фэнтези - это отражение глобализации по-британски, а научная фантастика - это отражение глбализации по-американски
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Так?
Она кивнула.
– Остаться на Земле. Да?
Еще кивок.
О боже… Я откашлялся.
– Давайте теперь вернемся немного назад. Где вы родились?
– В другом мире.
– То есть ваши отец и мать…
– У меня не было матери. Только два отца. Своего земного отца я никогда не видела. Мне сказали, что он был из Детройта. А отцом с другой стороны был стиллнер, это что-то вроде проводника в поезде… Его имя Сьюкамон… Сьюки – так я звала его. – Она взглянула па меня искоса и вдруг улыбнулась. – Интересная привычка – накручивать волосы на палец.
– Она вас раздражает?
– Наоборот, нравится. Это так по-детски… Можно я буду звать вас Джоном? Или лучше «доктор»?
– Доктор, Джон – как хотите.
Мы снова замолчали, на этот раз надолго. Тишину нарушила Лора:
– Вы, наверное, хотите узнать, почему я выбрала именно вас.
Еще бы. Ясное дело, хочу.
– Я была на вашей лекции «Сны и память». Вы много знаете и способны понять.
– Спасибо.
Она улыбнулась.
– Никогда раньше не слышала, чтобы сны объясняли по аналогии с туалетом, а психоз сравнивали с запором.
– Это моя любимая теория, – пожал я плечами. – Я никогда не мог понять, почему, если сны, по последним данным, так важны для работы памяти, мы так легко их забываем. Ну и предположил – в лекции это было подано в шуточной форме, – что они играют роль оперативной памяти компьютера: делают свое дело, а потом, когда мы выходим из системы, то есть просыпаемся, становятся не нужны и «смываются». Человек не умеет запоминать сны, потому что они выполняют лишь служебные, организующие функции. Вот почему они кажутся нам такими значимыми и при этом неуловимыми, упорядоченными и в то же время непонятными, полными зашифрованных символов. Представьте, что вы пытаетесь понять содержание пьесы, не имея текста, по одним только сценическим ремаркам вроде «занавес открывается, король входит справа, он озабочен, говорит шепотом, зажигает свечу» и так далее. По моей теории, сны – это как раз не текст, а нечто ироде каталога или указателя. Аудитории сравнение понравилось, я был рад, но вряд ли стоит воспринимать его слишком серьезно.
Лора кивнула.
– Мне запомнилась ваша фраза: «Открытый ум – главный признак душевного здоровья». Вот и захотелось проверить, не расходятся ли у вас слова с делом.
Мне нравился ее голос, низкий и звучный. Казалось, он заставлял вибрировать всю ее грудную клетку. В нем было что-то умиротворяющее. И пахло от нее совсем не так, как от других женщин. Духи тут ни при чем. Звучит глупо, но это был скорее запах дикого животного. Но больше всего в ту нашу первую встречу меня поразило ее невероятное хладнокровие, совершенное владение собой. Не отстраненное самодовольство, которое так часто можно наблюдать у настоящих больных, не высокомерие, а некая особенная манера держать себя, свойственная людям, прошедшим через бесконечный страх и унижение. Такая почти сверхъестественная уверенность в себе встречается, говорят, у бывших узников концлагерей: «Хуже, чем было, мне уже не будет». Можно вспомнить и легендарную выдержку американских индейцев. Такова была и Лора.
– Я изо всех сил стараюсь быть открытым, – улыбнулся я.
– Вот и хорошо. Вы согласны на мое условие?
Я думал недолго – не понимал еще тогда, как это будет трудно.
– Конечно.
Помолчав, она встала и решительно стянула с себя блузку. Я оторопел. Лифчика она не носила, груди у нее были полные и загорелые, соски темно-коричневые… и квадратные. Идеальной квадратной формы.
– Лора, не… – От изумления я открыл рот.
– Такого вы никогда не видели. Может быть, это поможет вам скорее поверить.
Это был лишь первый из многих, многих сюрпризов. Потрясение было столь велико, что я выронил сигарету, и она закатилась и щель кресла. Встав на колени, я поспешно отодрал подушку и, обжигая пальцы, принялся вычищать дымящиеся крошки. Такая передышка была даже кстати. Каким выродкам могло прийти в голову сотворить такое с женским телом? Подавив невольную тошноту, я снова устроился в кресле. Лора уже была одета. Я потянулся за пачкой «Салема» и снова закурил. Потом, неловко откашлявшись, спросил:
– Кто это сделал, Лора?
– Никакой операции не было – я такая родилась. Ваши гены имеют фрактальную органическую структуру, а у них похожи на кристаллы. При смешивании получаются самые странные гибриды. Я вас смутила? Извините… – Она лукаво улыбнулась, словно признаваясь, что эксгибиционизм – одна из ее милых странностей. – Я больше не буду.
2
Эти два четких коричневых квадрата на изящной груди стояли потом у меня перед глазами чуть ли не месяц, не давая спать по ночам. Однажды за завтраком я тупо таращился в свой утренний кофе, снова и снова перебирая в памяти невероятные признания своей новой пациентки. Мой мозг отказывался принимать их, как компьютер – незнакомые команды. Стиллнер Сьюки? Складки пространства? Желеобразная атмосфера? Десять измерений? О боже, как же это все понимать?
– Ну вот, опять… – вздохнула Нэнси, выглядывая из кухни. В смысле, «глядишь в чашку». Так всегда бывает, когда я и дома не могу забыть о работе. С Нэнси я жил уже год, она была толковая, хозяйственная и не совсем еще меня бросила.
– Что? – встрепенулся я. – А, извини.
– Ну и кто там у тебя на сей раз?
– Да никто, так… – пожал я плечами. Она продолжала ехидно улыбаться. – Просто пациентка.
– Крепкий орешек? – кивнула Нэнси, поправляя волосы перед зеркалом.
– Слушай… давай лучше не будем об этом, ладно?
– Ладно.
– Спасибо. Да, в общем, ничего особенного.
– Ну и хорошо. – Она стояла и смотрела на меня. Я снова уставился в кружку. – Хорошенькая?
– Очень, – кивнул я и тут же спохватился. Лицо Нэнси было каменным. – На самом деле я не прочь поговорить о ней, но… не могу, понимаешь?
– Не можешь?
Ох. Начинается обычный допрос с пристрастием. Теперь она будет долбить и долбить в одну точку, пока не доберется до самой сути.
– Я заключил договор. Поклялся молчать.
– У вас так принято? А что, если тебе нужно будет обсудить ее проблемы с врачом из больницы?
– У нее нет проблем, – хмыкнул я.
Нэнси наклонилась над столом, зацепила мой указательный палец мизинцем и потянула к себе. Это был единственный оставшийся у нас интимный жест, но я даже не обратил внимания.
– Что с тобой? – обеспокоенно спросила она.
Я поднял голову. Мне и в самом деле нестерпимо хотелось поговорить.
– Тебе приходилось видеть НЛО?
– Зубы заговариваешь? – фыркнула Нэнси.
– Нет. Их видели многие серьезные люди.
Она подозрительно прищурилась. Черт…
– Я совсем не то имел в виду.
Это было мое любимое ругательное словечко – «серьезный». В смысле «сухой», лишенный воображения. Короче, «достало меня твое занудство». Не помню, кто сказал, что те самые качества, за которые влюбляешься в человека, потом начинают выводить из себя.
– Правда, – улыбнулся я, – я не хотел тебя поддеть.
В глазах Нэнси были нежность и беспокойство, которые она редко позволяла себе показывать.
– Что случилось, Джон?
– Когда-нибудь обязательно расскажу. Не сейчас. Она вышла из комнаты. Я снова уставился в чашку. Итак, диагноз… Сьюки. Десятое измерение. Колесо, которое на самом деле трубка. Внутрь и наружу. Наружу и внутрь. М-м… А атмосфера? Зеленоватое желе. Боже мой…
Потом я вспомнил сон. Вернее, кусочек сна. И странное дело, казалось, я видел его не прошлой ночью, а давным-давно, недели или месяцы назад. Насчет порядка событий не поручусь, это могло быть и начало, и конец, помню только шеренгу людей, изнывающих под слепящим светом в какой-то комнате вроде полицейского участка, белые стены и стойкий всепроникающий запах лимонного желе.
– Повернитесь направо! – командует низкий женский голос из скрытого репродуктора.
Мы послушно поворачиваемся. Нас человек десять, все абсолютно голые. Вспоминаю, как стоял вот так же в ряду других с бутылочкой мочи в руке, ожидая своей очереди на обследование, и как наклонялся вместе со всеми, раздвигая ягодицы, чтобы врач проверил, нет ли у кого грыжи. Значит, это призывной участок? Душно, влажно, пол выложен белой плиткой. Мы стоим, прикрывая наготу сложенными ладонями. Ждем.
– Теперь налево! Снова поворот.
– Номер три… шаг вперед!
Пауза. Прищурившись от яркого света, я вглядываюсь туда, откуда исходит голос, но вижу лишь смутные силуэты за темным стеклом на противоположной стене.
– Номер три! – повторяет голос.
Почему-то я решаю, что команда относится ко мне, и неловко выступаю вперед.
– Имя?
– Джон.
– Полное имя!
Черт… Похоже, начал я не слишком удачно.
– Доктор Джон Доннелли.
– Возраст?
– Сорок лет.
– Вероисповедание?
– Атеист.
Не совсем верно. На самом деле я где-то посередине, однако постарался выбрать ближайший вариант.
– Сексуальная ориентация?
– Брюнетки, – ухмыляюсь я, вспомнив цвет лобковых волос Нэнси.
– Стерео или моно? – уточняет женский голос.
К такому вопросу я не готовился, но отвечать что-нибудь надо…
– Моно, – выпаливаю я, немного помявшись. Черт побери, так или иначе, тут пятьдесят на пятьдесят.
– Когда в последний раз занимались сексом? Мучительно вспоминаю: я никогда не был силен в датах. К счастью, у нас с Нэнси это больная тема.
– Какое сегодня число? – спрашиваю я.
– Первый день остатка вашей жизни. – За стеклом слышны смешки.
– Э-э… месяцев пять назад.
– Воевать готовы?
– Нет, спасибо.
Допрашивающие обмениваются чуть слышными репликами, словно кто-то зажимает рукой микрофон. Следует новый вопрос:
– Вы пацифист или просто трус?
– Да, – говорю я, гордый своим ответом.
– Принято, – отвечает голос, на этот раз мужской.
– Ваши кумиры?
– Ван Моррисон… Леннон… Юнг… Монк… Лист…
– Это не фамилия! – вмешивается женский голос.
Она сбила меня с мысли. Я как раз пытался вспомнить еще одного, очень важного, его имя вертелось на языке… такой парень с бородой. Еврей, его еще убили… теперь делают статуи, на открытках печатают. С ягнятами как-то связано… и еще что-то про любовь. Его отец любил его, а мать спала с другим. Черт побери, как досадно… и дернуло же их перебивать!
– И последний вопрос. Подумайте как следует, он с подвохом.
Спасибо, что предупредила. Однако задавать не спешит. Пока жду, начинаю представлять, какая она – там, за стеклом. Почему-то вижу ее обнаженной. У нее прекрасное тело, под стать чарующему голосу. Она тоже смотрит на меня… Опускаю глаза и с ужасом обнаруживаю эрекцию. Спрятаться некуда, прикрыть толком не получается. Последний раз такой казус случился со мной в конце школы, в душе после урока физкультуры. Я всегда стеснялся своего тела, потому что сложен как Бобби Джонс, бывший форвард филадельфийцев, – длинный, тощий и костлявый. Скорее бы выйти из этого света… Чего она ждет?
– Да? – спрашиваю.
– Да? – эхом повторяет она. – Это ваш ответ?
– Нет! – протестую я.
– Ваш ответ – «нет»?
Мое сердце отчаянно колотится.
– Не могли бы вы повторить вопрос?
– Вы читали Синюю Книгу? Вы читали Синюю Книгу?
Как это понимать? Два вопроса. А может, в этом и подвох… Ответить дважды? Что еще за Синяя Книга? Скорее всего читал: уж одна-то синяя наверняка попадалась. Или должны быть сразу две синие? Нет, так нечестно.
– Мне надо еще подумать, – лепечу я.
– Спасибо. Вы можете вернуться к остальным.
С облегчением разворачиваюсь и вновь занимаю свое место в строю. Не так уж плохо все прошло. Вдруг замечаю, что все смотрят на меня.
И все они – я.
– Да, – провозглашает низкий женский голос. – Это он.
Вот и все, что я запомнил из своего сна. Запомнил очень хорошо, даже узнал голос Лоры, хоть он и был слегка искажен. Однако я мог поклясться, что сон этот видел задолго до знакомства с Лорой. Не может такого быть…
Тут зазвонил телефон, и моя деловая подружка тут же схватила трубку.
– Тебя, Морж! – крикнула она из соседней комнаты. Нэнси прозвала меня так еще во времена наших первых свиданий, намекая на мое сходство с мертвым битлом и такие же, как у него, очки. В последнее время, однако, в этом шутливом прозвище все чаще звучали язвительные нотки: она почему-то вбила себе в голову, что морж – самое медлительное на свете животное, и к тому же… Впрочем, это долго объяснять.
Прижав трубку к уху, я смотрел в окно на серую чайку, деловито обследующую открытый мусорный бак на дальнем конце автостоянки. Мерзкие птицы. Каждое слово того телефонного разговора должно было, по идее, навеки отпечататься у меня в памяти, но я только помню, что звонил мой брат Хоган. Потом была почему-то затекшая нога, ухо, надавленное трубкой, и голос Нэнси, который будто доносился издалека, из другой временной зоны, постепенно набирая силу, как сигнал приближающегося поезда. Я услышал ее только на третий раз.
– Джон? Джон! Что с тобой? Скажи наконец, что случилось!
– А? Что? – вяло пробормотал я. – Это насчет матери. Наверное, мне придется повидать ее.
Нэнси с облегчением вздохнула и принялась за свой утренний ритуал: методическое заполнение многочисленных отделений коричневого портфеля юридическими документами, справочниками и блокнотами.
– Я думала, вы договорились, – заметила она, глядя в кожаное нутро своего прожорливого любимца и скармливая ему очередную пачку бумаг, которые все чаще приносила с работы, чтобы отвлечься от наших непрерывных ссор.
– Договорились? – поднял я брови. – Когда это нам с ней удавалось о чем-нибудь договориться?
Я знал, что это ее заведет: Нэнси никогда не сдавалась. К тому времени общими у нас остались одни только споры. Мы цеплялись за них, как за соломинку, надеясь если не спасти любовь, то хоть расстаться с иллюзией, что ничего не потеряли, а просто закончили препираться.
Она подняла глаза от портфеля, откинула каштановую прядь со лба и хитро прищурилась.
– Ты говорил, – провозгласила она, словно перед присяжными, – что вы видитесь, только если нет другого выбора.
– Она умирает, – ответил я. – Выбора нет.
Если бы я не был тогда так оглушен новостью, то оценил бы, наверное, то, что услышал в ответ. Услышал в первый раз за все время наших отношений. Никогда не понимал этого обычая. Странный способ разделить боль: взять на себя ответственность за то, в чем не виноват. Однако в последующие дни я слышал эти слова раз за разом и с удивлением чувствовал, что они помогают.
– Прости, Джон. Мне очень жаль, – сказала Нэнси.
3
Отвлечься от мыслей о матери оказалось не так уж трудно: я никак не мог забыть о Лоре – как о больном зубе, который то и дело трогаешь языком. Она была не просто очередной пациенткой, а каким-то наваждением, роковым шифром, который я был полон решимости разгадать ради нее и ради меня самого. То, что начиналось просто как тайна, очень быстро стало настоящим низвержением в ад.
Как она могла сидеть у меня в кабинете среди переполненных пепельниц, недописанных бумаг, криво висящих репродукций и груд использованных пластиковых стаканчиков, поигрывать пыльными листочками моих комнатных цветов и беззаботно, без всяких эмоций рассказывать о таких ужасных, чудовищных вещах?
«Своего земного отца я видела только в одной короткой ленте видеопамяти, которую они сняли. Он был лысый, в подтяжках, сидел парализованный в кресле вроде зубоврачебного и бессвязно бормотал, как в бреду. Они что-то делали с его телом».
«Это трудно даже назвать изнасилованием. Они были как дети, играющие во взрослые игры. Занимались мной по очереди, с разными фаллическими имитаторами. Металлические самые неприятные, те, что из пластика, – лучше. Смех один: они даже пытались издавать звуки, как при сексе. Голоса у них тоненькие, совсем птичьи, в общем, все очень потешно».
«Куклы у них совсем не получались. Глаза и рот еще туда-сюда, а вместо волос – просто пучок проволоки, я палец даже раз обрезала. Они вообще не представляют, насколько важна кожа, прикосновения, чувство осязания».
«Представьте, что вы пытаетесь понять, что такое музыка, не имея ушей. Вот и они примерно такие же, как будто родились без некоторых органов чувств. Очень неуклюжие. Если вы им нужны, просто хватают. Сжимают руку изо всех сил и даже не понимают, что это больно, пока вы не закричите, а тогда пугаются и сажают вас в комнату снов на целый день или больше».
«Они только и делают, что спят. Неподвижность – их нормальное состояние. Иногда мне казалось, что они меня просто не замечают, потому что я двигаюсь слишком быстро. Ну, вы понимаете – как крылышки у колибри».
Как крылышки у колибри. Каждую нашу встречу она изводила меня своими историями, жуткими, странными, полными невероятных подробностей. Рассказывала легко, небрежно, словно такие вещи случаются сплошь и рядом, и это делало то, о чем она говорила, еще страшнее. Слушая, я весь сжимался и, как ни странно, чем дальше, тем больше страшился выздоровления своей пациентки, ибо если эти «пришельцы» – всего лишь ложная память, некий щит, ограждающий ее психику от глубинной травмы, то какой же реальный ужас может прятаться под такими фантазиями!
Никогда не забуду одного мальчика, которого я консультировал. Ему было семь лет, и все семь он провел в ящике в темном подвале. Кормили его через щель. В конце концов его родителей разоблачили. Один покончил с собой, другого посадили. Мальчик вел себя очень робко и все время щурился от света. Глядя на меня, он заискивающе улыбался и был искренне удивлен и благодарен любому знаку внимания. В мою задачу входило помогать ему психологически в течение первого года опеки. Не имея никаких навыков, положенных ребенку его возраста, он тем не менее оказался способным учеником и быстро прогрессировал. Через полгода мой ученик уже вовсю смеялся, рисовал и даже пел песни. Все шло замечательно, пока до него вдруг не дошло, что все остальные дети росли совсем не так, как он – в темноте. Ужас от этого открытия, которое мальчик сделал, увы, благодаря мне, так ошеломил его, что он – не знаю даже, как сказать, – просто рассыпался на части на моих глазах и больше уже не приходил. Я его хорошо понимаю.
Недели проходили одна за другой, а я все бился над диагнозом Лоры. Все мои профессиональные инструменты лежали наготове, по так и не пошли в ход. Мой любимый синий карманный справочник Американской медицинской ассоциации, настоящая библия психотерапевта, был затерт до дыр и оказался совершенно бесполезным. Пытаясь квалифицировать симптоматику нарушений, я метался вверх-вниз по логическому дереву решений, словно обезьяна в поисках фруктов, но так и не пришел ни к чему определенному. Вокруг были лишь обломанные ветви, которые никуда не вели.
В моих внутренних дискуссиях воображаемым оппонентом всегда была Нэнси. Она и в самом деле была экспертом в подобных вопросах, поскольку часто выступала на суде по вопросам о невменяемости подсудимых. Там мы, кстати, и познакомились. Я имел честь выступить в качестве свидетеля-эксперта, поскольку мой шеф в тот раз чем-то отравился и не мог приехать. Нэнси тогда разделала меня под орех. Я испытал такое унижение, что так никогда и не решился повторить подобную попытку. С тех пор так и повелось: как только у меня появляется особенно трудный пациент, я сразу же мысленно моделирую дискуссию с Нэнси.
– Пограничный случай? – спрашивает она, подняв бровь.
– Нет, – решительно качаю головой.
– Расстройство личности?
– Это можно сказать о любом пациенте. Возможно.
– Подавленность?
– Не замечал.
– Депрессия? Маниакальное состояние? Экспансивность?
– Ничего подобного.
– Профессиональные дисфункции?
– Она вообще не работает. Имеет независимые средства.
– Всегда подозревала, что богатые – психи, – ухмыляется Нэнси. – Это утешает. Признаки бреда, галлюцинаций?
– Разумеется.
– Ага. Смотрим психотическую ветвь… Галлюцинации на протяжении месяца и больше?
– Да.
– Навязчивые слуховые или зрительные галлюцинации?
– Скорее вторичные. Но если воспоминания о детстве на другой планете считаются, то да.
– Бредовая дезориентация? Шизоидность?
– Первое – да, второе – нет. – Я вздыхаю. – Такая гибкость мышления вряд ли совместима с шизоидностью.
– Гибкость?
– Шизофреник невероятно конкретен. Ты его спрашиваешь: «Как спите?» Он отвечает: «Лежа». – Я устало потираю лоб. – Тем не менее уже теплее. Смотри «шизоидный тип».
Нэнси прилежно листает синюю книжицу.
– Так. Вот что тут написано. Симптомы должны соответствовать по крайней мере четырем из следующих пунктов. Один: устойчивые эксцентричные идеи…
– Да.
– Два: необычные верования или магическое мышление, например, вера в телепатию, шестое чувство, передачу ощущений и так далее.
– Да.
– Три: необычные ощущения, например, присутствия какого-то человека или внешней силы, которых на самом деле поблизости нет. «Я чувствовал, что моя мать стоит рядом и смотрит на меня».
– О боже, неужели так и написано? Да, конечно.
– Четыре: отсутствие друзей и доверенных лиц, кроме родственников первой ступени.
– Не могу сказать. Первой ступени – это мать…
– Кто у нас пациент – ты, что ли? – фыркает Нэнси.
– Извини. Дальше.
– Пять: эксцентричное поведение, странные привычки.
– Само собой, – отвечаю я, накручивая на палец прядь волос.
– Шесть: аффективное слабоумие или отчужденность.
– Да.
– Семь: подозрительность, параноидальные идеи.
– Инопланетное вторжение годится? – улыбаюсь я.
– А как ты думаешь? – парирует она.
– Тогда пожалуй.
– Отлично. Восемь: странные иллюзии, например, включающие явления, которые считаются невозможными.
– Прямо в точку. – Я мрачно киваю.
Нэнси весело хлопает в ладоши. Завидую ее жизнерадостности.
– Ну вот и все! Шизоидный тип, классика – прямо из учебника. Ясно как день.
– Что-то тут не то… – морщусь я, – мне кажется, мы открываем не ту дверь.
– Вечно ты все усложняешь, Джон.
– Нет, правда. Где-то есть подвох, и я никак не могу понять, где именно.
– Не валяй дурака. Мы явно имеем дело с подавленным бредовым состоянием, усложненным недавним стрессом. Согласен?
– Да, но…
– Факторы стресса сильные?
– Одновременно острые и хронические. Семь баллов по шестибалльной шкале – катастрофический уровень.
Нэнси захлопывает синий справочник.
– Значит, посттравматический стресс?
– Да, но такой силы и продолжительности, с какими я никогда не сталкивался. Абсолютное вытеснение и глубокое подавление… может быть, и ложная память. Свои настоящие кошмары она не помнит и не хочет вспоминать.
– Жестокое обращение? Изнасилование? Инцест?
– Или даже хуже. Страшно даже представить, что там на самом деле, если понадобилась такая непробиваемая защита. Больше всего меня пугает то, как она держится…
– Уверена в себе?
– Не то слово. Никаких признаков перенесенной травмы. Вполне довольна жизнью. Мне иногда кажется…
– Да?
– Может, она все врет? Играет со мной? Привлекает внимание? Просто испорченная невротичка, которая может позволить себе раз в неделю позабавиться с доверчивым идиотом.
– Но ты сам в это не веришь, так ведь? Почему?
– Она говорит, что я ей нужен, и я чувствую, что так и есть. Только зачем, не имею понятия. Мне кажется, она и сама не знает, что вызвало к жизни ее бредовую защитную систему. Подозреваю, что у нее это с детства.
– Значит, ты не удовлетворен диагнозом?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23
Поиск книг  2500 книг фантастики  4500 книг фэнтези  500 рассказов