фэнтези - это отражение глобализации по-британски, а научная фантастика - это отражение глбализации по-американски
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


— Уриен, — позвала она его, когда он повернулся к ней спиной, — я видела вас с мечом. Я… разбираюсь. Вы очень хороши. Мне это кажется странным… при ваших-то обетах.
— Это мой нос вы назвали инквизиторским?
— Наш разговор все еще имеет статус исповеди?
— Это не имеет ни малейшего отношения к исповеди. Во-первых, как вы могли заметить, я работал тренировочным мечом. Им можно поранить или убить только по несчастливой случайности, а уж настолько-то, как вы справедливо заметили, я хорош. Во-вторых, несколько сотен лет назад в списке принимаемых обетов не было ничего о запрете на прикосновение к оружию. Монах не имеет права защищать собственную жизнь. Но если он здоровый мужик, то он может и обязан защищать свои идеалы, свои стены и тех, кто ищет в них пристанища. И даже более того, существовало несколько особо выделенных военизированных монашеских орденов, служить в которых было честью для отпрысков даже самого высшего дворянства. Их называли рыцарями Храма. Влияние их было огромно, сокровища — несметны, а их вооруженные силы под предлогом борьбы с сарацинами за Гроб Господень использовались при экспансии на Ближнем Востоке. Они не гнушались отстаивать славу своего оружия даже на презренных и суетных светских игрищах. Когда они превратились в силу, угрожающую престолам, их уничтожили по обвинению… догадайтесь с одного раза!.. в черной магии и в нарушении обетов. Так появился этот высосанный из пальца запрет. А то, чего не было изначально, не может быть нерушимо. Тем более это доставляет мне удовольствие, и, безусловно, полезно. — Он потянулся, забросив руки со сцепленными пальцами за голову, хрустнув суставами и поведя плечами. — Отец ходатайствовал о продолжении моих занятий, и полученное им разрешение никто не отменил. Если только король, — он оглянулся, — лично не позаботится.
Аранта некоторое время размышляла о полезности некоторых иных запретных удовольствий. Для всех.
— Сколько вам было лет, когда вы променяли на это… все?
— Это избыточная информация, — сказал он резко. Аранта пожала плечами. Ей еще хотелось спросить, была ли у него в жизни девушка, но, похоже, именно здесь ее и срезали. В конце концов она тоже чувствовала себя неловко, пока он выпытывал ее подноготную. Вот бы ей тогда так же сказать, коротко и веско. Небось отвязался бы. Беда в том… ей не хотелось, чтобы он отвязывался.
— Четырнадцать, — услышала она из-за спины. — Довольно много. За рано взрослеющими рыцарскими сыновьями к этому возрасту уже, как правило, числятся первые служанки на сеновалах. И если Гайберн Брогаухоть сколько-то хотел перетянуть канат на свою сторону, он должен был постараться, чтобы сын его сделал выбор осознанно. Впрочем… пожалуй, это действительно избыточное знание.
«Только не говори мне впредь, будто не веришь в колдовство!»
После вечерней ванны, когда замковые служанки вытаскивали из ее покоев бронзовую бадью с мыльной водой, Аранта в полотняной сорочке до пят и в алом халате — пора привыкать к хорошему! — собиралась лечь в постель. У изголовья, рядом с масляной лампой, ждала ее вожделенная книга. Едва научившись складывать буквы в слова, Аранта пристрастилась к чтению лежа и сейчас предвкушала удовольствие, когда она задернет занавеси балдахина и останется под ним в круге света, в одиночестве, с книгой, пропитанной одной ей понятной магией.
Место, где она жила, было обставлено с доступной ей роскошью. Алые пологи, золотистые шелковые простыни с узорчатыми каймами — короля принимать на таких простынях! — пушистый сарацинский ковер, поглощавший сырое дыхание камня, зеркало из листовой бронзы. Она как раз расчесывала перед ним влажные кудрявые волосы. Сегодня она себе даже нравилась. Окна были застеклены шариками и задернуты портьерами. Сквозняку закрыта дорога. Теплая, уютная, безопасная, охраняемая снаружи берлога.
Из-за занавесей, отделявших ее спальню от сеней, донесся короткий резкий стук. Услыхав его, Аранта со свистом втянула воздух сквозь зубы. Пока она, сжав кулаки, размашисто прошагала в обиталище Кеннета, удар повторился еще дважды.
— А зайдет кто-нибудь в этот момент? — спросила она.
— Научится вежливости и впредь будет стучать, — невозмутимо ответил ее секретарь и страж.
Из дверной доски торчали три метательных ножа с легкими витыми рукоятками, вбитые так, что вместе образовывали нечто вроде клеверного листа.
— Ты знаешь, я не переношу эту привычку.
Он приподнял брови и ничего не сказал. Аранта развернулась обратно.
— Погоди, — услышала она за спиной. — С этим человеком… будь поосторожнее, ладно?
Она повернулась.
— Ты о мэтре Уриене?
— О ком же еще?
— Я думала, вы друзья.
— Мы друзья. Но, согласись, он не ради моих прекрасных глаз там, на военном дворе, плюхается. При всем моем энтузиазме я ему для спарринга не партнер. Таких, как я, Уриен может держать четверых, ковыряя при этом в зубах. Он оказывает услугу… кому-то. Я этим просто пользуюсь.
— Да, я знаю, кому оказывается эта услуга.
— Зачем?
Аранта сделала три шага обратно и присела на краешек тахты.
— Если ты этим пользуешься, почему тебе не все равно?
— Я за тебя умру.
Она схватилась за голову.
— Кеннет, это мы уже проходили. Все мы тут слишком бодро друг за дружку умираем. От тебя этого не требуется, усек? Единственное, чего я пытаюсь от тебя добиться, чтобы ты жил нормально.
Он дернул уголком рта, но не позволил ей перевести разговор на себя. Не стоит недооценивать Кеннета.
— Стало быть, ты меня уже не ненавидишь?
— А смысл?
Нет, все-таки все, что было сделано для Кеннета, было правильно. Глядя в его глаза, она видела, что парень в порядке. Выглядело так, будто давний ее спор с Рэндаллом о смысле его дальнейшего существования, в запале которого король припечатал Кеннета проклятием, обрекающим того на нищету, отчаяние и безнадежность, разрешился вопреки всякому здравому смыслу в ее пользу. Словно ее магия возобладала над магией более могучей, направляемой более опытным волшебником. Словно она выиграла Кеннета у Рэндалла. Это радовало. От этого было тепло. Оно того стоило.
— Хороший вопрос. Ну и зачем он возится с тобой, по-твоему?
— Станешь убеждать меня, что он не делает одно ради другого?
— И ты видишь в этом опасность для меня?
— Тот еще ферт, — повторил Кеннет с чуть заметной улыбкой. — Обаятельный до черта. Я бы с ним в шахматы играть не сел. Будь осторожна. На что только не пойдет инквизитор, чтобы обратать пособницу дьявола.
— О-о!
Вряд ли Кеннет понял, что сказал, но мысль показалась ей достойной того, чтобы задернуться вместе с нею за занавесками балдахина.
— Он дал мне слово Брогау.
Кеннет поглядел на нее с чуточным сожалением.
— Держалась бы ты уж лучше Рэндалла. Он предсказуемее. Не хочу никого обидеть, но последний человек, который до него размахивал словом Брогау, одну жену законопатил в монастырь, у другой убил сына… ну, попытался, и вошел в историю с репутацией Узурпатора и Цареубийцы.
— Это же не один и тот же человек.
— Я имею в виду вопросы, которые он задает. Ему до смерти интересно, как ты устроена.
Улыбка ее погасла, и банный румянец сошел с лица. Они сговорились все сегодня? Осталось только Рэндаллу наговорить гадостей про тайные мотивы Кеннета аф Крейга, и круг замкнется. Но уже открывая для возражения рот, поняла, что Уриену Брогау тоже не стоило недооценивать Кеннета. Он интересуется историей новейших войн? Как бы не так! Он не знает, как стояли войска под Констанцей. Он лучший друг попавшей в затруднительное положение женщины? Черта с два! Было слишком неосторожно недооценивать своего первейшего врага — церковь, представляя ее себе в виде скопища пугливых мракобесов, в чьем арсенале лишь дыба и костер. И от которых бережет ее Рэндалл Баккара, потому что сам такой же. Она не предполагала, что церковь способна выставить против нее игрока, на которого она сама, кровь из носу, пожелает произвести впечатление. Аранта почувствовала себя опустошенной, разбитой, преданной и униженной. Дурой, купившейся на ласку человека, чья форма черепа казалась ей неотразимой, на краснеющие уши, на то, что мышек топтать не стал, на то, что немножко нарушал и немножко боялся. Кот не дремлет, когда мышка-ведьма обнюхивает его усы.
Вот только не переиграла ли церковь самое себя? Человек держит у изголовья книгу о заклятии крови. Он заявляет во всеуслышание, что не верит в существование сверхъестественных сил, и в то же время с легкостью оперирует основанными на них логическими построениями. Он знает о Могуществе много. Больше нее самой, обладающей им с рождения. Он прочитал о нем много книг, выцеживая сведения буквально из междустрочий. Он обладает дотошным и рьяным умом. Да он бредит запретным Могуществом! Она, Аранта — драгоценный источник, капля ее крови сделает его равным богам, но сама по себе кому и зачем она сдалась. Могущество, за которым мужчины не видят ее, как, бывает, не видят за деревьями леса. Или, на худой конец, карьера, если ему удастся разоблачить и низвергнуть столь высоко взлетевшую ведьму. Так или иначе она могла бы дать ему и то, и другое. Во имя святейшей цели он мог даже решиться с ней переспать. Ему бы отпустили. Святой отец, вас ждет большое инквизиторское будущее. Вот только… не забывается ли он, представляя себя котом? Перед королем все они — мыши. И мэтр Уриен ходит по куда более тонкой ниточке.
Оказалось, она стоит босиком на каменном полу.
— Мы посадим Рэндалла играть с ним в шахматы, — сказала она. — И посмотрим, что из этого получится.
— Последнюю руку бы отдал, чтобы посмотреть, — хмыкнул Кеннет.
Но это означало, что в библиотеку она больше не пойдет. Задернув полог, она с отвращением отодвинула от себя книгу, которой касались его руки, погасила лампу, свернулась под крытыми сукном овчинными одеялами, уместившись едва на четверти необъятных просторов своего ложа.
Со всей силой оскорбленной в лучшем чувстве женщины, помноженной на всю мощь жившего в ней волшебства, она воздвигла меж ним и собою огненную стену. «На костре ты меня получишь!» Только церковь защищает Уриена Брогау от Рэндалла. Только Рэндалл защищает ее от церкви. Рэндалл, который ярче золота и звонче серебра. Она всхлипнула и заснула с его именем на устах.
Стояла отвратительно серая, слякотная и скучная зима.
7. ВЕНОНА САРИАНА НАНОСИТ ОТВЕТНЫЙ УДАР, ИЛИ ДА ПОРАЗИТ ТЕБЯ ГОСПОДЬ ЦЕЛЛЮЛИТОМ!
Ничто, как будто, не случилось. Аранте, как и прежде, приходилось разбираться в хитросплетениях дворянского наследования, привычно лавируя в поле действия разнонаправленных сил, а в качестве отдыха принимать участие в зимней охоте по хрусткому снегу, где король и его нотабли тешили тело молодеческой забавой.
Для королевской охоты выбирался, как правило, солнечный день с умеренным морозцем. Выезжали на охотничью дачу толпой, тесным кругом приближенных, попасть в который было золотой мечтой всей дворянской молодежи. Громко и сбивчиво толковали о специфике, дышали паром, нянчились со своими собаками, вечерами пили вино у камина, днем пили вино прямо на улице, сидя в сбитых из снега и залитых водой креслах, на которые набрасывали ковры или меха. Пили «Драконью кровь» и «Львиное молоко», и в качестве экзотики — какую-то совершенно невозможную горилку с привкусом дыма. Никогда прежде она не уходила спать настолько пьяной. Аранте запомнились эти дни прикосновением к щекам воротника дамской беличьей шубки, интригующим положением единственной дамы в исключительно мужской компании, тяжестью и запахом медвежьей дохи Рэндалла, которую он оставлял ей держать, отправляясь куда-то с рогатиной, по колено в снегу, утолять свою страсть победителя. На солнечной стороне охотничьей дачи звенела капель, превращая края крыши в изысканные ледяные кружева. Внешне нотабли проявляли по отношению к ней галантность, обусловленную присутствием короля, но тем, что было ей дано сверх обычного, Аранта почти физически ощущала их гадливость и страх, как будто их вынуждали касаться гадюки.
Ее присутствие при отсутствии Веноны Сарианы приняло официальный характер, а отсутствие королевы было уже скорее правилом. И это что-то значило… ей не хотелось размышлять, что именно. По крайней мере Рэндалл обладал достаточным влиянием, чтобы заставить их терпеть ее возле трона. Однако он по-прежнему оставлял ее одну в ее покоях, и часы досуга она проводила теперь, глядя в свое окно через площадь, на то, как в руках строителей воплощается Белая Мечта Веноны Сарианы.
Сперва, когда возводилась только коробка, ясно было, что удовольствие это дорогое. Потом, когда все сооружение приобрело законченные очертания, Аранта вкупе со всем столичным населением, с той его частью, что давала себе труд подумать, оказалась ввергнута в некоторое недоумение. То, что ради строительства нового дворца через площадь напротив старого были снесены прилежащие дома, не удивило в принципе никого, кроме пострадавших домовладельцев. Государственные дела всегда так делаются. Но оказалось, что никто не готов назвать дворцом головоломку, словно составленную вплотную из прямоугольных коробок различной величины. Причем некоторые из граней этих коробок были полностью стеклянными. Не маленькие, в кулачок ребенка, шарики, а плоские прозрачные, почти не искажающие взгляд листы превосходного качества, выписанные Веноной Сарианой с родины. Вместо глухой каменной ограды, как это испокон веков водилось у Баккара, Белый Дворец огородили изящной решеткой из чугунных прутьев-копий, на которой практически постоянно висели, заглядывая внутрь, оруженосцы и слуги, посланные господами по делам, и праздная чернь толпилась за их спинами. Все сходились, что в этакой хабазине зимой будет страшно холодно. Однако те немногие местные мастера, в основном кузнецы и каменщики, которым удалось получить работу на этом строительстве, разнесли по Констанце сплетню: якобы топить там станут не дровами через камин или изразцовую печь в каждой комнате, как то водилось до сих пор, а пропуская по чугунным трубам горячую воду и пар, и что трубы те пронизывают все строение, как мышиные ходы. Большие окна не скрывали от любопытных глаз строительной возни, и Белый Дворец стал на эту зиму первым развлечением Констанцы, хотя в обществе бытовало мнение, будто бы королева сходит с ума. И только некоторые буржуа, кто в принципе мог себе это позволить денежно, погружаясь в задумчивость, вполголоса произносили:
— Живут же люди. Надо ж такое выдумать.
Потом, когда разнесся слух о том, что королева набирает пансионерок и стипендиаток, началось привычное оживление среди дворянских семей. Хотя те, склоняясь к обычаю, предпочитали употреблять слово «фрейлина». Последовал короткий период грандиозных смотрин, результатом которого стало недоумение в знатных семействах. Оказалось, что и здесь Венона Сариана не собирается придерживаться веками освященных правил. Она набирала дурнушек.
Сказано: для того, чтобы слыть красивой, девушка должна быть молодой, здоровой и пухленькой. Знатность, исторические заслуги и близость фамилии к трону повышали ее шансы стать фрейлиной и соответственно еще более упрочить положение семьи. Графы, маркизы и бароны поставили ко двору Веноны Сарианы целый воз девиц, удовлетворявших упомянутым требованиям, и были буквально ошеломлены, когда тех с вежливыми извинениями вернули обратно.
Она брала девушек из ничем не прославленных родов, захудалых в переносном и главное — в прямом смысле! Тощих, безгрудых, веснушчатых, а бывало, что с такими носами, за которыми и лица толком не видно. Выбор королевы дал еще один импульс уличным толкам, и оруженосцы, желая убедиться воочию, вновь повисли на ограде. Сплетня подтвердилась, стадо застенчивых дурнушек, где каждая считала себя уродливее других, обделенных приданым в пользу хорошеньких сестер и привыкших к тому, что при молодых господах — не приведи Заступница, увидят! — прячут в дальние комнаты; обреченных проживать век в женских монастырях; не знающих, куда девать себя в ожидании непременных насмешек, вселилось в Белый Дворец и первое время старалось жаться по дальним комнатам и не показываться на свет. Теневая версия гласила, что королева по женской своей стервозности желает выглядеть выигрышно на фоне уродин. Но, пожалуй, никто не осмелился повторить это вслух.
Однако время шло, весна паром дышала зиме в спину, льдинки на стеклах окна, куда глядела Аранта, таяли, и даже сквозь бегущую по выпуклостям шариков воду было видно, что живется дурнушкам не так уж плохо. У них изрядно прибавилось уверенности в себе, они все чаще вылезали из недр своего убежища на заснеженный двор, где тут и там вырыты были ямы под деревья будущего сада, играли там в салочки и снежки и наполняли площадь меж двумя дворцами азартным дразнящим визгом. Некоторые из них оказались мстительно остры на язык, обижать их сейчас злым словом становилось себе дороже, в ответ нежные девичьи уста исторгали такое, что краснели даже лошади извозчиков и, что характерно, висящих на заборе молодых оруженосцев явно не убывало.
Внутрь самого дворца народу допускалось до обидного мало. Весь постоянный персонал проживал там со своими семьями, почти все они были иностранцы, а поставщики хлеба, молока, овощей и мяса никуда во внутренние помещения не допускались. Кажется, даже часовня там была своя собственная. Таким образом, Белый Дворец и все, с ним связанное, представляли собой замечательно сочный кусок мяса, на котором варился бульон всех сплетен Констанцы.
Нет, конечно, Венона Сариана не держала своих воспитанниц в монастырской строгости. Будучи сама сравнительно молодой женщиной, она прекрасно помнила, какую силу противодействия порождают ограничения, налагаемые на ниx. Поэтому время от времени, согласно расписанию, в Белом Дворце устраивались молодежные балы с приглашением родственников, друзей и братьев исключительно из избранного круга. Прочим благосклонно предоставлялась возможность наблюдать с площади сквозь ограду веселую суматоху и танцы теней на освещенных изнутри заиндевевших стеклах или задернутых кремовых занавесках. Завсегдатаи этих вечеринок в своем постоянном составе образовали так называемый теневой двор Веноны Сарианы. Как это всегда бывает, если царственные супруги живут врозь.
Тем временем, по таинственной женской почте, механизм которой во все времена представлял загадку для худшей половины человечества, разнеслась весть, будто бы отныне и вовеки нет ничего позорнее попки в ямочку. Проревевшись, красавицы, отвергнутые, как кандидатки в фрейлины, сели на диету. Родители сбивались с ног, устраивая им достойные браки, ведь за каждой тянулся шлейф памятной неудачи, и женихи, решаясь на столь ответственный шаг, непременно хотели знать изъян будущей невесты. К тому же оказалось, что многие из младых сынов где-то что-то слышали и понахватались новомодной дури, а кое-кто даже что-то такое уже и попробовал, и ни в какую не соглашались жениться, если подозревали за родительской избранницей ножки вроде свинячьих.
К слову сказать, интерес к ножкам до свадьбы в приличном семействе считался хоть и предосудительным, но все же по-мужски понятным, однако стремление потенциальных невест продемонстрировать, что с этой, самой важной стороны, они вполне кондиционны, потрясало самые устои. Что говорить, если даже Аранта в свои банные дни нажимала пальцем на бедро в направлении к колену вниз, с волнением ожидая, не пойдет ли его поверхность постыдной рябью преждевременной дряблости!
Сами стипендиатки, ясное дело, были недоступны для широкой сферы подражателей, однако новые веяния расходились по столице, проникая через «тех же, что и во дворце» парикмахеров и белошвеек в общество, приближенное к королю, и далее, извращенные и перевранные до невозможности через горничных и молочниц — в буржуазные круги, где подхватывались с энтузиазмом, пугавшим благонравных папенек, и со вкусом, вводившим в шок воробьев под стрехой. В обиход врывались лаки для ногтей и краски для лица, причудливые стрижки и маленькие груди, зеленые тени и брови, нарисованные до самых висков. А один подвижник в преклонных годах, славный святостью настолько, что на своем веку на женщину не поднял и взгляду, увидел во сне Апокалипсис, и выглядело это так, будто бы шла по улице девка в облегающих кожаных штанах. Потрясенный святой прожил после пробуждения ровно столько, чтобы пересказать пророческое видение, каковой факт чрезвычайно повысил его ценность, придав ему статус божественного откровения, а уж другие в процессе пересказа прибавили, что в ноздре у блудницы было кольцо, а в распахе душегреи виднелся оголенный пупок, однако простое здравомыслие подсказывает, что на подобные жертвы все же не способна ни одна особь женского пола даже во имя всесильного молоха моды. Содержательницы домов терпимости сбивались с ног и выходили за рамки бюджетов, перешивая своим девкам завлекательные наряды в соответствии с новым сезоном, и ругмя ругались, преодолевая цеховое сопротивление портных и модисток. До сих пор только ими, да еще одиозным Рутгеровым уложением о цветах, подобающих сословиям, диктовалась ширина корсажных оплечий, пышность рукавчиков, количество оборок на чепцах, цвет и узор бисерной вышивки. Дело, однако же, того стоило.
А между тем близилась весна, и пробуждались живительные соки. Горячие головы погружались в дурманящий бред смутных предвкушений. Наступающий год грозил пройти под знаком Женщины, таинственной, влиятельной и непредсказуемой. Ее значение, влияние и участие в общественно значимых областях опасным образом возрастало. И молодые сыновья, и более зрелые мужи деятельного возраста буквально сходили с ума вместо того, чтобы направлять все силы оного к делам основательным и освященным матерью церковью: строительству своей карьеры, например, или семейному бизнесу. Девицы вместо благонравия и замужества внезапно помешались на своих стрижках и ножках. Ценности пошли под откос. Ситуация выходила из-под контроля. Менялся самый, что называется, стиль жизни. Она становилась дорогой, легкомысленной, не выгодной никому, кроме тех, кто производил предметы роскоши и излишеств или ввозил их из-за границы. Однако и тут не обошлось без недовольных: никто, скажем, не ожидал, что в этом сезоне дамы и девицы откажутся от широких юбок с множеством складок на талии и от ваты в корсаже, что драгоценные вышитые фризские полотна, и лиможские жаккардовые шелка, и тюки немурского бархата станут пылиться невостребованными на складах, что рогатые бургундские чепцы объявлены будут признаком косности, а хитом сезона станет тончайший ледяной трикотаж, вытканный по фамильному секрету Амнези словно на лунных лучах, и роспись по ногтям перламутром. Что пухлые сдобные булочки с носиками-кнопками и невинным взглядом в этом году скорее всего не выйдут замуж. Что в цене неожиданно окажутся вертлявые узкие бедра, дерзкие глаза, подведенные черным, и пухлые рты, наводящие на мысли о пороке. За решеткой Белого Дворца их было только тридцать, однако по всей Констанце — сотни, и тысячи — по стране. Убытков не понесли только булочники, вовремя сообразившие добавить к ценникам своих соблазнительных изделий слово «легкий». Чуткие носы слышали в этом запах греха. Официальная церковь, желавшая сохранить лояльность по отношению к трону, глядя на творящееся безобразие только безмолвно разевала рот с амвонов.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23
Поиск книг  2500 книг фантастики  4500 книг фэнтези  500 рассказов  Цитаты и афоризмы о фантастике