистить тебя от всей этой злобы.
— Но как?
— Пока не знаю. Впрочем, кое-какие соображения есть. Можешь на это рассчитывать.
Мальчик в десять лет
8 декабря 1978
Две патрульные машины и «скорая помощь» на подъездной дорожке. Кэрол стремительно рванулась вперед, к своему дому, на фасаде которого играл калейдоскоп красных и синих бликов от мигалок.
Это был не просто дом. Трехэтажный особняк. Некогда составлявший гордость и радость руководителя нефтяной компании, с бассейном, с освещенными теннисными кортами, даже с лифтом из винного погреба до третьего этажа. Они купили его прошлой зимой. За пять лет, с тех пор как он начал распоряжаться наследством, Джимми увеличил их чистый доход до двадцати пяти миллионов долларов. Он больше не видел необходимости оставаться в арканзасской глуши, и они переехали сюда, в пригород Хьюстона.
— Что случилось? — крикнула Кэрол, хватая за руку первого попавшегося полисмена.
— Вы — мать? — спросил он.
— О Боже мой! Джимми! Что с Джимми?
От шока проснулся затаившийся в душе страх. Джимми такой выдержанный, такой независимый и самостоятельный, трудно представить, что с ним что-то может случиться. Он кажется практически неуязвимым.
— Ваш парнишка, — сказал коп, — с ним все в полном порядке. Но его дед... — Он мрачно покачал головой.
— Иона? Что произошло?
— Мы точно не знаем. Он был в шахте лифта. Неизвестно, как там оказался. Как бы то ни было, его придавило, когда кабина шла вниз.
— О Господи!
Она оттолкнула полисмена, побежала к открытой парадной двери, остановилась, завидев санитаров «скорой», толкавших носилки на колесах. На носилках покоилось почерневшее тело. Из распоротого бока хлестала кровь.
Кэрол зажала рукой рот, чтобы не закричать. У нее были с Ионой свои разногласия, не раз ей хотелось, чтобы он собрал вещички и убрался восвояси. Но такое!
Она пробралась мимо носилок и вошла в дом. В последнее время что-то происходило между Ионой и Джимми. За последний год или около того прежнее преклонение и почти рабская преданность Ионы претерпели странную трансформацию. Он стал вести себя вызывающе, чуть ли не угрожающе.
— Джимми!
Она приметила его невысокую легкую фигурку, кажущуюся еще меньше рядом с двумя полисменами по бокам. Ей хотелось подбежать к нему и обнять, но она знала, что он оттолкнет ее. Всякое проявление чувств ненавистно ему
— Привет, мама, — тихо проговорил он.
— Славный у вас парнишка, — сказал один из копов, взъерошив темные волосы мальчика. Одна только Кэрол видела каким взглядом смерил его Джимми. — Не растерялся и позвонил нам сразу же, как увидел, что произошло. Плохо, что мы вовремя не подоспели.
— Да — сказал Джимми, медленно качнув головой. — Наверно, он очень долго был в ужасной агонии. Если бы только я нашел его пораньше.
Но в глазах не отражалась скорбь, звучавшая в голосе.
— Что случилось, Джимми? — спросила Кэрол, когда уехали полиция и «скорая».
— С Ионой произошел несчастный случай, — вежливо объяснил Джимми.
— Почему с ним произошел несчастный случай?
— Он совершил ошибку.
— Не похоже, чтобы Иона совершал ошибки.
— Он совершил серьезную ошибку. Он был здесь, чтобы охранять меня. Но он начал думать, что он и я — это одно и то же.
Пока Кэрол сковывал ледяной ужас, Джимми повернулся и ушел.
Декабрь
Глава 7
Лизл только закончила надписывать последний конверт с приглашением на рождественскую вечеринку, как зазвонил телефон.
— Как поживает мое любимое Высшее существо? — произнес Раф.
Ее обдало волной тепла от звука его голоса.
— Ничего. Радуюсь, что почти покончила с этими приглашениями.
— Не желаешь заняться рождественскими покупками?
Лизл призадумалась. Декабрь только начался. Список людей, которым надо делать подарки, был у нее невелик, и обычно она тянула до последней минуты. Нарочно. Ей казалось, что переживания и мучения, связанные с покупками в последний момент, — толпы народу, забитые автостоянки, вполне реальные страхи и опасения, что все стоящее уже раскуплено, — вносят некий пикантный оттенок в рождественские праздники.
Но сейчас это означает не просто беготню по магазинам. Это означает возможность провести день с Рафом. Они были вместе почти каждую ночь. Но в дневное время встречались редко. Он занят учебой, у нее лекции и статья для Пало-Альто.
— Конечно. Когда?
— Заеду за тобой через полчасика.
— Тогда я собираюсь.
Запечатывая приглашения, Лизл еще раз сверялась со списком, чтобы удостовериться, что никого не пропустила, и вдруг вспомнила про Уилла. Он в списке отсутствовал, ибо звать его бесполезно, но она, черт возьми, хочет видеть его на своей вечеринке. Зачем же предоставлять ему шанс так легко увильнуть, не посылая приглашения? Она быстро надписала еще один последний конверт, добавила личную приписку для Уилла и сунула всю пачку в сумочку. Потом поспешила одеться.
Вспомнила День благодарения, который они с Рафом провели вместе.
Впервые в жизни Лизл не присутствовала у родителей на традиционном обеде с индейкой. И благодарить за это надо Рафа. Одним из следствий того случая, когда она избила его, стало для нее глубокое переосмысление своего детства. Она начала лучше понимать родителей, увидела их в новом свете, и ей не понравилось то, что она увидела. Так что, не слишком переживая, позвонила им, извинилась и объяснила, что в этом году приехать не сможет. Они все прекрасно поняли. Пожалуй, она предпочла бы не встретить столь полного понимания.
Раф признался, что не имеет особого опыта в праздновании Дня благодарения. Его отец-испанец и мать-француженка никогда не отмечали этот праздник. Но он, считая себя полноценным американцем, желает отныне следовать традиции. Поэтому Лизл приготовила индюшачью грудку со всеми обычными причиндалами. За вечер они выпили две бутылки рислинга и пережили еще один припадок болезненной любовной страсти.
Их совместное времяпрепровождение становилось несколько странным. Сначала Раф был нежным и любящим, потом начинал копаться в ее прошлом. Ему были известны все слабые точки в ее броне, все самые чувствительные уголки в ее душе. Он анализировал и провоцировал до тех пор, пока не приводил ее в ярость. А потом они занимались любовью. Она мучилась и стыдилась, набрасываясь на него с кулаками. Но он сам толкал ее на насилие, похоже, желал этого, и она вынуждена признать, что в результате происходит какое-то очищение.
Странные отношения, но ей не хочется их прерывать. Раф говорит, что любит ее, и Лизл ему верит. Несмотря на занудные сомнения, несмотря на тихий настойчивый внутренний голос, который не переставал нашептывать: «Смотри, он скоро ранит тебя», она чувствовала, что глубоко интересует его. Что ей и требовалось. Медленно и неуклонно Раф заполнял в ее душе пустоту, вакуум, о котором она до сих пор имела самое смутное представление. Ее подстегивал его ум, согревало его сердце, наслаждало его тело. И теперь, когда она ощущала себя полноценной, даже мысль о том, чтобы снова впасть в это опустошение, казалась невыносимой.
— Куда едем? — спросила Лизл, скользнув на переднее сиденье «мазерати» Рафа.
— В центр, — сказал он, наклоняясь и целуя ее в губы. На нем были серые шерстяные брюки и бледно-голубая рубашка под кашемировым свитером клюквенного цвета;
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29
Поиск книг  2500 книг фантастики  4500 книг фэнтези  500 рассказов  Цитаты и афоризмы о фантастике