фэнтези - это отражение глобализации по-британски, а научная фантастика - это отражение глбализации по-американски
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

да стоит ли даже лучшая девушка на свете мужских забот и мужского спокойствия? А за два летных часа до Манилы, над океаном, самолет потряс сильный удар - турбина третьего двигателя разлетелась, разворотив моторную гондолу.
Ну а можно ли считать случайностью, что на этом самолете, наряду с другими пассажирами, оказались Юджии Бедворт и Ричард Браун? Репортеры из разных изданий, они были посланы на Филиппины с одинаковым заданием: написать что-нибудь новенькое о пресловутой бескровной хирургии. Что поделаешь, стояло лето, мертвый сезон, сенат и конгресс были распущены на каникулы, никаких скандалов не ожидалось, и редакторы выбивались из сил, стараясь отыскать "жареные" факты, чтобы развлечь подписчиков, не потерять их, не дать конкурирующему изданию перехватить "свой" контингент. Конечно, репортеры могли сесть и в разные самолеты, но тогда не произошли бы те удивительные события, о которых я рассказываю. А они обязательно должны были произойти. Вот почему неминуемый случай свел Юджина и Ричарда в одном самолете, где они и познакомились и даже сели рядом, обменявшись с одной симпатичной старушкой.
- Скверное дело, а? - сказал Бедворт после того. как стюардесса, успешно подавляя дрожь в голосе, объявила по внутренней связи, что уважаемые пассажиры могут не беспокоиться. Мол, произошла лишь небольшая техническая неисправность и через двадцать минут самолет совершит посадку на аэродроме военно-морской базы Лубанга, где имеется полоса для приемки тяжелых машин. Перегнувпись через спинку своего кресла, Юджин с ужасом наблюдал в заднем иллюминаторе, как медленно отрывается от гондолы кусок обшивки, загибаясь на консоль под крыло. Лицо его сразу вспотело, но он боялся вытереться платком, чтобы никто не обратил внимания и не подумал, что он паникует. А в мозгу сквозь пелену страха пробивалась мысль, что если все обойдется, то начальство обязательно обратит внимание на молодого репортера, который в первую же командировку попал в приключение - да какое! - но держался молодцом. И эта мысль помогала ему держаться молодцом. Краем глаза он видел, что многие пассажиры сидят бледные, в полуобмороке, вцепившись в подлокотники кресел.
- Не смертельно, - отозвался Браун. - Эти телеги выдерживают и не такие передряги.
Он с горечью отметил в душе, что совершенно не испытывает страха. И дело тут не в удивительной прочности современных самолетов. Просто он не ждет от жизни ничего нового. А если уж быть предельно честным с самим собой, то тот узенький круг интересов и удовольствий, который он себе оставил рюмка виски и банка пива по вечерам, детективный фильм раз в неделю, иногда случайная подружка - представляет небольшую ценность. И особенно жалеть о его потере, право же, не стоит. Пройдут годы, и этот юнец со вспотевшим лицом, что трясется от страха в соседнем кресле, придет к такому же выводу...
Едва соскочив с трапа после посадки на Лубанге, Бедворт кинулся искать телефон: передавать сообщение в агентство.
- О чем? - холодно спросил Браун. - О том, как молодец пилот благополучно посадил аварийную машину? Так "боинг" может сесть даже на одном двигателе. Да и пилот-то всего лишь филиппинец. Будь он американцем - куда ни шло.
И Бедворт только развел руками. Действительно, такую информацию агентство никому не продаст. А он испортит себе репутацию, заставив агентство оплатить пустой, телефонный разговор. Но через три часа, когда с Лусона * прилетел другой самолет, чтобы забрать пассажиров, тот же Браун, слонявшийся по аэродрому и наткнувшийся на вертолетчика, с которым познакомился некогда во Вьетнаме, принес ошеломляющую весть: завтра ожидается очередная охота на двух японских диверсантов, уже сорок лет кочующих по филиппинским джунглям.
"И он задаром отдает мне такую тему! - ужаснулся в душе Бедворт. - Тут сразу можно прославиться. Наверное, спился и ему уже на все плевать".
История казалась невероятной. Но сержант Вестуэй, командир группы "зеленых беретов", к которому тут же кинулись репортеры, подтвердил: да, так оно и есть. Однако взять их с собой на охоту категорически отказался.
- Не положено, парни. Это ведь боевая операция, всякое может случиться. Шальная пуля, она не разбирает... Да и не в этом дело. Просто очень уж мои ребята злы на этих макак: столько лет за ними бегаем.
* Лусон - остров в Филиппинском архипелаге, где расположена столица государства Манила.
- Ну и что? - не понял Бедворт. - Это даже хорошо, что злы. Можно дать живую картинку в репортаже: обуреваемые справедливым гневом, наши героидесантники под командой сержанта Вестуэя обрушились лавиной на недобитых бандитов бывшей императорской армии. И последние выстрелы второй мировой войны прозвучали через сорок лет после ее окончания. Представляете, какой общественный резонанс это вызовет!
Сержант надвинул берет на самые брови. Во взгляде, которым он окинул репортера, мелькнуло сожаление.
- Я же ведь сказал, что мои ребята здорово разозлились. А ну как кто из них сгоряча приложит этого макаку прикладом по черепу? Они ведь теперь не враги, а бедные обманутые фанатики. Да и лет им сейчас - одному под шестьдесят, а другому и того больше. Старики, в общем, хотя и очень резвые еще парни, натренированные. А общественность ведь только на возраст отреагирует, если мы. этих макак вытащим из джунглей ногами вперед. Вот тогда и будет резонанс. Вы же первые завопите: негуманное обхождение, варварство и прочие такие слова.
Человек пять десантников, собравшись в нескольких шагах, прислушивались к разговору и беззвучно хохотали, делая вид, что не обращают на беседующих никакого внимания. Сержант зыркнул на них глазом раз, другой. Ответом ему были откровенные усмешки. Браун тоже усмехнулся, заметив эту пантомиму. Один Бедворт ничего не замечал.
- Но ведь можно и гуманно, - растерянно сказал он.
- Можно, - согласился сержант, в очередной раз пытаясь разогнать начальственным взглядом насмешников. - Даже нужно, наверное. И предположим, возьмем мы их гуманно в плен, привезем на базу, отмоем сколько сможем. А потом начнется... Кто они? Военнопленные? Так война давно кончилась. Просто бандиты? Так ведь по приказу действуют. А может, тот, кто приказ отдал, сейчас значительный человек. И выходит, что не бандиты они, а герои. А что из этого следует? А то, что если Япония признает их своими гражданами, значит, она находится с нами в состоянии войны. А не признает - какого они подданства? Какой суд их дело разбирать должен? Вот так-то, парень! Лучше уж негуманно.
Нет, этот сержант-южанин, не скрывающий своего пренебрежения ко всем небелым, вовсе не был таким дуболомом, как показалось сначала Бедворту. Ошалевший от этих дипломатических парадоксов, репортер с его университетским образованием далеко не сразу понял, что Вестуэй просто издевается над ним. Зато он понял другое: участь японцев решена, а им, репортерам, в этой акции не участвовать.
Браун до конца насладился этой сценой. Для него-то сержант был как на ладони. За свою бурную репортерскую жизнь Дик и не таких видывал, И этот тип вояк - умных, жестких, опытных, которым только отсутствие образования мешает пролезть в офицеры и которые в конце концов все-таки добиваются младших офицерских чинов, - был ему хорошо знаком. И дождавшись, когда его молодой коллега полностью осознает свое поражение, Браун начал действовать. Вытащив из кармана фляжку, он зубами выдернул пробку, глотнул из горлышка и протянул несговорчивому сержанту.
- Кончай, парень, проверять нас на прочность, - сказал он, копируя южную манеру речи Вестуэя и чутьчуть, необидно, утрируя ее. - Возьмешь ты их живыми или нечаянно заденешь прикладом, все равно прессы тебе не миновать. Сам факт такой, что деваться некуда. Твое же командование будет вынуждено сообщить по инстанции. А в штабах репортеры тожR водятся. И посыпятся сюда ребята из газет, радио, с телевидения. Начнут рядовых расспрашивать. А я так думаю, что в твоей богадельне не все тебя взахлеб любят. Кому-нибудь ты обязательно на мозоли наступал. Может быть, даже вот этим, которые около нас стоят и скалят зубы. Вот они и расскажут то, что тебе бы не хотелось. Так что, как ни крути, а выгоднее захватить нас на это сафари. Мы - очевидцы, значит, больше нас уже никто ничего не скажет. А мы в благодарность за хорошее отношение где надо отвернемся... И ты всегда сможешь апеллировать к нам: если уж мы чего-то не увидели, значит, того и не было...
Аргументы были весомыми, и сержант их оценил. С пилотом вертолета договорились еще быстрее. Правда, из-за двух людей ему приходилось делать лишний рейс, однако "ради парня, вдосталь нахлебавшегося вьетнамской каши", он охотно согласился поработать.
Но вечером, в номере гостиницы, репортеры крепко поспорили.
- Ты не имел права давать этому громиле такую гарантию, кипятился Бедворт. - По сути, ты толкнул его на убийство. Он схватит этих выживших из ума стариков и прикончит их. А мы будем вынуждены лжесвидетельствовать...
Браун лежал на кровати, задрав ноги в пестрых носках на лакированную спинку, и посасывал трубку, пуская дым в потолок. При последних словах молодого коллеги он повернул голову и с любопытством взглянул на него.
- Если не хочешь лжесвидетельствовать, надо было идти в проповедники. Там эта проблема решается просто: прихожане громко молятся о благоденствии ближнего, а в душе мечтают, чтобы у конкурента сгорела автомастерская. Ты передаешь богу их явные пожелания, бог читает в душах тайные и не исполняет ни те, ни другие. Зато декорум соблюден и все довольны - и прихожане, и бог, и ты. Сразу предупреждаю; сюжет не мой, а Марка Твена. Не вздумай присвоить - оскандалишься.
Бедворт даже поперхнулся виски со льдом, которое он крохотными глоточками отхлебывал из высокого бокала - непременной принадлежности любой гостиницы, к какому бы разряду она ни относилась. Поспешно отставив бокал, он вскочил с кресла и встал перед Брауном в вызывающей позе, уперев руки в боки - ни дать ни взять толстуха Лорен, продавщица жареных орешков на сороковой улице в Нью-Йорке, усмехнулся про себя Браун.
- Объяснимся сразу, Дик, - голос у Бедворта сделался визгливым, как у Лорен, когда она осыпала проклятиями конкурентов, и Браун чуть не расхохотался, а потом нахмурился: его неприятно резанула эта фамильярность. - Я вовсе не такой цыпленок-идеалист, каким ты, может быть, представляешь себе выпускника университета. И понимаю, что правда - понятие относительное. Но тем не менее я хочу писать правду и только правду. И всю правду. Особенно там, где пахнет сенсацией. А ты меня этой сенсации лишил.
Он уже забыл, отметил про себя Дик, что именно я нашел эту сенсацию. И ему в голову не приходит поблагодарить за то, что я дал ему возможность выдвинуться.
- Зато я спас жизнь этим выжившим из ума старикам, как ты их называешь.
- Спас им жизнь?! По-моему, ты тоже рехнулся.
Браун все так же неподвижно лежал на кровати, разглядывая нависшего над ним Бедворта, и невозмутимо попыхивал трубкой. Только глаза его зло сузились.
- Птенчик, не передо мной тебе лукавить, - холодно сказал он. - Какая тебе правда нужна? Где ты ее найдешь в этом мире? Вся журналистика - это сплошной компромисс, в первую очередь с самим собой. Всю свою жизнь ты будешь лжесвительствовать и отлично знаешь это. На этом и держится наша профессия, недаром она - вторая древнейшая.
- Как это? - не понял Бедворт.
- Потому что первая древнейшая профессия - проституция. Эх ты, даже этого не знаешь! Чему же вас учили в университете? Подумай и поймешь, что между нами и нашими сестрами во грехе много общего. Там продают тело, здесь - душу. Какая разница? Красивое тело стоит дороже, талантливая душа - тоже. Главное - уметь себя подать. Вот ты и хочешь красиво подать себя в этой истории. Побренчать о гуманизме, о цене жизни, об идеалах цивилизованного мира. Ты ведь не против того, чтобы этих японцев пристукнули, лишь бы разрешено было не отворачиваться. И сержант тебя сразу раскусил. А со мной заключил договор сохранить японцам жизнь. Он ведь далеко не дурак, этот сержант, и так готовит себе путь к офицерским погонам, чтобы ни одного камушка не попало под ногу. А если ты этого не понял, значит, ты еще никудышный журналист.
- Ты хочешь сказать, что вы говорили об одном, а имели в виду совсем другое? - недоверчиво спросил Бедворт.
- Вот именно. Завтра все может произойти. Но если кого-то убьют, это будет случайность. А если ты посмеешь спекульнуть на этом, я пошлю в твою контору опровержение.
Бедворт пытался еще что-то сказать, но Браун бесцеремонно отвернулся к стене и велел потушить свет. И тут же заснул или сделал вид, что заснул. А Бедворт выскочил в коридор и долго слонялся из конца в конец мимо одинаково унылых дверей, благо толстые ковры заглушали стук каблуков. Заголовки один сногсшибательнее другого вспыхивали в его разгоряченном мозгу, и он задыхался от обиды, что такая сенсация может пролететь мимо. Но даже самому себе он не мог признаться, что больше всего боится, как бы последние выстрелы второй мировой войны не прозвучали вхолостую. Без крови...
Вот так они попали в группу захвата. И именно бинокль Бедворта, неосторожно высунувшегося из кустов, спугнул диверсантов.
- Опять не вышло, сержант, - вздохнул один из десантников, перекидывая через плечо автомат и вытирая потное лицо подкладкой берета. - Поди, ухвати их в этих зарослях. Белый человек пройдет там разве что позади огнемета.
Сержанта будто обожгло кипятком. Он выругался и решительно подозвал к себе радиста с походной рацией.
- Сегодня мы возьмем макак, - холодно сказал он. - Возьмем, или я съем собственные нашивки. Они ушли на север, другого пути у них нет. На западе и востоке - вырубки. А на севере, если не врет аэрофотосъемка, джунгли кончаются. Там начинается плоскогорье, дубовые и сосновые леса. Но чтобы добраться туда, им придется пройти болото, в котором никому, даже здешним макакам, долго не продержаться. А за болотом пальмы, узенький пояс, как бикини на бедрах моей девчонки. Вот здесь мы и организуем встречу. Им через болото пилить часов восемь, а то и все десять. И после этого их можно будет брать голыми руками.
Он совершенно преобразился, этот забияка сержант. Суровый, подтянутый, он дал вводные точно и коротко - ни дать ни взять полководец, начинающий стратегическую операцию. И солдаты мгновенно уловили эту перемену: взбодрились, начали оживленно переговариваться, некоторые заулыбались. Бедворт содрогнулся, увидев эти улыбки. Сержант взял у солдата микрофон, отдал команду, и вертолет пошел на снижение.
4
На исходе восьмого часа они все еще брели по болоту - по колено, а то и по пояс в теплой, вонючей воде. Их уже не мутило от гнилых испарений - привыкли. И давно перестали вздрагивать, когда из-под ног всплывали и с плотоядным чавканьем лопались крупные, белесоватые пузыри, выбрасывая в воздух мутноватое облачко остро пахнущего газа. Они шли в сероводородном тумане, и пузыри, словно разрывы снарядов, отмечали их путь. Если бы сержант Вестуэи догадался, он без труда нашел бы их по этим разрывам и расстрелял с воздуха. Но он не догадался или предпочел не догадаться при репортерах.
Порой беглецы переставали понимать, действительно ли они движутся вперед или им это только кажется. Измученный мозг вдруг отключался - и тогда пропадала тупая ноющая боль в мышцах и казалось, что ты просто медленно поворачиваешься на одном месте и мимо тебя проплывает одна и та же редкая жесткая осока и еще более редкие искривленные пальмы, стволы которых расплываются, как призраки, в раскаленном колышащемся воздухе. Потом боль возвращалась, и оказывалось, что они по-прежнему сантиметр за сантиметром преодолевают водную преграду. Здесь могли быть аллигаторы, даже наверное были, но люди не думали о них, как не думали ни о чем, кроме одного - выбраться.
Восемь часов пробиваться через эту топь, где каждый шаг приходится начинать с усилий, чтобы вытащить ногу из ила, и каждый шаг мог оказаться последним - где пределы резервам человеческого организма? По этой залитой водой колыхающейся равнине, где кочка вдруг проваливается под ногой, а чахлые пальмовые стволы сгибаются в дугу или вылезают с корнями на поверхность, когда приходится держаться за них, не могли бы пройти и местные жители. Только сорокалетний опыт диверсантов помогал им безошибочно находить место, куда можно поставить ногу, или тот ствол, внешне ничем не отличающийся от других, что выдержит тяжесть человеческого тела. А главное, нельзя остановиться, отдохнуть хоть несколько минут: ил тут же начинает втягивать в себя. И нельзя оступиться, встать не на ту кочку, ухватиться не за тот ствол: помощи не будет другой пройдет мимо, не заметив, не услышав крика, не осознав, что остается одиноким. Они шли только потому, что знали: рано или поздно, пусть через тысячу лет, но наступит момент, когда дно начнет повышаться и появится берег - твердь земная, где можно развести костер, обсушиться, позволить расслабиться одеревеневшему телу. И хотя они напряженно всматривались вперед воспаленными глазами, берег вынырнул из-за колышащейся пелены испарений неожиданно, сразу, совсем рядом, будто невидимый режиссер приказал поднять занавес. Перед ними вспыхнули, будто стремительно шагнули навстречу, черные стволы пальм. Совсем других, чем на болоте - прямых, могучих, заросших густым жестким войлоком. Потом они увидели, что у пальм были и черные кроны.
Впрочем, это они увидели гораздо позже. А сначала они, хватая воздух разрывающимися легкими, выбрались на сушу и рухнули в траву - густую и осязаемую. Все расплывалось перед глазами. А потом, постепенно, когда собственное дыхание перестало взрываться в ушах, до них дошло, какая странная тишина окутывает и этот берег и эти пальмы. Вот тогда Като поднял голову и увидел черные кроны. Проследив за его остановившимся взглядом, увидел их и Таникава. И в тот же миг оба вскочили на ноги.
- Черные пальмы? - в ужасе выдохнул Таникава. Лейтенант свирепо обернулся к нему, и Таникава зажал рот рукой. Но было поздно. Свистнула стрела, мелькнув перед их лицами, и, трепеща оперением, вонзилась в ближайшую пальму. И не успели беглецы осознать, что произошло, как дерево вспыхнуло - сразу от корней до кроны, словно смоляной факел. Багровое пламя ударило по глазам разрывом термитного снаряда, и люди бросились бежать, не разбирая дороги. Волна ужаса несла их вперед, между черными стволами, которые расступались по сторонам, открывая четко намеченный путь.
...Легенда о черных пальмах ходила не только по Лубангу, но и по всем населенным островам архипелага. Примечательно, что никто не мог указать точного места, где растут эти мрачные деревья. И разумеется, каждый воспринимал эту легенду по-разному. Люди образованные только пожимали плечами, приводя неопровержимый аргумент: черное дерево не может существовать, поскольку хлорофилл, перерабатывающий солнечную энергию, бывает только зеленым. Потом выяснилось, что пальмовые листья на самом деле имеют сине-зеленый цвет, как древнейшие водоросли, и кажутся черными лишь в вечном полумраке джунглей. Служители церкви и философы искали в этой легенде аналогии со сложными парадоксами нашего бурного и изменчивого мира. Простой народ верил в легенду безоговорочно. Она гласила, что много веков назад упал с неба большой камень - точно в центр храмовой площади. И раскололся. Из камня вытекла ярко-синяя вода и заполнила воронку, выбитую в земле метеоритом.
Был большой храмовый праздник. Толпы народа заполнили молельни, внимая мудрым поучениям монахов, отдыхали на траве в гостеприимной тени пальм. Голубое озеро окутало их своими испарениями. И люди растворились в каменной горе, кольцом окружавшей храм. А пальмы почернели, разрослись и образовали второе кольцо, внутри которого происходят удивительные вещи. Иногда люди выходят из горы и греются на солнце, а потом снова уходят в каменный мрак. Далее легенда рассказывала о совсем уж страшных вещах. Ни один человек, попав в лес черных пальм, не может вернуться оттуда: камни поглотят его и будут держать до тех пор, пока не сбудется начертанное свыше. Тогда человечество на всей Земле исчезнет, а планету заселят невиданные звери и птицы, которые тоже замурованы в камнях. И, дождавшись своего часа, люди выйдут из горы и станут властвовать над Землей.
И Таникава и Като, разумеется, не однажды слышали эту легенду, еще когда служили в отряде Ясухары и допрашивали местных жителей. Но если неграмотный крестьянин Таникава осторожно сомневался - а вдруг? Чего на свете не бывает? - то выпускник биологического факультета Като только презрительно кривил губы. Ему в прошлом сотруднику отряда № 731 *, военному преступнику, случалось видеть вещи и пострашнее. Правда, за сорок лет в джунглях он безнадежно отстал в науке и не знал, что времена слепого отрицания прошли. Теперь ученые скрупулезно изучают легенду, предание, миф, отыскивая в них зерна истины. Кто же по-старинке твердо знал: чудес в природе не бывает их могут сотворить только люди. И бежал он сейчас не от черных пальм - от стрелы. Где стрела - там и лук. А где лук - там твердая рука и беспощадный прищур глаз врага. Безоружные, они не могли обороняться. Значит, выход один - бежать. Вот почему Като бежал за Таникавой хотя и на волнах ужаса, но его ужас был осознанным, продиктованным необходимомостью. Они бежали до тех пор, пока черный пальмовый лес внезапно не кончился и перед ними открылась равнина, освещенная мертвенным лунным светом. А на ней возвышалось сооружение, которое не мог бы придумать самый безумный архитектор. Невиданные черепа - огромные, с челюстями, как ковши экскаватора и маленькие, с кошкину голову, зато с тонким промежутком между глаз; черепа с тремя пустыми глазницами, черепа с раздвоенной нижней челюстью; черепа, у которых вообще не было челюстей, а вместо них торчала трубчатая кость... Невиданные скелеты - одни горбатые гигантские, с непомерно длинным хвостом, другие маленькие плоские, будто придавленные скелет круглые, точно шар, и скелеты вытянутые, как мостовой пролет... Невиданные лапы - кoлoннoпoдoбныe, c тяжeлыми, будто кувалда, копытами; лапы гибкие, многосуставчатые; лапы, предназначенные рыть, хватать, спа
* Отряд № 731 под командованием генерал-лейтенанта императорской армии Сиро Йсии занимался созданием и промышленным производством бактериологического оружия.
саться от погони или сваливать добычу на землю одним ударом. Биолог Като сразу определил, что все эти останки принадлежат животным, неизвестным науке. Будто природа организовала здесь кладбище отходов эволюции...
Эта груда костей, выбеленных дождями и солнцем, громоздилась на высоту пятиэтажного дома. Свет луны, вышедшей из облаков, грозно отражался от пустых глазниц, мерцал на острых клыках, сползал с растопыренных когтей. Нет, это не природа, это люди, подумал Като. Это свалка для неудавшихся экспериментов. Он и сам удивился, почему так уверенно решил про эксперименты. Будто кто-то подсказал со стороны...
Прямо перед ними, в мешанине костей, был узкий, на высоту человеческого роста проход. Но идти туда было нельзя: зловещая легенда обстоятельно предсказывала, что с ними произойдет.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14
Поиск книг  2500 книг фантастики  4500 книг фэнтези  500 рассказов  Цитаты и афоризмы о фантастике