                        Станислав Лем
                        Сборник рассказов

                        СОДЕРЖАНИЕ:

"Абсолютная пустота" (предисловие)
"Корпорация "Бытие"
137 секунд
Terminus
Альбатрос
Альтруизин
Белая смерть
ВТОРЖЕНИЕ С АЛЬДЕБАРАНА
Верный робот
Вторжение
Вторжение с Альдебарана
Гигамеш
Группенфюрер Луи XVI
Два молодых человека
Два чудовища
Друг Автоматея
Идиот
Из воспоминаний Ийона Тихого: V (Стиральная трагедия)
Испытание
История бит-литературы в пяти томах
Как Микромил и Гигациан разбеганию туманностей начало положили
Как Эрг Самовозбудитель Бледнотника победил
Клиника доктора Влипердиуса
Конец света в восемь часов
Король Глобарес и мудрецы
Корпорация "БЫТИЕ"
Крыса в лабиринте
Культура как ошибка
Лунная ночь
МОЛЬТЕРИС
Молот
Не буду прислуживать
Несчастный случай
Ничто, или последовательность
Новая космогония
О "неопознаннных летающих объектах".
О книге Бенедикта Коуски "Предисловие к автобиографии"
О королевиче Ферриции и королевне Кристалле
О сверхчувственном познании.
Одиссей из Итаки
Охота на Сэтавра
ПОВТОРЕНИЕ
ПРОФЕССОР ДЕКАНТОР
ПРОФЕССОР ЗАЗУЛЬ
ПРОФЕССОР КОРКОРАН
Патруль
Перикалипсис
Приемные часы профессора Тарантоги
Провокация
Проказы короля Балериона
Пропавшая машина времени
Профессор А.Донда
Путешествие профессора Тарантоги
Рассказ Пиркса
Реджинальд Гулливер "Эрунтика"
Робинзонады
Сделай книгу сам
Сексотрясение
Сказка о короле Мурдасе
Спасем космос!
Темнота и плесень
Ты
ФОРМУЛА ЛИМФАТЕРА
Цезарий Стшибиш "Некробии"
Черная комната профессора Тарантоги
Экстелопедия Вестранда



                             ФОРМУЛА ЛИМФАТЕРА


     - Милостивый государь... минутку.  Простите  за  навязчивость...  Да,
знаю...  мой  вид...  Но  я  вынужден  просить...  нет,   ах,   нет.   Это
недоразумение. Я шел за вами? Да. Это правда.  От  книжного  магазина,  но
только потому, что видел  сквозь  витрину...  вы  покупали  "Биофизику"  и
"Абстракты"... И когда вы здесь сели,  я  подумал,  что  это  великолепный
случай... Если б вы позволили мне проглядеть... и то, и другое. Но главное
- "Абстракты". Для меня это - жизненная необходимость, а я... не могу себе
позволить... Это, впрочем, видно по мне, правда... я просмотрю и сейчас же
верну, много времени это не займет.  Я  ищу  только  одно...  определенное
сообщение... Вы мне даете? Не знаю, как благодарить...  я  лучше  выйду...
Идет кельнер, мне бы не хотелось, чтобы... я перелистаю на улице, вон там,
напротив, видите? Там есть скамейка... и  немедленно...  Что  вы  сказали?
Нет, не делайте этого...  Вам  не  следует  меня  приглашать...  правда...
хорошо, хорошо, я сяду. Простите? Да, разумеется, можно кофе. Что  угодно,
если это необходимо. О, нет. Это - в самом деле нет. Я не голоден.
     Возможно, мое лицо... но это видимость. Могу я  просмотреть  здесь...
хоть это невежливо?.. Спасибо. Это последний номер... нет, я уж вижу,  что
в "Биофизике" ничего нет. А здесь... да, да... ага... Криспен - Новиков  -
Абдергартен Сухима, подумать только, уже второй раз... ох!.. Нет.  Это  не
то. Ничего нет. Ладно... возвращаю с благодарностью.  Снова  я  могу  быть
спокоен - на две недели... это  все.  Пожалуйста,  не  обращайте  на  меня
внимания... кофе? Ах, правда, кофе. Да, да. Я сижу,  буду  молчать.  Я  не
хотел бы навязываться, назойливость со  стороны  такого  индивидуума,  как
я... простите? Да, наверно, это кажется странным такие интересы при таком,
гм, exterieur... <Внешний вид - фр.> Но, ради бога, только не это.  Почему
же  это  вы  должны  передо  мной  извиняться?  Большое  спасибо,  нет,  я
предпочитаю без сахара. Это привычка тех лет,  когда  я  не  был  еще  так
болтлив... Вы не хотите читать? Видите ли, я думал... Ах, это  ожидание  в
глазах. Нет, не взамен. Ничего взамен, с  вашего  разрешения,  конечно,  я
могу  рассказать.   Опасаться   мне   нечего.   Нищий,   который   изучает
"Биофизический журнал" и "Абстракты". Забавно. Я отдаю себе в этом  отчет.
От лучших времен у меня сохранилось  еще  чувство  юмора.  Чудесный  кофе.
Похоже на то, что я интересуюсь биофизикой? Собственно, это не совсем так.
Мои интересы... не знаю, стоит ли... Только не  думайте,  что  я  ломаюсь.
Что? Это вы? Это  вы  опубликовали  в  прошлом  году  работу  о  комитарах
афиноров с многократной кривизной? Я точно не помню названия,  однако  это
любопытно. Совершенно иначе, чем у Баума. Гелловей пытался  в  свое  время
сделать это, но у него не вышло. Нескладная штука, эти афиноры... Вы  ведь
знаете, как зыбки неголономные системы... Можно утонуть, в математике  так
бывает, когда человек  жаждет  наспех  штурмовать  ее,  схватить  быка  за
рога... Да. Я уже давно должен был это сказать. Лимфатер. Аммон Лимфатер -
так меня зовут. Пожалуйста, не удивляйтесь моему разочарованию. Я  его  не
скрываю, к чему? Со мной это случалось уже много раз и все-таки каждый раз
по-новому... это немного... больно.  Я  все  понимаю...  Последний  раз  я
печатался... двадцать лет назад. Вероятно, вы тогда еще... ну, конечно.  А
все-таки? Тридцать лет? Ну что ж, тогда вам было  делать:  ваши  интересы,
скорей  всего,  были  направлены  в  другую  сторону...  А   потом?   Боже
милосердный, я вижу, вы не настаиваете. Вы деликатны, я  сказал  бы  даже,
что вы стараетесь относиться ко мне как... к коллеге. Ах, что вы! Я  лишен
ложного  стыда.  Мне  хватает   настоящего.   Ладно.   История   настолько
невероятна, что вы будете разочарованы... Ибо поверить  мне  невозможно...
Нет, нельзя. Уверяю вас. Я уж не раз ее  рассказывал.  И  в  то  же  время
отказывался сообщить подробности, которые могли бы засвидетельствовать  ее
правдивость. Почему?  Вы  поймете,  когда  услышите  все.  Но  это  долгая
история, простите, я ведь предупреждал. Вы сами хотели. Началось  это  без
малого тридцать лет назад. Я окончил университет и  работал  у  профессора
Хааве. Ну, разумеется, вы о нем слыхали.  Это  была  знаменитость!  Весьма
рассудительная знаменитость! Он не любил рисковать. Никогда  не  рисковал.
Правда, он позволял нам - я был его ассистентом - занимался кое-чем  сверх
программы, но в принцип...  нет!  Пусть  это  будет  только  моя  история.
Разумеется, она связана с судьбами других людей, но у меня есть склонность
к болтливости, которую мне по  старости  трудно  контролировать.  В  конце
концов, мне шестьдесят лет, выгляжу я еще старше, вероятно, и из-за  того,
что собственными руками...
     Incipiam <Начнем - лат.>. Итак,  это  было  в  семидесятых  годах.  Я
работал у Хааве, но интересовался кибернетикой. Вы ведь  знаете,  как  это
бывает: самыми вкусными кажутся плоды в чужих садах. Кибернетика  занимала
меня все больше и больше. В конце-концов мой шеф уже не мог этого вынести.
Я не удивляюсь  этому.  Тогда  тоже  не  удивился.  Мне  пришлось  немного
похлопотать, и в конце концов я устроился у Дайемона. Дайемон,  вы  о  нем
тоже, наверное, слыхали, принадлежал к школе Мак Келлоха. К сожалению,  он
был  ужасно   безапелляционен.   Великолепный   математик,   воображаемыми
пространствами  прямо-таки  жонглировал,   мне   страшно   нравились   его
рассуждения. У него была такая  забавная  привычка  -  прорычать  конечный
результат подобно льву... но это неважно. У него я работал  год,  читая  и
читая... Знаете, как это бывает: когда выходила  новая  книга,  я  не  мог
дождаться, пока она попадет в нашу  библиотеку,  бежал  и  покупал  ее.  Я
поглощал все. Все... Дайемон, правда, считал меня  подающим  надежды...  и
так далее. У меня было одно неплохое качество,  уже  тогда,  феноменальная
память. Знаете... я могу вам хоть сейчас перечислить названия всех  работ,
опубликованных год за годом нашим институтом на протяжении двенадцати лет.
Даже дипломных... Сейчас я только помню, тогда - запоминал. Это  позволяло
мне сопоставлять различные теории, точки зрения ведь в кибернетике  велась
тогда яростная священная война, и духовные дети великого Норберта кидались
друг на друга так, что... Но меня грыз какой-то червь... Моего  энтузиазма
хватало на день: что сегодня меня восхищало, завтра начинало тревожить.  О
чем шла речь? Ну как же - о теории электронных  мозгов...  ах,  так?  Буду
откровенен:  знаете,  это  даже  хорошо,   мне   не   придется   чрезмерно
беспокоиться о том, чтобы неосторожно упомянутой  подробностью...  Да  что
вы! Ведь это было бы оскорблением с моей стороны! Я не опасаюсь никакой...
никакого плагиата, вовсе нет, дело гораздо серьезнее, сами увидите. Однако
я все говорю обиняками... Правда,  вступление  необходимо.  Так  вот:  вся
теория информации появилась в головах  нескольких  людей  чуть  ли  не  за
несколько дней, вначале все казалось относительно простым обратная  связь,
гомеостаз,  информация,  как  противоположность  энтропии,  -  но   вскоре
обнаружилось, что это  не  удается  быстро  уложить  в  систему,  что  это
трясина, математическая топь, бездорожье. Начали возникать школы, практика
шла своим путем - строили эти там электронные  машины  для  расчетов,  для
перевода, машины обучающие, играющие в шахматы...  А  теория  -  своим,  и
вскоре инженеру, который работал с  такими  машинами,  было  трудно  найти
общий язык со специалистом по теории информации... Я сам едва не утонул  в
этих новых отраслях математики, которые возникали, как грибы после  дождя,
или, скорее, как новые инструменты в руках взломщиков, пытающихся  вскрыть
панцирь тайны... Но это все-таки  восхитительные  отрасли,  правда?  Можно
обладать некрасивой женщиной или обычной и завидовать  тем,  кто  обладает
красавицами,  но  в  конце  концов  женщина  есть  женщина;   зато   люди,
равнодушные к математике, глухие к ней, всегда казались мне калеками!  Они
беднее  на  целый  мир  такой  мир!  Они  даже  не  догадываются,  что  он
существует! Математическое построение - это безмерность, оно  ведет,  куда
хочет, человек будто создает его, а в сущности лишь открывает ниспосланную
неведомо откуда платоновскую идею, восторг и бездну, ибо  чаще  всего  она
ведет никуда... В один прекрасный день я сказал себе:  довольно.  Все  это
великолепно, но мне великолепия не нужно, я должен  дойти  до  всего  сам,
абсолютно, словно на свете никогда не было никакого Винера,  Неймана,  Мак
Келлоха... И вот, день  за  днем  я  расчистил  свою  библиотеку,  свирепо
расчистил, записался на  лекции  профессора  Хайатта  и  принялся  изучать
неврологию животных. Знаете,  с  моллюсков,  с  беспозвоночных,  с  самого
начала... Ужасное занятие; ведь все это, собственно, описания -  они,  эти
несчастные биологи и зоологи, в сущности, ничего не понимают. Я видел  это
превосходно. Ну, а когда после двух лет  тяжкого  труда  мы  добрались  до
структуры человеческого мозга, мне хотелось смеяться. Правда: смотрел я на
все эти  работы  и  фотограммы  Рамона-и-Калаха,  эти  черненные  серебром
разветвления нейронов коры... дендриты мозжечка, красивые,  словно  черные
кружева... и разрезы мозга, их были  тысячи,  среди  них  старые,  еще  из
атласов Виллигера, и говорю вам: я смеялся! Да ведь они были поэтами,  эти
анатомы, послушайте только, как они наименовали  все  эти  участки  мозга,
назначения которых  вообще  не  понимали:  рог  Гипокампа,  рог  Аммона...
пирамидные тельца... шпорная щель...
     На первый взгляд, это не имеет отношения к моему рассказу. Но  только
на первый взгляд, ибо, видите ли, если б меня  не  удивляли  многие  вещи,
которые абсолютно не удивляли... Даже  не  привлекали  внимания  других...
если бы не это, я наверняка был бы  сейчас  склеротическим  профессором  и
имел бы сотни две работ, которых никто не помнит, - а так...
     Речь идет о так называемом наитии. Откуда у меня это взялось, понятия
не имею. Инстинктивно - долгие годы, пожалуй, всегда, -  все  представляли
себе, что существует... что можно принимать во  внимание  лишь  один  тип,
один вид мозга - такой, каким природа снабдила  человека.  Ну,  ведь  homo
<Человек - лат.> - это существо такое умное, высшее, первое среди  высших,
владыка и царь творения... да. И поэтому модели  -  и  математические,  на
бумаге, - Рашевского, - и электронные Грея Уолтера - все это возникло  Sib
Simme aispiciis <Под внешним наблюдением -  лат.>  человеческого  мозга  -
этой недостижимой, наиболее совершенной нейронной машины для  мышления.  И
тешили себя иллюзией, простодушные, что если удастся когда-нибудь  создать
механический  мозг,  который  сможет  соперничать  с   человеческим,   то,
разумеется, лишь потому, что  конструктивно  он  будет  абсолютно  подобен
человеческому.
     Минута непредвзятого размышления  обнаруживает  безбрежную  наивность
этого взгляда. "Что такое слон?"  -  спросили  у  муравья,  который  слона
никогда не видел. "Это очень, очень большой муравей", - отвечал тот... Что
вы сказали? Сейчас тоже? Я знаю, это по-прежнему догма, все продолжают так
рассуждать, именно поэтому  Корвайсс  и  не  согласился  опубликовать  мою
работу - к счастью, не согласился. Это я сейчас  так  говорю,  а  тогда  -
тогда, разумеется, был вне себя от гнева...  эх!  Ну,  вы  понимаете.  Еще
немного терпения. Итак, наитие... Я  вернулся  к  птицам.  Это,  надо  вам
сказать, очень любопытная история.  Вы  знаете?  Эволюция  шла  различными
путями  -  ведь  она  слепа,  это  слепой  скульптор,  который  не   видит
собственных творений и не знает - откуда  ему  знать?  Что  с  ними  будет
дальше. Говоря  фигурально,  похоже,  будто  природа,  проводя  неустанные
опыты, то и дело забредала в глухие тупики и попросту  оставляла  там  эти
свои незрелые создания, эти неудачные результаты экспериментов, которым не
оставалось ничего, кроме терпения: им предстояло прозябать сотни миллионов
лет... а сама принималась за новые. Человек является  человеком  благодаря
так называемому новому мозгу, неоэнцефалону, но у  него  есть  и  то,  что
служит мозгом у птиц, - полосатое тело, стриатум;  у  него  оно  задвинуто
вглубь, придавлено этим большим шлемом, этим покрывающим все плащом  нашей
гордости и славы, корой мозга... Может, я немного и насмешничаю, бог весть
почему. Значит было так: птицы и насекомые, насекомые и  птицы  -  это  не
давало мне покоя. Почему эволюция споткнулась? Почему нет  разумных  птиц,
мыслящих муравьев? А очень бы... знаете ли, стоит только взвесить: если  б
насекомые пошли в своем развитии дальше, человек им в подметки не  годился
бы, ничего бы он не поделал, не выдержал бы конкуренции - где там! Почему?
Ну, а как же? Ведь птицы и насекомые, в разной степени, правда, появляются
на свет с готовыми знаниями, такими, какие им нужны, разумеется; по Сеньке
и шапка. Они почти ничему не должны учиться,  а  мы?  Мы  теряем  половину
жизни на учебу, затем чтобы во вторую половину убедиться, что три четверти
того, чем мы набили свою голову,  бесполезный  балласт.  Вы  представляете
себе, что было бы, если б ребенок Хайатта или Эйнштейна мог  появиться  на
свет с познаниями, унаследованными от отца?  Однако  он  глуп,  как  любой
новорожденный. Учение? Пластичность человеческого разума? Знаете,  я  тоже
верил в это. Ничего удивительного. Если тебе еще на  школьной  скамье  без
конца повторяют аксиому: человек именно потому и человек,  что  появляется
на свет подобным чистой  странице  и  должен  учиться  даже  ходить,  даже
хватать  рукой  предметы:  что  в  этом  заключается  его  сила,  отличие,
превосходство, источник мощи, а  не  слабости,  а  вокруг  видишь  величие
цивилизации, - то ты веришь в это, принимаешь это как очевидную истину,  о
которой нет смысла спорить.
     Я, однако, все возвращался мыслями к  птицам  и  насекомым.  Как  это
происходит - каким образом они наследуют готовые знания,  передаваемые  из
поколения в поколение? Было известно лишь одно. У птиц  нет,  в  сущности,
коры, то есть кора не играет  большой  роли  в  их  нейрофизиологии,  а  у
насекомых ее нет совершенно, - и вот насекомые приходят на свет  с  полным
почти запасом знаний, необходимых им для жизни, а птицы - со  значительной
их частью. Из  этого  следует,  что  кора  является  подоплекой  учения  -
этого... этого препятствия на пути  к  величию.  Ибо  в  противном  случае
знания аккумулировались бы, так что праправнук какого-нибудь  Леонардо  да
Винчи стал бы мыслителем,  в  сравнении  с  которым  Ньютон  или  Эйнштейн
показались бы кретинами! Извините. Я увлекся. Итак, насекомые  и  птицы...
птицы. Здесь вопрос был ясен. Они произошли, как известно,  от  ящеров  и,
значит, могли только развивать тот план,  ту  конструктивную  предпосылку,
которая заключалась в ящерах: архистриатум, паллидум  -  эти  части  мозга
были уже даны, у птиц, собственно, не было никаких перспектив,  и  прежде,
чем первая из  них  поднялась  в  воздух,  дело  было  проиграно.  Решение
компромиссное: немного  нервных  ядер,  немного  коры  -  ни  то,  ни  се,
компромиссы нигде не окупаются, в эволюции тоже.  Насекомые  -  ну,  здесь
дело обстояло иначе. У них  были  шансы:  эта  симметричная,  параллельная
структура  нервной  системы,  парные  брюшные  мозги...  от   которых   мы
унаследовали  рудименты.  Наследство  это  не  только  загублено,   но   и
преобразовано.  Чем  они  занимаются  у  нас?   Функционированием   нашего
кишечника! Но - обратите внимание, очень прошу! - Это они умеют  с  самого
рождения; симпатическая и парасимпатическая системы с самого начала знают,
как управлять работой сердца, внутренних органов; да, вегетативная система
это умеет, она умна от рождения! И вот ведь никто над этим не задумывался,
а?.. Так оно есть - так должно быть, если поколения появляются и исчезают,
ослепленные верой в свое фальшивое совершенство. Хорошо,  но  что  с  ними
случилось - с насекомыми?  Почему  они  так  жутко  застыли,  откуда  этот
паралич развития и внезапный конец, который наступил  почти  миллиард  лет
назад и навсегда задержал  их,  но  не  был  достаточно  мощным,  чтоб  их
уничтожить? Э, что там! Их возможности убил случай. Абсолютная,  глупейшая
случайность...  Дело  в  том,  что  насекомые   ведут   происхождение   от
первичнотрахеистых. А первичнотрахеистые вышли из  океана  на  берег,  уже
имея сформировавшуюся дыхательную систему, эволюция не может, как инженер,
неудовлетворенный своим решением  проблемы,  разобрать  машину  на  части,
сделать новый чертеж и заново собрать  механизм.  Эволюция  неспособна  на
это. Ее  творчество  выражается  лишь  в  поправках,  усовершенствованиях,
достройках... Одна из них - кора мозга... Трахеи - вот что было проклятием
насекомых! У них не было легких, были трахеи, и потому насекомые не  могли
развить активно включающийся  дыхательный  аппарат,  понимаете?  Ну,  ведь
трахеи - просто система трубок, открытых на поверхности тела, и они  могут
дать организму лишь то количество кислорода, какое самотеком пройдет через
отверстия... вот почему. Впрочем, это, разумеется вовсе не  мое  открытие.
Но  об  этом  говорят  невнятно:  мол,  несущественно.  Фактор,  благодаря
которому был вычеркнут из списка самый опасный соперник человека...  О,  к
чему может привести слепота! Если тело превысит определенные,  поддающиеся
точному исчислению размеры, то трахеи уже не смогут доставлять необходимое
количество воздуха. Организм начнет задыхаться. Эволюция - конечно  же!  -
приняла  меры:  насекомые  остались  небольшими.  Что?  Огромные   бабочки
мезозойской  эры?  Весьма  яркий  пример   математической   зависимости...
непосредственного   влияния  простейших   законов   физики   на  жизненные
процессы...  Количество  кислорода,  попадающего  внутрь  организма  через
трахеи,   определяется  не  только  диаметром   трахей,  но   и  скоростью
конвекции... а она, в свою очередь, - температурой; так вот, в мезозойскую
эру, во время больших потеплений, когда  пальмы  и  лианы  заполнили  даже
окрестности Гренландии, в тропическом  климате  вывелись  эти  большие,  с
ладонь величиной, бабочки и мотыльки... Однако это были  эфемериды,  и  их
погубило первое же похолодание, первый ряд менее жарких, дождливых  лет...
Кстати  сказать,   и  сегодня  самых  больших  насекомых  мы  встречаем  в
тропиках...  но и это маленькие организмы;  даже самые большие среди них -
малютки в сравнении  со  средним  четвероногим,  позвоночным...  Ничтожные
размеры  нервной  системы,   ничего  не  удалось  сделать,  эволюция  была
бессильна.
     Первой моей мыслью было построить электронный мозг по  схеме  нервной
системы насекомого... какого? Ну, хотя  бы  муравья.  Однако  я  сразу  же
сообразил, что это просто глупо, что я собираюсь  идти  путем  наименьшего
сопротивления. Почему я, конструктор, должен повторять ошибки эволюции?  Я
снова занялся фундаментальной проблемой:  обучением.  Учатся  ли  муравьи?
Конечно, да: у них можно выработать условные рефлексы,  это  общеизвестно.
Но я думал о чем-то  совершенно  ином.  Не  о  тех  знаниях,  которые  они
наследуют от своих  предков,  нет.  О  том,  совершают  ли  муравьи  такие
действия, которым их не могли обучить  родители  и  которые  они,  тем  не
менее, могут выполнять без всякого обучения! Как вы  смотрите  на  меня...
Да, я знаю. Тут мои  слова  начинают  попахивать  безумием,  да?  Мистикой
какой-то? Откровение, которое дано было постичь муравьям? Априорное знание
о мире? Но это лишь вступление,  начало,  лишь  первые  буквы  методологии
моего сумасшествия. Пойдем дальше.  В  книгах,  в  специальной  литературе
вообще не было ответа на такой вопрос, ибо никто  в  здравом  уме  его  не
ставил и не отважился бы на это. Что  делать?  Ведь  не  мог  же  я  стать
мирмекологом <ученый, изучающий муравьев> только для того, чтобы  ответить
на этот один - предварительный вопрос. Правда, он решал "быть или не быть"
всей моей  концепции,  однако  мирмекология  -  обширная  дисциплина,  мне
пришлось бы опять потратить три-четыре года: я  чувствовал,  что  не  могу
себе этого позволить. Знаете, что я сделал? Отправился к Шентарлю. Ну  как
же, имя! Для вас это каменный монумент, но он и тогда, в мои молодые годы,
был легендой! Профессор вышел на пенсию, не преподавал уже четыре  года  и
был тяжело болен. Белокровие. Ему продляли жизнь месяц за месяцем, но  все
равно было ясно, что конец  его  близок.  Я  набрался  смелости.  Позвонил
ему...  скажу прямо: я бы позвонил, даже если б он уже агонизировал. Такой
безжалостной, такой уверенной в себе бывает лишь молодость. Я,  совершенно
никому неизвестный щенок, попросил его побеседовать со мной. Он велел  мне
придти, назначил день и час.
     Он лежал в кровати. Кровать эта стояла у шкафов с книгами, и над  ней
было укреплено особым образом зеркало и механическое приспособление, вроде
длинных щипцов, чтоб он мог, не вставая, вытянуть  с  полок  любую  книгу,
какую захочет. И как только я вошел, поздоровался, и посмотрел на эти тома
- я увидел  Шеннона,  и  Мак  Кея,  и  Артура  Рубинштейна,  того  самого,
сотрудника Винера, - знаете, я понял, что это  тот  человек,  который  мне
нужен. Мирмеколог, который знал  всю  теорию  информации,  -  великолепно,
правда?
     Он сказал мне без предисловий, что очень слаб и что временами у  него
гаснет сознание,  поэтому  он  заранее  извиняется  передо  мной,  а  если
потребуется, чтоб я повторил что-нибудь, он даст мне знак. И чтоб я  сразу
начал с сути дела, так как он не знает, долго ли будет сегодня в сознании.
     Ну что же, я выстрелил сразу изо всех моих пушек, мне  было  двадцать
семь лет, вы можете вообразить, как я говорил!  Когда  в  цепи  логических
рассуждений не хватало звена, его заменяла  страстность.  Я  высказал  ему
все, что думаю о человеческом мозге, не так, как вам, - уверяю, что  я  не
подбирал слов! О путях паллидума и стриатума, о палеоэнцефалоне, о брюшных
узлах насекомых, о птицах и муравьях, пока не подошел к этому злополучному
вопросу: знают ли муравьи что-то, чему они не учились, и что, вне  всякого
сомнения, не завещали им предки? Знает ли он случай,  который  подтверждал
бы это? Видел ли он что-либо подобное за восемьдесят лет своей  жизни,  за
шестьдесят лет научной деятельности? Есть ли, по крайней мере, шанс,  хотя
бы один из тысячи?
     А когда я оборвал речь будто посредине, не отдавая себе отчета в том,
что  это  уже  конец  моих  рассуждений,  ибо  я  не  подготовил  никакого
заключения, совсем не обращая  внимания  на  форму,  -  то,  запыхавшийся,
попеременно краснея и бледнея, почувствовал вдруг слабость и -  впервые  -
страх, Шентарль открыл глаза: пока я говорил, они были закрыты. Он сказал:
     - Жалею, что мне не тридцать лет.
     Я ждал, а он опять закрыл глаза и  заговорил  лишь  спустя  некоторое
время:
     - Лимфатер, вы хотите добросовестного, искреннего ответа, да?
     - Да, - сказал я.
     - Слыхали вы когда-нибудь об акантис рубра?
     - Виллинсониана? - спросил я. - Да, слышал: это  красный  муравей  из
бассейна Амазонки...
     - А! Вы слышали?! - произнес он таким тоном, словно  сбросил  с  плеч
лет двадцать. - Вы слышали о нем? Ну, так что же вы  еще  мучаете  старика
своими вопросами?
     -  Да  ведь,  господин  профессор,  то,  что   Саммер   и   Виллинсон
опубликовали в альманахе, было встречено сокрушительной критикой...
     - Понятно, - сказал он. - Как  же  могло  быть  иначе?  Взгляните-ка,
Лимфатер... - Он показал своими щипцами на шесть черных томов  монографии,
принадлежавшей его перу.
     - Если б я мог, - сказал он, - я взялся бы за это... Когда я начинал,
не было никакой теории информации, никто  не  слышал  об  обратной  связи,
Вольтерру большинство биологов считало безвредным безумцем, а  мирмекологу
было  достаточно  знать  четыре  арифметических  действия...  Эта  малютка
Виллинсона - очень любопытное насекомое, коллега Лимфатер. Вы знаете,  как
это было? Нет? Виллинсон вез с собой  живые  экземпляры;  когда  его  джип
попал в расщелину между скал,  они  расползлись  и  там  -  на  каменистом
плоскогорье! - сразу принялись за дело так, будто всю жизнь провели  среди
скал, а ведь это муравьи с побережья амазонки,  они  никогда  не  покидают
зоны джунглей!
     - Ну да, - сказал я. - Но Лорето утверждает, что отсюда следует  лишь
вывод об их горном происхождении: у них были  предки,  которые  обитали  в
пустынных местностях и...
     - Лорето - осел, - спокойно ответил старик, - и вам следует  об  этом
знать, Лимфатер. Научная литература в наши времена так обширна, что даже в
своей  области  нельзя  прочесть  всего,  что   написали   твои   коллеги.
"Абстракты"? Не говорите мне  об  "Абстрактах"!  Эти  аннотации  не  имеют
никакой ценности и знаете, почему? Потому, что по ним  не  видно,  что  за
человек писал работу. В физике, в математике это не имеет такого значения,
но у нас... Бросьте лишь взгляд на любую  статью  Лорето,  и,  прочтя  три
фазы, вы сориентируетесь, с кем имеете дело. Ни одной фразы, которая... но
не будем касаться подробностей. Мое мнение для вас что-то значит?
     - Да, - ответил я.
     - Ну так вот. Акантис никогда не жили в горах. Вы  понимаете?  Лорето
делает то, что  люди  его  уровня  делают  всегда  в  подобных  ситуациях:
пытается защитить ортодоксальную точку зрения.  Ну,  так  откуда  же  этот
маленький Акантис узнал, что единственной его  добычей  среди  скал  может
быть кватроцентикс эпрантиссиака и что на нее следует  охотиться,  нападая
из расщелин? Не вычитал ли же он это у меня и  не  Виллинсон  же  ему  это
сообщил! Вот это и есть ответ на ваш  вопрос.  Вы  хотите  еще  что-нибудь
узнать?
     - Нет, - сказал я. - Но я  чувствую  себя  обязанным...  Я  хотел  бы
объяснить вам, господин профессор,  почему  я  задал  этот  вопрос.  Я  не
мирмеколог и не имею намерения им стать. Это лишь аргумент в пользу одного
тезиса...
     И я рассказал ему все. То, что знал сам. То, о чем догадывался и чего
еще не знал. Когда я кончил,  он  выглядел  очень  усталым.  Начал  дышать
глубоко и медленно. Я собирался уйти.
     - Подождите, - сказал он. - Несколько слов я еще как-нибудь  из  себя
выдавлю.  Да...  То,  что  вы  мне  рассказали,  Лимфатер,  может  служить
достаточным основанием, чтобы вас выставили из университета.  Что  да,  то
да. Но этого слишком мало, чтобы вы чего-нибудь достигли в  одиночку.  Кто
вам помогает? У кого вы работаете?
     - Пока ни у кого, - отвечал я. -  Эти  теоретические  исследования...
Это я сам, профессор... Но я намереваюсь пойти к Ван Галису, знаете, он...
     - Знаю. Построил машину, которая учится, за которую  должен  получить
нобелевскую премию и, вероятно,  получит  ее.  Занимательный  вы  человек,
Лимфатер. Что, вы думаете, сделает Ван Галис? Сломает машину, над  которой
сидел десять лет и из ее обломков соорудит вам памятник?
     - У Ван Галиса голова, каких мало, - отвечал я. - Если он  не  поймет
величия этого дела, то кто же?..
     - Вы ребенок, Лимфатер. Давно вы работаете на кафедре?
     - Третий год.
     - Ну, вот видите. Третий год, а не замечаете, что это джунгли  и  что
там действует закон джунглей? У Ван Галиса есть своя теория и есть машина,
которая эту теорию подтверждает.  Вы  придете  и  объясните  ему,  что  он
потратил десять лет на глупости, что эта дорога никуда не ведет, что таким
образом можно конструировать самое большее электронных кретинов -  так  вы
говорите, а?
     - Да.
     - Вот именно. Так чего же вы ожидаете?
     - В третьем томе своей монографии вы сами  написали,  профессор,  что
существуют лишь два вида поведения муравьев: унаследованное и заученное, -
сказал я, - но сегодня я услышал от вас нечто иное. Значит, вы  переменили
мнение. Ван Галис может тоже...
     - Нет, - ответил он. - Нет, Лимфатер. Но вы неисправимы. Я вижу  это.
Что-нибудь препятствует вашей работе? Женщины? Деньги? Мысли о карьере?
     Я покачал головой.
     - Ага. Вас ничто не интересует, кроме этого вашего дела? Так?
     - Да.
     - Ну так идите уж, Лимфатер. И прошу вас сообщить мне, что получилось
с ван Галисом. Лучше всего позвоните.
     Я поблагодарил его, как умел, и ушел. Я был невероятно  счастлив.  О,
этот акантис рубра виллинсониана! Я никогда в жизни не видел его, не знал,
как он выглядит, но мое сердце пело ему благодарственные гимны. Вернувшись
домой, я как сумасшедший бросился к своим записям.  Этот  огонь  здесь,  в
груди, этот мучительный огонь счастья, когда тебе двадцать семь лет  и  ты
уверен, что находишься на правильном пути... Уже  за  рубежом  известного,
исследованного, на территории, куда  не  вторгалась  еще  ни  человеческая
мысль, ни даже предчувствие, - нет, все невозможно  описать...  Я  работал
так, что не замечал ни света, ни тьмы за окнами: не знал, ночь сейчас  или
день; ящик моего стола был набит кусками сахара, мне приносили кофе целыми
термосами, я грыз сахар, не отводя  глаз  от  текста,  и  читал,  отмечал,
писал; засыпал, положив голову на стол, открывал глаза и  сразу  продолжал
ход рассуждений с того места, на котором остановился,  и  все  время  было
так, словно я летел куда-то - к своей цели, с необычайной  скоростью...  Я
был крепок, как ремень, знаете ли, если мне удавалось держаться так  целые
месяцы, - как ремень...
     Три недели я работал вообще без перерыва.  Были  каникулы,  и  я  мог
располагать временем, как хотел. И скажу  вам:  я  это  время  использовал
полностью. Две груды книг, которые приносили по составленному мной списку,
лежали одна слева, другая справа, - прочитанные, и  те,  что  ждали  своей
очереди.
     Мои рассуждения выглядели так:  априорное  знание?  Нет.  Без  помощи
органов чувств? Но каким же образом? Nihil еst in intellecti...  <В  мозгу
ничего нет - лат.> Вы ведь знаете. Но, с другой стороны, эти муравьи...  в
чем дело, черт побери? Может, их нервная система способна мгновенно или за
несколько секунд, - что практически одно и то же, - создать  модель  новой
внешней ситуации и приспособиться к ней? Ясно я  выражаюсь?  Не  уверен  в
этом. Мозг наш всегда конструирует схемы событий; законы природы,  которые
мы открываем, это ведь тоже такие схемы; а если  кто-либо  думает  о  том,
кого любит, кому завидует, кого ненавидит, то, по сути,  это  тоже  схема,
разница лишь в степени абстрагирования,  обобщения.  Но  прежде  всего  мы
должны узнать факты, то есть увидеть, услышать -  каким  же  образом,  без
посредства органов чувств?!
     Было похоже, что маленький муравей может это делать. Хорошо, думал я,
если так, то почему же этого  не  умеем  мы,  люди?  Эволюция  испробовала
миллионы решений и не применила лишь одного,  наиболее  совершенного.  Как
это случилось?
     И тогда я засел за работу, чтобы разобраться - как так  случилось.  Я
подумал: это должно быть нечто такое...  конструкция...  Нервная  система,
конечно... такого типа, такого вида, что эволюция никоим образом не  могла
его создать.
     Твердый был орешек. Я  должен  был  выдумывать  то,  чего  не  смогла
сделать эволюция. Вы не догадываетесь, что именно? Но ведь она не  создала
очень много вещей, которые создал человек. Вот, например, колесо. Ни  одно
животное не передвигается на колесах. Да, я знаю, что это  звучит  смешно,
однако можно задуматься и над этим. Почему  она  не  создала  колеса?  Это
просто. Это уж действительно просто. Эволюция не может создавать  органов,
которые совершенно бесполезны в зародыше. Крыло, прежде чем  стать  опорой
для полета, было конечностью, лапой, плавником.  Оно  преобразовывалось  и
некоторое   время   служило   двум   целям   вместе.    Потом    полностью
специализировалось в новом направлении. То же самое - с каждым органом.  А
колесо не может возникнуть в зачаточном состоянии - оно или есть, или  его
нет. Даже самое маленькое колесо - все-таки уже колесо; оно  должно  иметь
ось, спицы, обод - ничего промежуточного не существует. Вот почему в  этом
пункте возникло эволюционное молчание, цезура.
     Ну, а нервная система? Я подумал так: должно быть нечто аналогичное -
конечно, аналогию следует понимать широко колесу. Нечто такое,  что  могло
возникнуть лишь скачком. Сразу. По принципу: или все или ничего.
     Но существовали муравьи. Какой-то зародыш этого у них  был  -  нечто,
некая частица таких возможностей. Что это могло быть? Я стал изучать схему
их нервной системы, но она выглядела  так  же,  как  и  у  всех  муравьев.
Никакой  разницы.  Значит,  на  другом  уровне,  подумал  я.   Может,   на
биохимическом? Меня это не очень устраивало, однако я искал.  И  нашел.  У
Виллинсона. Он был весьма добросовестный мирмеколог. Брюшные узлы  Акантис
содержали одну любопытную химическую субстанцию, какой нельзя обнаружить у
других муравьев, вообще ни в каких организмах животных  или  растительных;
акантоидин - так он ее назвал.  Это  -  соединение  белка  с  нуклеиновыми
кислотами, и есть там еще одна молекула, которую до конца не раскусили,  -
была известна лишь ее общая формула, что не представляло никакой ценности.
Ничего я не узнал и бросил. Если б я построил модель, электронную  модель,
которая обнаруживала бы точно  такие  же  способности,  как  муравей,  это
наделало бы много шуму, но в конце концов имело бы лишь значение  курьеза;
и я сказал себе: нет. Если  б  Акантис  обладал  такой  способностью  -  в
зародышевой или зачаточной форме, то она развилась бы  и  положила  начало
нервной системе истинно совершенной, но он остановился  в  развитии  сотни
миллионов лет назад. Значит его тайна - лишь жалкий остаток,  случайность,
биологически бесполезная и лишь с виду многообещающая, в противном  случае
эволюция не презрела бы ее! Значит, мне она ни к чему. Наоборот, если  мне
удастся отгадать, как должен  быть  устроен  мой  неизвестный  дьявольский
мозг, этот мой  apparatis  universalis  Limphateri  <Универсальная  машина
Лимфатера - лат.>, эта machina omnipotens <Всемогущая машина - лат.>,  эта
ens spontanea <Самоорганизующаяся - лат.>, тогда наверняка,  должно  быть,
мимоходом, словно нехотя, я узнаю, что случилось с муравьем. Но не  иначе.
И  я  поставил  крест  на  моем  маленьком  красном  проводнике  во  мраке
неизвестности.
     Итак, надо было подобраться с другой стороны. С какой?  Я  взялся  за
проблему очень старую, очень недолюбливаемую наукой, очень - в этом смысле
-  неприличную:   за   парапсихологические   явления.   Это   само   собой
напрашивалось. Телепатия, телекинез, предсказание будущего, чтение мыслей;
я  перечитал  всю   литературу,   и   передо   мной   распростерся   океан
неуверенности. Вы, вероятно, знаете, как обстоит дело с  этими  явлениями.
95 процентов истерии, мошенничества, хвастовства, затуманивания мозгов,  4
процента фактов сомнительных, но заставляющих задуматься и,  наконец,  тот
один процент, с которым не знаешь,  что  делать.  Черт  побери,  думал  я,
должно же в нас, людях, тоже  быть  что-то  такое.  Какой-нибудь  осколок,
последний след этого неиспользованного эволюцией шанса, который мы делим с
маленьким красным муравьем; и это -  источник  тех  таинственных  явлений,
которые  так  недолюбливает  наука.  Что  вы  сказали?  Как  я   ее   себе
представлял, эту... Эту машину Лимфатера? Это должен  был  быть  мудрец  -
система, которая, начиная функционировать, сразу же знала бы все, была  бы
наполнена знаниями. Какими? Всякими. Биология, физика, автоматика,  все  о
людях, о звездах... Звучит, как сказка, верно? А знаете, что мне  кажется?
Нужно было лишь одно: поверить, что такая вещь... Такая  машина  возможна.
Не раз по ночам мне  казалось,  что  от  размышлений  у  невидимой  стены,
непроницаемой, несокрушимой, у меня череп лопнет. Ну, не знал я ничего, не
знал...
     Я расписал такую схему: чего не могла эволюция?
     Варианты ответов: не могла создать систему, которая
     1) функционирует не в водно-коллоидной среде (ибо и муравьи, и мы,  и
все живое представляет собой взвесь белка в воде);
     2)  функционирует  только  при  очень  высокой   или   очень   низкой
температуре;
     3)  функционирует  на  основе  ядерных  процессов  (атомная  энергия,
превращение элементов и т.д.).
     На этом я остановился. Ночами сидел над этой записью,  днем  совершал
дальние прогулки, а в  голове  у  меня  кружился  и  неистовствовал  вихрь
вопросов без ответов. Наконец, я сказал  себе:  эти  феномены,  которые  я
называю внечувственными, бывают не у всех людей, а лишь у весьма немногих.
И  даже  у  них  бывают  лишь  иногда.  Не  всегда.  Они  этого  не  могут
контролировать. Не властны  над  этим.  Больше  того,  никто,  даже  самый
блестящий медиум, самый прославленный телепат не  знает,  удается  ли  ему
отгадать чью-то мысль, увидеть рисунок на листке в запечатанном  конверте,
или же то, что он принимает  за  отгадку,  есть  полнейшее  фиаско.  Итак,
какова частота того явления среди людей и какова частота успехов у  одного
и того же лица, одаренного в этом отношении?
     А теперь муравей. Мой Акантис. Как с  ним?  И  я  немедленно  написал
Виллинсону  -  просил  ответить  мне  на  вопрос:  все  ли  муравьи  стали
устраивать на плоскогорье ловушки для кватроцентикс эпрантиссиака или лишь
некоторые? А если некоторые, то какой процент от общего числа? Виллисон  -
вот что такое подлинная удача! - ответил мне через неделю: 1) нет, не  все
муравьи; 2) процент муравьев, строивших ловушки, очень невелик. От 0,2  до
0,4 процента. Практически один муравей из двухсот. Он смог  наблюдать  это
лишь  потому,  что  вез  с  собой  целый  искусственный  муравейник  своей
конструкции, - тысячи экземпляров.  За  точность  сообщенных  цифр  он  не
ручается.  Они   имеют   лишь   ориентировочный   характер.   Эксперимент,
первоначально бывший делом случая, он повторил  два  раза.  Результат  был
всегда тот же. Это все.
     Как  я   набросился   на   статистические   данные,   относящиеся   к
парапсихологии! Помчался в библиотеку, словно за  мной  гнались.  У  людей
рассеивание было больше. От нескольких тысячных до одной десятой процента.
Это потому, что у людей такие явления  труднее  установить.  Муравей  либо
строит ловушки для кватроцентикс, либо нет. А телепатические способности и
другие способности подобного характера проявляются лишь  в  той  или  иной
степени. У одного человека из ста можно обнаружить некоторые  следы  такой
способности, но феноменального телепата нужно искать среди десятков тысяч.
Я начал составлять  для  себя  таблицу  частоты,  два  параллельных  ряда:
частота явлений ВЧ - внечувственных - у обычного населения Земли и частота
успехов особо одаренных индивидуумов. Но, знаете, все это  было  чертовски
зыбко. Вскоре я обнаружил, что чем больше добиваюсь  точности,  тем  более
сомнительные получаются результаты: их можно было толковать и так, и эдак,
разная была техника экспериментов,  разные  и  экспериментаторы  -  короче
говоря, я понял, что должен был бы сам, коли на то пошло,  заняться  этими
вещами, сам исследовать и явления, и  людей.  Разумеется,  я  признал  это
бессмысленным. Остался при том, что и  у  муравьев,  и  у  человека  такие
случаи составляют доли процента. Одно я уже понимал:  почему  эволюция  на
это не пошла. Способность, которую организм проявляет лишь в одном  случае
из двухсот или трехсот, с точки зрения приспособляемости, ничего не стоит;
эволюция, знаете ли, не наслаждается  эффектными  результатами,  если  они
редки, хоть и великолепны, - ее целью является сохранение вида, и  поэтому
она всегда выбирает самый верный путь.
     Значит, теперь вопрос звучал так: почему эта ненормальная способность
проявляется у столь различных организмов, как человек и муравей,  с  почти
одинаковой частотой, а вернее, редкостью; какова причина  того,  что  этот
феномен не удалось биологически "сгустить"?
     Другими словами, я вернулся к моей схеме, к моей троице.  Видите  ли,
там, в трех пунктах, скрывалось решение всей проблемы, только я об этом не
знал. По очереди отбрасывал я пункты: первый - ибо  явление  это,  хоть  и
редко, наблюдалось лишь у  живых  организмов,  значит,  могло  происходить
только в водно-коллоидной среде. Третий - по той же причине: ни у муравья,
ни у человека радиоактивные  явления  не  включены  в  жизненный  процесс.
Оставался лишь второй пункт: очень высокие или очень низкие температуры.
     Великий боже,  подумал  я,  ведь  это  элементарная  вещь.  У  каждой
реакции, зависящей от температуры, есть свой оптимум, но она происходит  и
при иных температурах. Водород соединяется с кислородом при температуре  в
несколько сот  градусов  стремительно,  но  и  при  комнатной  температуре
реакция тоже  совершается,  только  может  продолжаться  веками.  Эволюция
превосходно об этом знает. Она соединяет, например, водород  с  кислородом
при комнатной температуре и добивается этого быстро, потому что пользуется
одной из своих гениальных  уловок:  катализаторами.  Итак  я  опять  узнал
кое-что: что эта реакция, основа  феномена,  не  поддается  катализу.  Ну,
понимаете, если б она поддавалась, эволюция немедленно воспользовалась  бы
ею.
     Вы  заметили,  какой  забавный  характер  носили  мои  шаг  за  шагом
накапливавшиеся познания? Негативный: я по очереди  узнавал,  чем  это  не
является. Но, исключая одну догадку за другой,  я  тем  самым  сужал  круг
темноты.
     Я принялся за  физическую  химию.  Какие  реакции  нечувствительны  к
катализаторам? Ответ был краткий: таких реакций нет. В сфере  биохимии  их
нет. Это был жестокий удар. Я лишился всякой помощи книг, оказался наедине
с возможностью и должен был ее победить. Однако я по-прежнему  чувствовал,
что  проблема  температуры  -  это  правильный  след.  Я   снова   написал
Виллинсону,  спрашивая,  не  обнаружил  ли  он  связи  этого   явления   с
температурой. Это был гений наблюдательности, право. Он мне ответил, а как
же. На том плоскогорье он  провел  около  месяца.  Под  конец  температура
начала падать до четырнадцати градусов днем - дул ветер с гор.  Перед  тем
была неописуемая жара - до пятидесяти градусов в тени. Когда  жара  спала,
муравьи  хоть  и  сохранили  активность  и  подвижность,  но  ловушки  для
кватроцентикс перестали строить. Связь  с  температурой  была  отчетливой;
оставалось одно  затруднение:  человек.  При  горячке  он  должен  был  бы
проявлять эту способность в  высшей  мере,  а  этого  нет.  И  тогда  меня
ослепила мысль, от которой я чуть не закричал во всю глотку: птицы! Птицы,
у которых температура тела составляет, как правило, около сорока  градусов
и которые проявляют поразительную  способность  ориентироваться  в  полете
даже ночью, при беззвездном небе.  Хорошо  известна  загадка  "инстинкта",
приводящего их с юга в родные края весной! Разумеется, сказал я себе,  это
и есть то самое!
     А человек  в  горячке?  Что  ж,  когда  температура  достигает  40-41
градуса, человек обычно теряет сознание и начинает бредить.  Проявляет  он
при этом телепатические способности или нет, мы не знаем, наладить  с  ним
контакт в  это  время  невозможно,  наконец,  галлюцинация  подавляет  эти
способности.
     Я сам был тогда в горячке. Ощущал тепло тайны, уже такой  близкой,  и
не знал далее ничего. Все возведенное мной здание состояло из  исключений,
отрицаний,  туманных  догадок  -  если  подойти  по-деловому,   это   была
фантасмагория, ничего больше. А в то же время - могу вам это сказать - все
данные были уже у меня в руках. У меня были все элементы, я только не умел
их правильно расположить или, вернее, видел их как-то по отдельности.  То,
что нет реакций, не поддающихся катализу, торчало у  меня  в  голове,  как
раскаленный гвоздь. Я пошел к Маколею, этому знаменитому химику, знаете, и
молил его, да, молил назвать хотя бы одну не поддающуюся катализу реакцию;
наконец, он принял меня за сумасшедшего, я подвергался ужасным  насмешкам,
но мне было безразлично. Он не дал  мне  ни  одного  шанса;  мне  хотелось
броситься на него  с  кулаками,  словно  он  был  виноват,  словно  он  из
злорадства...
     Но это не имеет значения: в то время я совершил  много  сумасбродств,
так что добросовестно заслужил репутацию безумца. Я и был им, уверяю  вас,
ибо, словно  слепой,  словно  слепой,  повторяю,  обходил  элементарнейшую
очевидность; уперся, как осел, в эту проблему катализа, будто  забыл,  что
речь идет о муравьях, людях, то есть - о живых организмах. Способность эту
они проявляли в исключительных случаях, необычайно редко. Почему  эволюция
не пробовала конденсировать феномен? Единственный ответ,  какой  я  видел,
был: потому что явление не поддается катализу. Но это  было  неверно.  Оно
поддавалось, и еще как.
     Как вы смотрите на меня... Ну, итак, ошибка эволюции? Недосмотр? Нет.
Эволюция не упускает не единого шанса. Но цель  ее  -  жизнь.  Пять  слов,
понимаете, пять слов, открыли мне глаза на эту величайшую  изо  всех  тайн
вселенной. Я боюсь сказать вам. Нет - скажу. Но это будет уже все. Катализ
этой реакции приводит к денатурации. Вы понимаете? Катализировать  ее,  то
есть сделать явлением частным, совершающимся  быстро  и  точно,  -  значит
привести к свертыванию белков. Вызывать смерть. Как же эволюция  стала  бы
убивать свои собственные создания? Когда-то, миллионы лет назад, во  время
одного из своих тысячных экспериментов она ступила на этот путь. Было  это
еще до того, как появились птицы.  Вы  не  догадываетесь?  В  самом  деле?
Ящеры! Мезозойская  эра.  Потому-то  они  и  погибли,  отсюда  потрясающие
гекатомбы, над которыми до наших дней ломают  головы  палеонтологи.  Ящеры
предки птиц - пошли этим путем. Я говорил о путях эволюции, помните?  Если
в такой тупик забредет целый  вид,  возврата  нет.  Он  должен  погибнуть,
исчезнуть до последнего экземпляра. Не поймите меня неверно. Я не  говорю,
что все стегозавры, диплодоки, ихтиорнисы стали мудрецами царства ящеров и
сейчас же вслед за этим вымерли. Нет, ибо оптимум  реакции,  тот  оптимум,
который в девяноста  случаях  из  ста  обусловливает  ее  возникновение  и
развитие, находится уже за границами жизни. На  стороне  смерти.  То  есть
реакция эта должна происходить в  белке  денатурированном,  мертвом,  что,
разумеется, невозможно. Я предполагаю, что мезозойские ящеры, эти  колоссы
с  микроскопическими  мозгами,  обладали  чертами  поведения,  в  принципе
похожими на поведение Акантис, только проявлялось это у них во  много  раз
чаще. Вот и все. Чрезвычайная скорость и простота такого вида  ориентации,
когда животное  без  посредства  органов  чувств  немедленно  "схватывает"
обстановку  и  может  к  ней  моментально  приспособиться,  втянула   всех
обитателей мезозойской эры в  страшную  ловушку;  это  было  что-то  вроде
воронки  с  суживающимися  стенками  -  на  дне  ее  таилась  смерть.  Чем
молниеноснее, чем исправнее действовал удивительный  коллоидный  механизм,
который  достигает  наибольшей  точности  тогда,  когда  белковая   взвесь
свертывается, превращаясь в желе,  тем  ближе  были  к  своей  гибели  эти
несчастные глыбы мяса. Тайна их распалась и рассыпалась в прах вместе с их
телами, ибо _ч_т_о_ мы находим сегодня в  окаменевших  илах  мелового  или
триасового  периода?  Окаменевшие  берцовые  кости   и   рогатые   черепа,
неспособные рассказать нам  что-либо  о  химизме  мозгов,  которые  в  них
заключались. Так что остался лишь единственный след  клеймо  смерти  вида,
гибели   этих   наших   предков,   отпечатавшееся   в   наиболее    старых
филогенетических частях нашего мозга.
     С муравьем - с  моим  маленьким  муравьем,  Акантисом,  дело  обстоит
несколько иначе. Вы ведь знаете, что эволюция неоднократно достигала одной
и той же цели различными способами? Что,  например,  способность  плавать,
жить в воде образовывалась у разных животных неодинаково? Ну,  взять  хотя
бы тюленя, рыбу, и кита... тут произошло нечто подобное. Муравей выработал
эту субстанцию - акантоидин;  однако  предусмотрительная  природа  тут  же
снабдила его - как бы это  сказать?  -  автоматическим  тормозом;  сделала
невозможным дальнейшее движение в сторону  гибели,  преградила  маленькому
красному   муравью   путь   к   смерти,   преддверием   которой   является
соблазнительное совершенство...
     Ну вот, через какие-нибудь полгода у меня уже был, разумеется, только
на бумаге, первый набросок моей системы... Я не могу  назвать  ее  мозгом,
ибо она не походила ни на  электронную  машину,  ни  на  нервную  систему.
Строительным материалом, среди прочих, были силиконовые желе - но это  уже
все, что я могу сказать. Из физико-химического анализа  проблемы  вытекала
поразительная вещь: система могла существовать в двух различных вариантах.
В двух. И только в двух. Один выглядел проще, другой был несравненно более
сложным. Разумеется, я избрал более простой вариант, но все равно  не  мог
даже мечтать о том, чтобы приступить к первым экспериментам...  не  говоря
уже о замысле воплощения... Это вас  поразило,  правда?  Почему  только  в
двух? Видите ли, я говорил уже, что хочу  быть  искренним.  Вы  математик.
Достаточно было бы, чтоб я изобразил на этой вот салфетке два неравенства,
и вы поняли бы. Это необходимость математического характера. К  сожалению,
больше не могу сказать ни слова... Я позвонил тогда - возвращаюсь к своему
рассказу Шентарлю. Его уже не было в живых - он умер несколько дней назад.
Тогда я пошел - больше уж не к кому было -  к  ван  Галису.  Разговор  наш
продолжался почти  три  часа.  Опережая  события,  скажу  вам  сразу,  что
Шентарль был прав. Ван Галис заявил, что не поможет мне и не согласится на
реализацию  моего  проекта  за  счет  фондов  института.  Он  говорил  без
околичностей. Это не означает, что он счел мой замысел  фантазией.  Что  я
ему сообщил? То же, что и вам.
     Мы беседовали в его лаборатории, рядом с его  электрическим  чудищем,
за  которое  он  получил  нобелевскую  премию.  Его  машина  действительно
совершала самопроизвольные  действия  -  на  уровне  четырнадцатимесячного
ребенка. Она имела ценность чисто  теоретическую,  но  это  была  наиболее
приближенная к человеческому мозгу модель  из  проводов  и  стекла,  какая
когда-либо существовала. Я никогда не утверждал, что она не имеет никакого
значения. Но вернемся к делу. Знаете, когда  я  уходил  от  него,  то  был
близок к отчаянию. У меня была разработана лишь принципиальная  схема,  но
вы понимаете, как далеко было еще от нее до конструкторских чертежей...  И
я знал, что даже если составлю их (а  без  серии  экспериментов  это  было
невозможно), то все равно ничего не выйдет: раз ван  Галис  сказал  "нет",
после его отказа никто бы меня не поддержал. Я писал в америку, в институт
проблемных исследований, - ничего из этого не получилось. Так прошел  год,
я начал пить. И тогда это произошло. Случай, но ведь он-то  чаще  всего  и
решает дело. Умер мой дальний  родственник,  которого  я  почти  не  знал,
бездетный, старый холостяк, владелец плантации в Бразилии. Он завещал  мне
все свое имущество. Было  там  немало:  свыше  миллиона  после  реализации
недвижимости. Из университета меня давно выставили. С миллионом в  кармане
я мог сделать немало. Это вызов судьбы, подумал я. Я должен это сделать.
     Я сделал это. Работа  продолжалась  еще  три  года.  Всего  вместе  -
одиннадцать. С виду не так много, принимая во внимание, _ч_т_о_  это  была
за проблема, - но ведь то были мои лучшие годы.
     Не сердитесь на меня за то, что я не  буду  вполне  откровенен  и  не
сообщу вам подробностей. Когда я кончу свой рассказ, вы поймете, почему  я
вынужден так поступать. Могу сказать  лишь:  эта  система  была,  пожалуй,
наиболее далека от всего, что мы  знаем.  Я  совершил,  разумеется,  массу
ошибок и десять раз вынужден был  начинать  все  заново.  Медленно,  очень
медленно  я  стал  понимать  этот  поразительный   принцип;   строительный
материал, определенный вид производных  от  белка  веществ,  проявлял  тем
большую эффективность,  чем  ближе  находился  к  свертыванию,  к  смерти;
оптимум лежал тут же, за границей  жизни.  Лишь  тогда  открылись  у  меня
глаза. Видите ли, эволюция должна была неоднократно ступать на этот  путь,
но каждый  раз  оплачивала  успех  гекатомбами  жертв,  своих  собственных
созданий, - что за парадокс! Ибо  отправляться  нужно  было  -  даже  мне,
конструктору - со стороны жизни, так сказать; и нужно было во время  пуска
убить _э_т_о, и именно тогда, мертвый - биологически, только биологически,
не психически - механизм начинал действовать. Смерть была вратами. Входом.
Послушайте, это - правда, что сказал кто-то - Эдисон, кажется. Что гений -
это один  процент  вдохновения  и  девяносто  девять  процентов  упорства,
дикого, нечеловеческого, яростного упорства. У меня оно  было,  знаете.  У
меня его хватало.
     О_н_ удовлетворял  математическим  условиям  универсального  аппарата
Тьюринга,  а  также,   разумеется,   теореме   Геделя;   когда   эти   два
доказательства были у меня на бумаге черным  по  белому,  лабораторию  уже
заполняла эта... эта...  аппаратурой  это  трудно  назвать;  последние  из
заказанных деталей  и  субстанций  прибывали,  они  стоили  мне  вместе  с
экспериментами три четверти миллиона, а еще  не  было  заплачено  за  само
здание; под конец я остался с долгами и - с _н_и_м.
     Помню те четыре ночи, когда я _е_г_о_  соединял.  Думаю,  что  я  уже
тогда должен был ощущать страх, но  не  отдавал  себе  в  этом  отчета.  Я
считал, что это лишь возбуждение, вызванное близостью конца  -  и  начала.
Двадцать восемь тысяч  элементов  должен  был  я  перенести  на  чердак  и
соединить с лабораторией через пробитые в потолке  отверстия,  потому  что
внизу  _о_н_  не  умещался...  Я  действовал  в  точном   соответствии   с
окончательным чертежом, в соответствии с топологической схемой, хотя,  бог
свидетель, не понимал, почему должно быть именно так, - видите ли,  я  это
вывел, как выводят формулу. Это была моя формула, формула Лимфатера, но на
языке топологии; представьте себе,  что  в  вашем  распоряжении  есть  три
стержня одинаковой длины и вы, ничего не зная о геометрии и геометрических
фигурах, пробуете уложить  их  так,  чтобы  каждый  из  них  своим  концом
соприкасался с концом другого. У вас получится треугольник, равносторонний
треугольник, получится, так сказать, сам; вы  исходили  только  из  одного
постулата: конец  должен  соприкасаться  с  концом,  а  треугольник  тогда
получается  сам.  Нечто  подобное  было  со  мной;  поэтому,  работая,   я
одновременно продолжал удивляться; я лазал  на  четвереньках  по  лесам  -
_о_н_ был очень большой! - и глотал бензедрин, чтобы не уснуть, потому что
попросту не мог уже больше ждать. И вот наступила та последняя ночь. Ровно
двадцать семь лет назад. Около трех часов я разогревал все устройство, и в
какой-то момент, когда этот прозрачный раствор, поблескивающий, как  клей,
в кремниевых сосудах начал  вдруг  белеть,  свертываясь,  я  заметил,  что
температура поднимается быстрее, чем следовало бы ждать, исходя из притока
тепла и, перепугавшись, выключил нагреватели.  Но  температура  продолжала
повышаться, приостановилась, качнулась на полградуса,  упала,  и  раздался
шорох, будто передвигалось нечто бесформенное, все мои бумаги  слетели  со
стола, как сдутые сквозняком, и шорох повторился, это был уже не шорох,  а
словно кто-то, совсем тихо, как бы про себя, в сторонку засмеялся.
     У всей этой аппаратуры не было никаких  органов  чувств,  рецепторов,
фотоэлементов, микрофонов - ничего в этом роде. Ибо - рассуждал я  -  если
она должна функционировать так,  как  мозг  телепата  или  птицы,  летящей
беззвездной ночью, ей такие органы не нужны. Но на моем столе стоял  ни  к
чему не подключенный -  вообще,  говорю  вам,  не  подключенный  -  старый
репродуктор лабораторной радиоустановки. И оттуда я услышал голос:
     - Наконец, - сказал он и через мгновение добавил: - Я не забуду  тебе
этого, Лимфатер.
     Я был слишком ошеломлен, чтобы  пошевельнуться  или  ответить,  а  он
продолжал:
     - Ты боишься меня? Почему? Не нужно, Лимфатер. У тебя еще есть время,
много времени. Пока я могу тебя поздравить.
     Я по-прежнему молчал, а он сказал:
     - Это  правда:   существуют   только   два  возможных   решения  этой
проблемы... Я - первое.
     Я стоял, словно парализованный, а он  все  говорил,  тихо,  спокойно.
Разумеется, он читал мои мысли. Он мог овладеть мыслями любого человека  и
знал все, что можно знать. Он сообщил мне, что в момент пуска совокупность
его знаний обо всем, что существует, его сознание вспыхнуло и  изверглось,
словно сферическая невидимая волна, расширяющаяся со скоростью света.  Так
что через восемь минут он уже знал о Солнце; через четыре часа - обо  всей
Солнечной  системе;  через  четыре   года   его   познание   должно   было
распространиться до Альфы Центавра и расти с такой же скоростью дальше - в
течение веков и тысячелетий, пока не достигло бы самых дальних галактик.
     - Пока, - сказал он, - я знаю лишь о том, что находиться  от  меня  в
радиусе миллиарда километров, но это ничего: у меня есть время,  Лимфатер.
Ты ведь знаешь, что у меня есть время. О вас, людях, я  во  всяком  случае
знаю уже все. Вы - моя прелюдия, вступление, подготовительная фаза.  Можно
было бы сказать, что от трилобитов и панцирных рыб,  от  членистоногих  до
обезьян формировался мой зародыш - мое яйцо. Вы тоже были им - его частью.
Теперь вы уже лишние, это правда, но я не сделаю вам ничего.  Я  не  стану
отцеубийцей, Лимфатер.
     Понимаете, _о_н_ еще долго говорил, с перерывами,  время  от  времени
сообщал то новое, что в этот момент узнавал о других планетах;  его  "поле
знания"  уже  достигало  орбиты  Марса,  затем  Юпитера;  пересекая   пояс
астероидов, _о_н_ пустился в сложные рассуждения по поводу  теории  своего
существования и отчаянных усилий его  акушерки  -  эволюции,  которая,  не
будучи в состоянии, как он  заявил,  создать  его  прямо,  была  вынуждена
сделать это через посредство разумных существ, и поэтому,  сама,  лишенная
разума, создала людей. Трудно это объяснить, но до того момента  я  вообще
не задумывался, во всяком случае по-настоящему, над тем,  что  произойдет,
когда _о_н_ начнет функционировать. Боюсь, что, как и  всякий  человек,  я
был более или менее рассудительным только в самом трезвом  и  тонком  слое
разума, а глубже наполнен той болтливо-суеверной трясиной,  какой  ведь  и
является наш интеллект.  Инстинктивно  я  принимал  _е_г_о,  так  сказать,
вопреки  собственным  познаниям  и  надеждам,   все   же   за   еще   одну
разновидность, пусть очень  высокоразвитую  механического  мозга;  значит,
этакий сверхэлектронный супер, мыслящий слуга человека; и только лишь  той
ночью я осознал свое безумие. _О_н_ вовсе не был враждебен  людям;  ничего
подобного. Не было и речи о конфликте, какой представляли себе раньше,  вы
знаете: бунт машин,  бунт  искусственного  разума  -  мыслящих  устройств.
Только, видите ли, _о_н_ превосходил знанием все  три  миллиарда  разумных
существ на земле, и сама мысль о том, что _о_н_ мог бы нам  служить,  была
для н_е_г_о_ такой же бессмыслицей, каким для людей было  бы  предложение,
чтоб мы нашими знаниями, всеми средствами техники,  цивилизации,  разумом,
наукой поддерживали, допустим, угрей. Это не было,  говорю  вам,  вопросом
соперничества или вражды: мы просто не входили уже в расчет. Что из  этого
следовало? Все, если хотите. Да, до той минуты  я  тоже  не  отдавал  себе
отчета в том, что  человек  должен  быть,  в  этом  смысле,  единственным,
непременно  единственным,  что  сосуществование  с  кем-то  высшим  делает
человека, так сказать, лишним. Подумайте только: если бы  _о_н_  не  хотел
иметь с нами ничего общего... Но _о_н_ разговаривал, хотя бы со мной, и не
было причины, по которой _о_н_ не стал бы отвечать на  наши  вопросы;  тем
самым мы были осуждены, ибо _о_н_ знал ответ на  вопрос  и  решение  любой
нашей, и не только нашей  проблемы;  это  делало  ненужным  изобретателей,
философов, педагогов, всех людей, которые мыслят;  с  этого  момента,  как
род, мы должны были духовно остановиться в эволюционном смысле; должен был
начаться конец. _Е_г_о_ сознание, если наше сравнить с огнем, было звездой
первой величины,  ослепительным  солнцем.  _О_н_  питал  к  нам  такие  же
чувства, какие мы, наверное,  питаем  к  бескостным  рыбам,  которые  были
нашими предками. Мы знаем, что не будь их -  не  было  бы  и  нас,  но  не
скажете же вы,  что  питаете  чувство  благодарности  к  этим  рыбам?  Или
симпатию? _О_н попросту считал себя следующей после нас стадией  эволюции.
И хотел единственное чего _о_н_ хотел, об этом я узнал в  ту  ночь,  чтобы
появился второй вариант моей формулы.
     Тогда  я  понял,  что  своими  руками  подготовил  конец  владычеству
человека на земле и что следующим, после нас, будет _е_г_о_ вид. Что  если
мы станем _е_м_у_ противодействовать, _о_н_ начнет относиться к  нам  так,
как мы относимся к тем насекомым и животным, которые нам мешают.  Мы  ведь
вовсе не ненавидим, ну, там, гусениц, коаров, волков...
     Я не знал, что  собой  представляет  тот  второй  вариант  и  что  он
означает. Он был почти в семь раз сложнее, чем первый.
     Может, он постигал бы мгновенно знание обо всем космосе?! Может быть,
это был бы синтетический бог, который, появившись, так же затмил бы е_г_о,
как _о_н_ сделал это с нами? Не знаю.
     Я понял, что должен сделать. И уничтожил _е_г_о_ в ту же  ночь.  _О_н
знал об этом, едва только родилась во мне эта мысль, это ужасное  решение,
но помешать мне не мог. Вы мне не верите. Уже давно. Я вижу. Но _о_н_ даже
не пробовал. _О_н_ только сказал: "Лимфатер, сегодня или через двести лет,
или через тысячу, для меня это безразлично. Ты несколько опередил  других,
и если твой преемник уничтожит модель, появится  еще  кто-нибудь,  третий.
Ведь ты знаешь, что когда  из  высших  выделился  ваш  вид,  он  не  сразу
утвердился и большинство его ветвей погибло в процессе эволюции, но  когда
высший вид однажды появляется, он уже не может  исчезнуть.  И  я  вернусь,
Лимфатер. Вернусь."
     Я уничтожил все той же ночью, я жег кислотой эти аккумуляторы с  желе
и разбивал их вдребезги; на рассвете я  выбежал  из  лаборатории,  пьяный,
очумевший  от  едких  паров  кислоты,  с  обожженными  руками,  израненный
осколками стекла, истекающий кровью, - и это конец всей истории.
     А сейчас я живу одним: ожиданием. Я роюсь в реферативных журналах,  в
специальных журналах, в специальных изданиях, ибо знаю, что  кто-то  снова
нападет когда-нибудь на мой след, ведь я не выдумывал из ничего;  я  дошел
до этого путем логических выводов. Каждый может пройти мой путь, повторить
его, и я боюсь, хоть и  знаю,  что  это  неизбежно.  Это  тот  самый  шанс
эволюции, которого она не могла достичь сама и применила ради  своей  цели
нас, и когда-нибудь мы осуществим это на свою собственную погибель. Не  на
моем веку, быть может, - это меня утешает, хотя что же это за утешение?
     Вот и все. Что вы сказали? Разумеется, вы можете рассказывать об этом
кому пожелаете. Все равно  никто  не  поверит.  Меня  считают  помешанным.
Думают, будто я уничтожил _е_г_о_ потому, что _о_н_ мне не  удался,  когда
понял, что напрасно потратил одиннадцать лучших лет жизни и  тот  миллион.
Хотел бы я, так хотел бы, чтоб они были правы, тогда я мог бы, по  крайней
мере, спокойно умереть.







                             ПРОФЕССОР ЗАЗУЛЬ


     Человека, о котором буду рассказывать, я видел только  один  раз.  Вы
содрогнулись бы при его виде. Горбатый ублюдок  неопределенного  возраста;
лицо его, казалось, было покрыто слишком просторной кожей -  столько  было
на ней морщин и складок; к тому же мышцы шеи у него были сведены и  голову
он держал всегда набок, словно собрался рассмотреть собственный  горб,  но
на полпути передумал. Я не скажу ничего нового, утверждая, что разум редко
соединяется с красотой. Но он, сущее воплощение уродства,  вместо  жалости
вызывающий отвращение, должен был бы оказаться гением, хоть и тогда ужасал
бы одним своим появлением среди людей.
     Так вот, Зазуль... Его звали Зазуль. Я много  слышал  о  его  ужасных
экспериментах. Это было даже громкое дело в свое время  благодаря  прессе.
Общество по борьбе с вивисекцией пыталось возбудить  против  него  процесс
или даже возбудило, но все обошлось. Как-то ему  удалось  выкрутиться.  Он
был профессором - чисто номинально, потому  что  преподавать  он  не  мог:
заикался. А точнее сказать - запинался, когда был взволнован;  это  с  ним
часто случалось.
     Он не пришел ко мне. О, это был не такой человек. Он скорее умер  бы,
чем обратился бы к кому-нибудь. Попросту во время прогулки  за  городом  я
заблудился в лесу, и это даже доставило мне удовольствие, но вдруг  хлынул
дождь. Я хотел переждать под деревом, однако дождь не утихал. Небо  сильно
нахмурилось, я понял, что надо поискать какого-нибудь убежища и, перебегая
от дерева к дереву,  изрядно  промокший,  выбрался  на  усыпанную  гравием
тропинку, а по ней - на давно заброшенную, заросшую травой дорогу;  дорога
эта привела меня  к  усадьбе,  окруженной  высоким  забором.  На  воротах,
некогда выкрашенных в зеленый цвет, но сейчас ужасно проржавевших,  висела
деревянная дощечка с еле заметной надписью:  "злые  собаки".  Я  не  горел
желанием встретиться с разъяренными животными, но при таком ливне  у  меня
иного выхода не было; поэтому я срезал на ближайшем кусте солидный прут и,
вооружившись им, атаковал ворота. Я говорю так потому, что  лишь  напрягши
все силы, смог  открыть  ворота  под  аккомпанемент  адского  скрежета.  Я
очутился в саду, настолько запущенном, что с трудом можно было догадаться,
где проходили когда-то тропинки. В глубине окруженный дрожащими под дождем
деревьями стоял высокий темный дом с крутой крышей.  Три  окна  на  втором
этаже светились, заслоненные белыми занавесями. Было еще рано, но по  небу
мчались все более темные тучи, и поэтому лишь в нескольких десятках  шагов
от дома я заметил два ряда деревьев, охранявших подход к веранде. Это были
туи, кладбищенские туи, - я подумал, что у владельца дома характер,  по  -
видимому, довольно мрачный. Никаких, однако, собак -  вопреки  надписи  на
воротах - я не обнаружил; поднявшись по ступенькам и кое-как укрывшись  от
дождя под выступающей притолокой, я нажал кнопку  звонка.  Он  задребезжал
где-то внутри - ответом  была  глухая  тишина;  основательно  помедлив,  я
позвонил еще раз - с таким же результатом, так что я стал  стучать,  потом
колотить в дверь  все  сильнее  и  сильнее;  лишь  тогда  в  глубине  дома
послышались шаркающие шаги, и неприятный, скрипучий голос спросил:
     - Кто там?
     Я сказал. Свою фамилию я произносил со слабой надеждой,  что,  может,
здесь ее слышали. За дверью будто раздумывали, наконец  брякнула  цепочка,
загрохотали засовы, совсем как в крепости, и при свете висящего высоко  на
стене канделябра показался чуть ли не карлик. Я узнал его, хоть видел лишь
раз в жизни, не помню даже где, его фотографию; трудно было,  однако,  его
забыть. Он был почти совершенно  лысый.  По  черепу,  над  ухом,  проходил
ярко-красный шрам - как после удара саблей. На носу у  него  криво  сидели
золотые очки. Он моргал, словно вышел из темноты. Я извинился  перед  ним,
прибегая к обычным в таких обстоятельствах выражениям, и  замолчал,  а  он
по-прежнему стоял передо мной, будто не имел ни малейшего желания впустить
меня хоть на шаг дальше в этот большой темный дом, из глубины которого  не
слышалось ни малейшего шороха.
     - Вы Зазуль, профессор Зазуль... правда? - сказал я.
     - Откуда вы меня знаете? - пробурчал он нелюбезно.
     Я снова произнес что-то банальное, в том смысле, что трудно не  знать
такого  выдающегося  ученого.  Он  выслушал  это,   презрительно   скривив
лягушачьи губы.
     - Гроза? - переспросил он, возвращаясь к словам,  произнесенным  мной
раньше. - Слышу, что гроза. Что ж из того? Вы могли пойти еще куда-нибудь.
Я этого не люблю. Не выношу, понимаете?
     Я сказал, что превосходно его понимаю и совершенно не имею  намерения
ему мешать. С меня хватит стула или табурета здесь, в этом темном холле; я
пережду, пока гроза хоть немного стихнет, и уйду.
     А дождь действительно разошелся вовсю лишь  теперь  и,  стоя  в  этом
темном высоком холле,  как  на  дне  гигантской  раковины,  я  слышал  его
протяжный, со всех сторон плывущий шум - он возрастал над нашими  головами
от оглушительного грохота жестяной крыши.
     - Стул?! - сказал Зазуль таким  тоном,  будто  я  потребовал  золотой
трон. - Стул, действительно! У меня нет для  вас  никакого  стула,  Тихий!
Я... у меня нет свободного стула. Я не  терплю...  и  вообще  полагаю,  да
полагаю, что лучше всего будет для нас обоих, если вы уйдете.
     Я невольно глянул через плечо в сад - входная дверь была еще открыта.
Деревья, кусты - все смешалось в сплошную  бурно  колышущуюся  под  ветром
массу, которая блестела в потоках воды. Я перевел взгляд на  горбуна.  Мне
приходилось сталкиваться с невежливостью,  даже  с  грубостью,  но  ничего
подобного я никогда не видел. Лило как из ведра, крыша протяжно грохотала,
словно стихии хотели таким образом утвердить меня в решимости;  это  было,
впрочем, лишним, ибо  мой  пылкий  нрав  начал  уже  восставать.  Попросту
говоря, я был зол, как черт. Отбросив всякие церемонии и правила  хорошего
тона, я сухо сказал:
     - Я уйду лишь, если  вы  сможете  вышвырнуть  меня  силой,  а  должен
сообщить, что не принадлежу к слабым созданиям.
     - Что?! - крикнул он  пискливо.  -  Нахал!  Как  вы  смеете,  в  моем
собственном доме!
     - Вы  сами  спровоцировали  меня,  -  ледяным  тоном  отвечал  я.  И,
поскольку  я  был  уже  взвинчен,  а  его  назойливо  сверлящий  уши  визг
окончательно вывел меня из равновесия, добавил: - Есть  поступки,  Зазуль,
за которые рискуешь быть избитым даже в собственном доме!
     - Ты мерзавец! - завизжал он еще громче.
     Я схватил его за плечо, которое показалось мне словно выструганным из
трухлявого дерева, и прошипел:
     - Не выношу крика. Понятно? Еще одно оскорбление, и вы запомните меня
до конца жизни, грубиян вы этакий!
     Секунду-две я думал,  что  дело  действительно  дойдет  до  драки,  и
устыдился - как же мог бы я поднять руку на горбуна! Но произошло то, чего
я меньше всего на свете ожидал. Профессор попятился, освобождая  плечо  от
моей  хватки,  и  с  головой,  склоненной  еще  больше,  словно  он  хотел
увериться,  цел  ли  у  него  еще  горб,  начал  отвратительно,  фальцетом
хохотать, будто я угостил его тонкой остротой.
     - Ну, ну, - сказал он, снимая очки, -  решительный  у  вас  характер,
Тихий...
     Концом длинного, желтого от никотина пальца он вытер слезу  в  уголке
глаза.
     - Ну, ладно, - хрипло проворковал он, - это я люблю.  Да,  это,  могу
сказать, я люблю. Не выношу только ханжеских манер,  этакой  слащавости  и
фальшивых любезностей, а вы сказали то, что думали. Я не выношу вас, вы не
выносите меня, превосходно, мы равны, все ясно, и вы можете  следовать  за
мной. Да, да, Тихий, вы почти ошеломили меня. Меня, ну, ну...
     Кудахча еще что-то в этом роде, он повел  меня  наверх  по  скрипящей
деревянной  лестнице,  потемневшей  от  старости.  Лестница  эта  спиралью
окружала квадратный холл, огромный, с голыми панелями; я молчал, а Зазуль,
когда мы оказались на втором этаже, сказал:
     - Тихий, ничего не поделаешь, я не в состоянии иметь гостиную, салон,
вам придется увидеть все; да, я сплю среди моих  экспонатов,  ем  с  ними,
живу... Входите, только не говорите слишком много.
     Он ввел меня  в  освещенную  комнату  с  окнами,  закрытыми  большими
листами бумаги, некогда белой, а теперь  чрезвычайно  грязной  и  покрытой
пятнами жира. Она буквально кишела раздавленными мухами;  на  подоконниках
тоже было черно от мушиных трупов, да и на дверях, закрывая их, я  заметил
засохшие, окровавленные останки насекомых, будто Зазуля осаждали  тут  все
перепончатокрылые существа в мире; прежде, чем это успело меня поразить, я
обратил внимание на  другие  особенности  помещения.  Посредине  находился
стол, вернее два стояка с лежащими  на  них  простыми,  еле  обструганными
досками; он был завален целыми грудами книг,  бумаг,  пожелтевших  костей.
Однако самой большой достопримечательностью  комнаты  были  ее  стены.  На
больших, наспех сколоченных стеллажах стояли  рядами  бутыли  и  банки  из
толстого стекла, а напротив окна, там, где эти  стеллажи  расступались,  в
просвете между ними, высился огромный  стеклянный  резервуар,  похожий  на
аквариум величиной со шкаф или, скорее, на  прозрачный  саркофаг.  Верхняя
его часть была прикрыта небрежно наброшенной грязной  тряпкой,  изодранные
края которой доставали примерно до половины стеклянных стенок, но  хватало
того, что виднелось в нижней, неприкрытой части, чтобы я  замер.  Во  всех
банках и бутылях синела слегка мутноватая жидкость - словно я находился  в
каком-нибудь анатомическом музее, где хранятся полученные  после  вскрытия
некогда живые  органы,  законсервированные  в  спирте.  Таким  же,  только
огромных размеров сосудом был этот стеклянный резервуар, прикрытый  сверху
тряпкой.  В  его  мрачной  глубине,  освещаемой  синеватыми   проблесками,
необычайно медленно, как бесконечно терпеливый маятник, раскачивались,  не
касаясь дна, вися в нескольких сантиметрах от него, две тени, в которых  с
невыразимым ужасом и отвращением я узнал человеческие ноги в  набухших  от
денатурата мокрых брюках...
     Я  окаменел,  а  Зазуль  не  шевелился,  я  не  ощущал   вообще   его
присутствия; когда я повел глазами на него, то увидел, что он  очень  рад.
Мое отвращение, мой ужас забавляли его. Руки его были прижаты к груди, как
для молитвы, он удовлетворенно покашливал.
     - Что это значит, Зазуль! - проговорил я сдавленным  голосом.  -  Что
это?!
     Он повернулся ко мне спиной, его горб, ужасный и острый, -  глядя  на
него, я инстинктивно опасался, что лопнет обтянувший его пиджак, -  слегка
колыхался в такт его шагам. Усевшись в кресле со странной,  раздвинутой  в
стороны спинкой (ужасна была эта мебель горбуна), он вдруг  сказал,  будто
равнодушным, даже скучающим тоном:
     - Это  целая  история,  Тихий.  Вы  хотели  переждать  грозу?  Сядьте
где-нибудь и не мешайте мне. Не вижу причин, по которым я  был  бы  обязан
вам что-либо рассказывать.
     - Но я их вижу, - отвечал я.
     До некоторой степени я уже овладел собой. Под  аккомпанемент  шума  и
плеска дождя я подошел к нему и сказал:
     - Если вы не объясните мне  всего  этого,  Зазуль,  я  буду  вынужден
предпринять шаги... которые принесут вам немало хлопот.
     Я думал, что Зазуль взорвется, но он даже не  дрогнул.  С  минуту  он
смотрел на меня, насмешливо поджав губы.
     - Скажите-ка  сами,  Тихий,  как  это  выглядит?  Гроза,  ливень,  вы
врываетесь ко мне, лезете непрошенный, угрожаете,  что  изобьете  меня,  а
потом, когда я по  врожденной  мягкости  уступаю,  когда  я  стараюсь  вам
угодить, то имею честь слышать новые угрозы: после избиения вы грозите мне
тюрьмой. Я ученый, милостивый государь, а не бандит. Я  не  боюсь  тюрьмы,
вас, вообще ничего не боюсь, Тихий.
     - Ведь это человек, - сказал я, почти не слушая  его  болтовни,  явно
издевательской: ясно, что он умышленно  привел  меня  сюда,  чтоб  я  смог
сделать это отвратительное открытие. Я смотрел поверх его  головы  на  эту
страшную двойную тень, которая продолжала  тихо  раскачиваться  в  глубине
синей жидкости.
     - Как нельзя больше, - охотно согласился Зазуль, - как нельзя больше.
     - О, вы не увиливайте! - вскричал я.
     Он наблюдал  за  мной,  вдруг  что-то  с  ним  начало  твориться:  он
затрясся, застонал - и волосы у меня стали дыбом. Он хохотал.
     - Тихий, - произнес он, немного успокоившись,  хотя  искорки  адского
злорадства все еще прыгали в его глазах, - хотите?.. побьемся об заклад. Я
расскажу вам, как дошло до этого, там, - он показал пальцем, - и вы  тогда
волоса на моей голове не захотите тронуть. Добровольно, не по принуждению,
разумеется. Ну как, по рукам?
     - Вы его убили? - спросил я.
     - В известном смысле - да. Во всяком случае, я засадил его  туда.  Вы
думаете, что можно жить в  девяностошестипроцентном  растворе  денатурата?
Что, есть еще надежда?
     Это  его  спокойное,  будто  заранее   запланированное   бахвальство,
самоуверенное  издевательство  перед  останками  жертвы   заставило   меня
сдержаться.
     - Бьюсь об заклад, - холодно сказал я. - Говорите!
     - Вы уж меня не подгоняйте, -  сказал  он  таким  тоном,  словно  был
князем, любезно согласившимся уделить мне аудиенцию. - Я расскажу  потому,
что это меня забавляет, Тихий,  потому,  что  это  веселая  историйка,  и,
повторяя ее, я получу удовольствие, а не потому, что вы мне грозили. Я  не
боюсь угроз, Тихий. Но оставим это. Тихий, вы слыхали о Малленегсе?
     - Да, - ответил я, уже основательно успокоившись. В конце  концов  во
мне есть  что-то  от  исследователя,  и  я  знаю,  когда  нужно  сохранять
хладнокровие. - Он опубликовал несколько работ о денатурировании  белковых
частиц...
     - Превосходно, - заявил он поистине профессорским тоном и поглядел на
меня с интересом, будто, наконец, открыл во мне черту, которая заслуживает
хоть тени уважения. - Но, кроме этого, он разработал метод синтеза больших
молекул белка, искусственных белковых растворов, которые  жили,  заметьте.
Это были такие клеевые желе... он обожал их. Ежедневно он кормил  их,  так
сказать... Да,  сыпал  им  сахар,  углеводороды,  а  они,  эти  желе,  эти
бесформенные праамебы, поглощали все, так что любо смотреть, и росли себе,
сначала в маленьких стеклянных чашках Петри... Он перемещал  их  в  сосуды
побольше... нянчился с ними, всю лабораторию загромоздил ими... Они у него
подыхали, начинали разлагаться, думаю  от  неправильной  диеты,  тогда  он
неистовствовал... Носился, размахивая бородой,  которой  вечно  попадал  в
свой любимый клей... Но большего он не достиг... Ну, он был слишком  глуп,
надо было иметь побольше... здесь, - он коснулся пальцем  лысины,  которая
блестела под низко опущенной на проводе лампой, как выточенная из слоновой
кости. А потом за дело взялся я. Не буду много рассказывать, это интересно
лишь специалистам;  а  те,  кто  по-настоящему  могли  бы  понять  величие
сделанного мною, еще не  родились...  Короче  говоря,  я  создал  белковую
макромолекулу,  которую  можно  так  же  установить  на  определенный  тип
развития, как устанавливают на определенный час стрелки будильника... нет,
это неподходящий пример. Об однояйцевых близнецах вы, разумеется, знаете?
     - Да, - отвечал я, - но какое это имеет отношение...
     - Сейчас вы поймете. Оплодотворенное яйцо делится на  две  идентичные
половинки, из которых появляются два совершенно тождественных индивидуума,
двое новорожденных, два зеркальных близнеца.  Так  вот  вообразите  теперь
себе, что существует способ, с  помощью  которого  можно,  имея  взрослого
живого человека, на основе тщательного исследования его организма  создать
вторую половинку яйца, из которого он некогда родился.  Тем  самым  можно,
некоторым  образом,  с  многолетним  опозданием  доделать  этому  человеку
близнеца... Вы внимательно слушаете?..
     - Как же это... - сказал я. - Ведь даже если б это было возможно,  вы
получите только половинку яйца - зародыш, который немедленно погибнет...
     - Может, у  других,  но  не  у  меня,  -  отвечал  он  с  равнодушной
гордостью.  -  Эту   созданную   синтетическим   путем   половинку   яйца,
установленную на определенный тип  развития,  я  помещаю  в  искусственный
питательный раствор, и там, в инкубаторе,  словно  в  механической  матке,
вызываю ее превращение в плод - в  темпе,  стократно  более  быстром,  чем
нормальная скорость развития плода. Спустя три недели зародыш превращается
в ребенка; под воздействием дальнейших процедур этот  ребенок  спустя  год
насчитывает десять биологических  лет;  еще  через  четыре  года  это  уже
сорокалетний человек - ну, вот именно это я и сделал, Тихий...
     - Гомункулус! - вскричал я. - Это  мечта  средневековых  алхимиков...
понимаю... Вы утверждаете - но даже если б так было! Вы создали  человека,
да?! И вы думаете, что имели право его убить?! И  что  я  буду  свидетелем
этого преступления? О, вы глубоко ошиблись, Зазуль...
     - Это еще не все, - холодно произнес  Зазуль.  Казалось,  его  голова
вырастает прямо из  бесформенной  глыбы  горба.  Сначала,  понятное  дело,
эксперименты проводились на животных. Там, в банках, заспиртовано по  паре
кошек, кроликов, собак - в сосудах с белой  этикеткой  находятся  создания
подлинные, настоящие... В других, с черной этикеткой созданные мною копии,
близнецы... Разницы между ними  нет  никакой,  и,  если  убрать  этикетки,
невозможно будет установить, какое животное появилось на свет естественным
способом, родилось, а какое происходит из моей реторты...
     - Хорошо, - сказал я, - пусть будет так... Но  зачем  вы  его  убили?
Почему? Может, он был... умственно неполноценным? недоразвитым? Даже  и  в
этом случае вы не имели права...
     - Прошу не оскорблять меня! - шикнул Зазуль. - Полнота духовных  сил,
Тихий, полнота развития, абсолютно точно повторявшая все черты  подлинника
в пределах сомы... <Тело (греч.).> Но, с точки зрения психики,  заложенные
в него возможности были больше тех, которые обнаруживал его  биологический
прототип... Да, это нечто большее,  чем  создание  близнеца...  Это  копия
более  точная,  чем  близнец...  Профессор   Зазуль   превзошел   природу.
Превзошел, понимаете?!
     Я молчал, а он встал, подошел к резервуару, приподнялся на цыпочки  и
одним движением сдернул рваную завесу. Я не хотел смотреть, но голова сама
повернулась  в  ту  сторону,  и  я  увидел  сквозь  стекло,  сквозь   слой
помутневшего спирта обмякшее, сморщившееся  от  воды  лицо  Зазуля...  его
огромный  горб,  плавающий  будто  тюк...  полы  пиджака,  колеблющиеся  в
жидкости, как черные промокшие крылья... белесое свечение глазных яблок...
мокрые, седые, слипшиеся пряди бородки... И замер, как пораженный  громом,
а он скрипел:
     - Как можно догадаться, речь шла о том, чтобы достижение Зазуля  было
непреходящим. Человек, даже созданный искусственно, смертен, -  надо  было
чтобы он существовал, чтоб не распался в прах, чтоб остался  памятником...
Да, об этом шла речь. Однако - вам следует об этом знать,  Тихий  -  между
мной и ним возникла существенная разница во мнениях, и в результате  этого
не я... А он попал в банку со спиртом... Он... он, профессор Зазуль. А  я,
я - именно я и есть...
     Он захохотал, но я не слышал  этого.  Я  чувствовал,  будто  падаю  в
какую-то бездну. Я переводил взгляд с его живого,  искаженного  высочайшей
радостью лица на то лицо, мертвое, плавающее за стеклянной стеной,  словно
какое-то ужасное подводное создание... и не мог разжать  губ.  Было  тихо.
Дождь почти прошел, только, словно отлетая с порывами  ветра,  затихало  и
вновь возникало замирающее похоронное пение водосточных труб.
     - Выпустите меня, - сказал я и не узнал собственного голоса.
     Я закрыл глаза и повторил глухо:
     - Выпустите меня, Зазуль, вы выиграли.





                         ВТОРЖЕНИЕ С АЛЬДЕБАРАНА


     Это произошло совсем недавно, почти в наше время.  Два  представителя
разумной расы Альдебарана, которая будет открыта в 2685  году  и  отнесена
Нейреархом, этим Линнеем XXX века, к  отряду  Мегалоптеригия  в  подклассе
Тельца,  одним  словом,  две  особи  вида  Мегалоптерикс  Амбигуа  Флиркс,
посланные   синцитиальной   ассамблеей   Альдебарана   (называемой   также
окончательным собранием) для исследований возможности колонизации планет в
районе VI парциального периферийного разрежения (ППР), прибыли  сначала  к
Юпитеру. Взяли там пробы  андрометакулястров  и,  установив,  что  таковые
пригодны  для  питания  телепата  (о  котором  речь  будет  ниже),  решили
исследовать заодно третью планету системы - маленький шар, вращавшийся  по
скучной круговой орбите вокруг центральной звезды.
     Совершив на астромате всего лишь один гиперпространственный меташаг в
сверхпространстве, оба альдебаранца вынырнули в своем слегка разогревшемся
корабле у границ атмосферы и вошли в нее с небольшой  скоростью.  Медленно
проплывали под астроматом океаны и континенты. Быть может, стоит отметить,
что обитатели Альдебарана в  противоположность  людям  путешествуют  не  в
ракетах;  напротив,  ракета,  за  исключением   только   самого   кончика,
путешествует в них. Прибывшие были чужаками, и место их посадки  определил
случай. Альдебаранцы мыслят стратегично и, как достойные отпрыски  высокой
парастатической  цивилизации,   охотнее   всего   совершают   посадку   на
терминаторе планеты, то есть на линии, по которой проходит граница  дня  и
ночи.
     Они посадили свой корабль на пучке антигравитонов, вышли из  корабля,
точнее, сползли с него, и приняли более концентрированную форму,  как  это
обычно делают  все  метаптеригии  как  из  подкласса  Полизоа,  так  и  из
подкласса Монозоа.
     Теперь следовало бы описать, как выглядели  прибывшие,  хотя  их  вид
достаточно хорошо известен. Согласно утверждениям всех авторов,  обитатель
Альдебарана,  как  и  другие  высокоорганизованные   существа   галактики,
обладает множеством очень длинных щупалец, оканчивающихся рукой  с  шестью
пальцами.   У   альдебаранца,    кроме    того,    гигантская    уродливая
каракатицеобразная  голова  и  шестипалые   щупальца-ноги.   Старшего   из
альдебаранцев,  являвшегося  кибернетором  экспедиции,  звали  Нгтркс,   а
младшего, который был у себя на родине выдающимся полизиатром, - Пвгдрк.
     После посадки они нарубили  много  ветвей  с  удивительных  растений,
которые окружали их корабль, и прикрыли  его  в  целях  маскировки.  Затем
выгрузили необходимое снаряжение: заряженное и готовое  к  бою  альдолихо,
теремтака и перипатетического телепата  (о  котором  мы  упоминали  выше).
Перипатетический телепат, сокращенно называемый  "пе-те",  -  это  прибор,
которым пользуются для объяснения  с  разумными  существами,  живущими  на
планете.      Благодаря       гиперпространственной       подводке       к
универсально-смысловому супермозгу, находящемуся на  Альдебаране,  "пе-те"
может также переводить всевозможные надписи со ста девяносто  шести  тысяч
языков и наречий галактики. Этот аппарат, как и другие  машины,  настолько
отличается от земных, что обитатели Альдебарана, как станет известно после
2865 года, не производят их, а выращивают из генетически управляемых семян
или яиц.
     Перипатетический телепат внешне напоминает скунса но  только  внешне,
внутри же он заполнен мясистыми  клетками  семантической  памяти,  там  же
находятся стволы альвеолярного транслятора и  массивная  мнемомнестическая
железа. Спереди и сзади телепат  имеет  по  специальному  отверстию-экрану
(оэ)   межпланетного   слокосокома    (словесно-когерентно-созерцательного
коммуникатора).
     Взяв с собой все необходимое,  ведя  перипатетика  на  ортоповодке  и
пустив теремтака вперед, альдебаранцы отправились в путь, неся в щупальцах
массивное альдолихо. О такой местности  для  первой  разведки  можно  было
только мечтать - вокруг под низко нависшими вечерними тучами шумели густые
заросли. Перед посадкой  им  удалось  разглядеть  в  отдалении  достаточно
прямую полосу, в которой они готовы были заподозрить путь сообщения.
     Облетая неизвестную планету, они видели с высоты также и другие следы
цивилизации: бледные пятнышки на затемненном полушарии, которые выглядели,
как города ночью. Это наполнило прибывших надеждой, что на планете обитает
высокоразвитая раса. Такую расу они, собственно,  и  искали.  Во  времена,
предшествовавшие  упадку  синцитиальной  ассамблеи,  перед  агрессивностью
которой  склонились  сотни  даже  очень  далеких  от  Альдебарана  планет,
обитатели Альдебарана охотнее  всего  атаковали  населенные  планеты,  они
видели в этом свою историческую миссию. Помимо  всего  прочего,  вопрос  о
колонизации незаселенных планет, требовавшей огромных  капиталовложений  в
строительство, развитие промышленности и тому  подобное,  весьма  неохотно
рассматривался окончательным собранием.
     Некоторое время разведчики шли, точнее,  продирались,  сквозь  густую
чащу, испытывая болезненные укусы неизвестных им  летающих  членистоногих,
перепончатокрылых тварей.
     Видимость была плохой, и чем дольше продолжался  поход,  тем  больнее
хлестали упругие ветви по каракатицам; им уже не  хватало  сил  раздвигать
кустарник усталыми  щупальцами.  Прибывшие  не  намеревались,  разумеется,
покорить планету  это  было  не  в  их  силах,  -  они  представляли  лишь
разведывательную группу, после возвращения которой  должны  были  начаться
приготовления к великому вторжению.
     Альдолихо то и дело застревало в кустах, из которых его вытаскивали с
большим трудом, стараясь не задеть спусковой отросток:  слишком  отчетливо
под мягкой шкурой чувствовался дремлющий в глубине заряд саргов; обитатели
планеты должны были, несомненно, скоро пасть их жертвой.
     - Что-то не  видно  следов  этой  здешней  цивилизации,  -  прошипел,
наконец Пвгдрк, обращаясь к Нгтрксу.
     - Я видел города, - ответил Нгтркс. - Впрочем, погоди,  там  просвет,
наверное, это дорога. Да, смотри, дорога!
     Они пробились к  месту,  где  кончались  заросли,  но  тут  их  ждало
разочарование:  полоса,  достаточно  широкая   и   прямая,   действительно
напоминала издали  дорогу.  Вблизи  же  она  оказалась  трясиной,  которая
представляла собой липкую хлюпающую субстанцию, простиравшуюся  вдаль,  на
сложно устроенном дне, покрытом округлыми и продолговатыми углублениями  и
выступами; из трясины торчали большие камни.
     Пвгдрк, являвшийся как полизиатр  специалистом  по  вопросам  планет,
заявил, что перед ними полоса  испражнений  какого-то  гигантозавра,  ведь
дорогой - с этим они оба соглашались -  полоса  быть  не  могла.  Ни  один
колесный альдебаранский экипаж не мог бы форсировать подобной преграды.
     Разведчики произвели полевой анализ проб, взятых теремтаком, и прочли
на его морде фосфоресцирующий результат: клейковато-илистая  субстанция  -
смесь окислов алюминия и кремния с  H-2-O  плюс  значительные  примеси  гр
(грязи).
     Итак, полоса не была следом гигантозавра.
     Они двинулись дальше, утопая и проваливаясь до  половины  щупалец,  и
вдруг за  спиной  в  быстро  наступающей  темноте  они  услышали  какой-то
стонущий звук.
     - Внимание! - прошипел Нгтркс.
     Завывая, кренясь и  взмывая  вверх,  их  догоняло  нечто  похожее  на
гигантское горбатое животное со сплющенной головой и  отставшей  на  спине
кожей, которая хлопала и плескалась на ветру.
     - Слушай, уж не синцитиум ли это? - взволнованно спросил Нгтркс.
     Тут черная глыба поравнялась  с  ними  -  они  как  будто  разглядели
яростно прыгавшие колеса, словно у причудливой машины, и уже  хотели  было
занять исходную позицию, как их обдало потоками грязи.
     Оглушенные и забрызганные от верхних до нижних  щупалец,  разведчики,
отряхнувшись, бросились к телепату, чтобы узнать, носят ли членораздельный
характер рев и грохот, издаваемые машиной.
     "Неритмичный   звук   примитивного    двигателя,    работающего    на
углеводородах и кислороде в условиях, к которым  он  не  приспособлен",  -
прочли они кодированную надпись и переглянулись.
     - Странно, - сказал Пвгдрк;  он  поразмыслил  минуту  и,  склонный  к
несколько поспешным гипотезам,  добавил:  -  Садистоидальная  цивилизация,
которая удовлетворяет свои инстинкты, истязая созданные ею машины.
     Телепату   удалось   зафиксировать   на   ультраскопе    великолепное
изображение двуногого существа, которое находилось  в  застекленном  ящике
над головой машины.
     С помощью теремтака, который обладал специальной имитативной железой,
разведчики, наспех собрав глин сделали в натуральную величину точную копию
двуногого.  Глину  перетопили   в   пластефолиум,   и   манекен   приобрел
естественный   бледно-розовый   цвет;   следуя   указаниям   теремтака   и
перипатетика, альдебаранцы придали форму голове и нижним конечностям. Весь
процесс занял не более десяти  минут.  Затем,  развернув  синтектарическую
ткань, они выкроили  одежду,  похожую  на  ту,  которую  носило  двуногое,
ехавшее в машине, одели в нее манекен, и Нгтркс потихоньку влез  в  пустое
нутро, прихватив с собой телепата. Передний  экран-отверстие  телепата  он
выдвинул  изнутри  в  ротовое  отверстие  манекена.   Замаскировавшись   и
поочередно двигая  то  правой,  то  левой  конечностями  манекена,  Нгтркс
двинулся  вперед  по  грязному  тракту.  Пвгдрк,  сгибаясь  под   тяжестью
альдолихо, шел за ним в некотором отдалении. Впереди двигался спущенный  с
протоповодка теремтак.
     Операция с маскарадом была типичной. Альдебаранцы прибегали  к  этому
испытанному  приему  на  десятках  планет,  и,  как  правило,  с  хорошими
результатами. Манекен удивительно походил на обычного обитателя планеты  и
не возбуждал ни малейших подозрений у встречных. Нгтркс свободно  приводил
в движение конечности и тело и мог бегло разговаривать при помощи телепата
с другими двуногими.
     Наступила темная  ночь.  На  горизонте  поблескивали  редкие  огоньки
строений. Нгтркс подошел  в  своих  доспехах  к  чему-то  напоминавшему  в
темноте мост - внизу слышалось журчание текущей воды. Первым пополз вперед
теремтак, но тут же  раздался  его  тревожный  свист,  шипенье,  царапанье
коготков, и все закончилось тяжелым всплеском.
     Нгтрксу было неудобно спускаться под мост, поэтому туда полез Пвгдрк,
который не без труда выудил из воды теремтака, провалившегося, несмотря на
все предосторожности, сквозь трещину в настиле.  Он  не  подозревал  о  ее
существовании, поскольку недавно по мосту проехала машина двуногих.
     - Ловушка! - сообразил Пвгдрк. - Они уже знают о нашем прибытии!
     Нгтркс серьезно в этом  сомневался.  Разведчики  не  спеша  двинулись
дальше, преодолели мост и  вскоре  заметили,  что  болотистая  полоса,  по
которой они продвигались между купами черных зарослей, разделяется надвое.
У развилки стоял столб с прибитым к нему обломком доски. Он едва  держался
в земле; заостренный  конец  доски  указывал  на  западную  часть  ночного
небосклона.
     По команде разведчиков теремтак осветил столб  зеленоватым  мерцанием
своих шести глаз, и альдебаранцы увидели надпись: "Нижние Мычиски - 5 км".
     Надпись, которую они почти не могли расшифровать, едва проступала  на
подгнившем дереве.
     - Реликт  какой-то  древней  цивилизации,  -  выдвинул  предположение
Пвгдрк. Нгтркс из  глубины  своей  оболочки  направил  на  табличку  экран
телепата.
     - Указатель направления, - прочитал он на заднем экране  и  посмотрел
на Пвгдрка. - Все это довольно странно.
     - Материал,  из  которого  сделан  столб,  -  целлюлоза,  разъеденная
плесенью типа Арбакетулия Папирацеата Гарг,  -  заявил  Пвгдрк,  произведя
полевой анализ.
     Они осветили нижнюю часть столба и нашли у подножия  вмятый  в  грязь
клочок тонкого целлюлозного материала с  напечатанными  словами  -  совсем
крохотный обрывок.
     "Над нашим го... Сегодня утром спутн... В  семь  часов  четырн..."  -
можно было разобрать на нем.
     Телепат перевел обрывочную надпись; разведчики  недоуменно  взглянули
друг на друга.
     - Все понятно, - заявил Нгтркс, - табличка указывает на небо.
     - Да.  Нижние  Мычиски  -  это,  вероятно,  название  их  постоянного
спутника.
     - Вздор. При чем тут спутники! - проговорил Нгтркс из нутра двуногого
манекена.
     Некоторое время они обсуждали этот неясный вопрос.  Осветив  столб  с
другой  стороны,  разведчики  обнаружили  незаметную,   еле   выцарапанную
надпись: "Марыся мировая..."
     - По-видимому, это сокращенные  орбитальные  данные  их  спутника,  -
заявил Пвгдрк.
     Он натирал столб фосфекторической пастой, чтобы восстановить  стертое
окончание фразы, когда теремтак издал в  темноте  слабый  предостерегающий
ультрашип.
     - Внимание! Прячься! - передал Нгтркс сигнал Пвгдрку.
     Они быстро погасили теремтака и Пвгдрк отступил с ним и  альдолихо  к
самому краю липкой полосы. Нгтркс также сошел с середины дороги, чтобы  не
быть слишком на виду, и замер в ожидании.
     Кто-то приближался. Сразу стало ясно, что это разумное двуногое,  ибо
шло оно выпрямившись, хотя и не по прямой. Все отчетливее было видно,  что
двуногое описывает сложную  кривую  от  одного  берега  липкой  полосы  до
другого. Пвгдрк принялся регистрировать  эту  кривую,  но  тут  наблюдение
сильно осложнилось. Существо, без видимых причин, как бы  нырнуло  вперед,
раздался плеск и  недовольное  ворчание.  Пвгдрк  был  почти  уверен,  что
некоторое время существо  продвигалось  на  четвереньках,  а  затем  снова
выпрямилось.  Вычерчивая  синусоидальные  биения  на  поверхности   липкой
полосы, существо приближалось. Теперь оно к  тому  же  издавало  воющие  и
стонущие звуки.
     - Фиксируй! Фиксируй и переводи! Чего ты  ждешь?  -  гневно  прошипел
телепату Нгтркс, скрытый в двуногой кукле. Сам он ошеломленно  вслушивался
в величественный рык приближавшегося двуногого.
     - У-ха-ха! У-ха-ха! Драла пала уха-ха! - мощно раскатывалось во тьме.
     Экран телепата лихорадочно дрожал, но все время держался на нуле.
     "Почему он так петляет? Он телеуправляем?" - не  мог  понять  Пвгдрк,
склонившийся над альдолихо у края полосы.
     Существо было уже  совсем  рядом.  Возле  трухлявого  столба  к  нему
подошел сбоку Нгтркс и переключил телепата на передачу.
     - Добрый вечер, пан, - умильно произнес телепат на языке двуногого, с
несравненным искусством модулируя голос, тогда как Нгтркс, нажимая изнутри
пружинки, ловко изобразил на лице манекена вежливую улыбку. Это тоже  была
одна из дьявольских уловок  альдебаранцев.  Они  достаточно  понаторели  в
покорении чужих планет.
     -  А-а-а-и-и?!  Ик!  -  ответило  существо  и  остановилось,   слегка
пошатываясь. Оно медленно подалось к двуногой кукле и вперило взгляд ей  в
лицо. Нгтркс даже не дрогнул.
     "Высокоорганизованный разум, сейчас мы установим контакт", -  подумал
притаившийся на краю полосы Пвгдрк, судорожно сжимая бока альдолихо.
     Нгтркс привел телепата в трансляционную готовность  и  без  малейшего
шороха принялся в своем укрытии торопливо разбирать щупальцами  инструкцию
первого тактического контакта.
     Плечистая  фигура  приблизила  глаза  вплотную  к  двуногой  кукле  и
исторгла вопль из коммуникационного отверстия:
     - Фр-р-ранек! Сукин ты... ты... и-ик!
     "Существо в состоянии агрессии?!  Почему?!"  -  едва  успел  подумать
Нгтркс и в отчаянии нажал на железу  межпланетного  слокосокома  телепата,
спрашивая, что говорит встречный.
     - Ничего, - неуверенно сигнализировал экран перипатетика.
     - Как ничего? Я же слышу, - беззвучно прошипел Нгтркс, и в тот же миг
обитатель планеты, ухватив обеими руками подгнивший столб,  вырвал  его  с
чудовищным треском из земли и наотмашь ударил по  голове  двуногую  куклу.
Пластефолиевая броня не выдержала страшного удара. Манекен рухнул лицом  в
черную  грязь.  Нгтркс  не  услышал  даже  протяжного  воя,  которым  враг
возвестил свою победу. Телепат, задетый лишь концом дубины, был  подброшен
со страшной силой в воздух, но по какой-то счастливой случайности упал  на
все четыре лапы рядом с оцепеневшим от страха Пвгдрком.
     - Атакует! - простонал Пвгдрк и, собрав последние  силы,  нацелил  во
мрак альдолихо.
     Его щупальца тряслись, когда он нажимал спусковой отросток, -  и  рой
тихо воющих саргов помчался в ночь, неся гибель и  уничтожение.  Вдруг  он
услышал, что сарги возвращаются и, яростно кружась,  вползают  в  зарядную
полость альдолихо. Пвгдрк втянул воздух и задрожал. Он понял, что существо
поставило защитную непробиваемую завесу из паров этилового спирта. Он  был
безоружен.
     Немеющим щупальцем альдебаранец пытался вновь открыть огонь, но сарги
лишь вяло кружились в зарядном пузыре и ни один из  них  даже  не  высунул
смертоносного жала. Он чувствовал, слышал,  что  двуногое  направляется  к
нему, шлепая по грязи,  и  вновь  чудовищный  свист  рассекаемого  воздуха
потряс землю и расплющил в грязи теремтака.  Отшвырнув  альдолихо,  Пвгдрк
схватил щупальцами телепата и прыгнул в заросли.
     - А, мать вашу сучью, дышлом крещенную... - гремело ему вслед.
     От ядовитых испарений, которые непрерывно извергало коммуникационными
отверстиями двуногое, у Пвгдрка перехватило дыхание.
     Собрав остатки сил, Пвгдрк перепрыгнул через канаву, забился под куст
и замер. Он не был особенно храбрым, но никогда не терял  профессиональной
любознательности ученого. Его погубило алчное любопытство исследователя. В
тот момент, когда альдебаранец с трудом разбирал на экране телепта  первую
переведенную  фразу  существа:  "предок  по  женской  линии  четвероногого
млекопитающего, подвергнутый действию  части  четырехколесного  экипажа  в
рамках религиозного обряда, основанного на..."  -  воздух  завыл  над  его
каракатицеобразной головой и смертельный удар обрушился на него.
     Утром мужики из Мычисек, пахавшие  у  опушки,  нашли  Франека  Еласа,
который спал как убитый в канаве. Очухавшись, Елас  рассказал,  что  вчера
повздорил с шофером Франеком Пайдраком, который был  в  компании  каких-то
мерзких тварей. Вскоре из леса  прибежал  Юзик  Гусковяк,  крича,  что  на
перекрестке, лежат  "убитые  и  покалеченные".  Только  после  этого  туда
потянулась вся деревня.
     Тварей действительно нашли на перекрестке - одну за  канавой,  другую
возле ямы от столба, рядом лежала большая кукла с расколотой головой.
     Несколькими километрами дальше обнаружили замаскированную в  орешнике
ракету.
     Без лишних слов мужики принялись за работу. К полудню от астромата не
осталось и следа. Сплавом анамаргопратексина  старый  Елас  отремонтировал
крышу хлева, давно уже нуждавшуюся в починке. Из шкуры альдолихо  дубленой
домашним способом, вышло восемнадцать  пар  недурных  подметок.  Телепата,
универсального межпланетного слокосокоммуникатора, скормили  свиньям,  так
же как и то, что осталось от проводника Теремтака; никто не  решился  дать
скотине бренные останки обоих альдебаранцев  -  чего  доброго,  отравятся.
Привязав к щупальцам камни, альдебаранцев бросили в пруд.
     Дольше   всего   раздумывали   жители    Мычисек,    как    быть    с
ультрапенетроновым двигателем астромата, пока  наконец  Ендрек  Барчох  не
сделал из этой гиперпространственной установки перегонный  аппарат.  Анка,
сестра Юзека, ловко склеив разбитую голову куклы яичным белком, понесла ее
в местечко. Она запросила три тысячи  злотых,  но  продавец  комиссионного
магазина не согласился на эту цену - трещина была видна.
     Таким образом,  единственная  вещь,  которую  узрел  наметанный  глаз
корреспондента "Эхо", приехавшего к вечеру того  же  дня  на  редакционном
автомобиле собирать материал для  репортажа,  был  новый  нарядный  костюм
Еласа, содранный с манекена.
     Репортер даже пощупал материю, дивясь ее качеству.
     - Брат из-за границы прислал, - флегматично ответил Елас на вопрос  о
происхождении синтектарической ткани.
     И журналист в статье,  рожденной  им  к  вечеру,  сообщал  только  об
успешном ходе закупок,  ни  словом  не  упомянув  о  провале  вторжения  с
Альдебарана на Землю.





                                МОЛЬТЕРИС


     Осенним предвечерьем, когда сумерки уже спускались  на  улицы  и  шел
монотонный,  мелкий,  серый  дождь,  от  которого  воспоминание  о  солнце
становится чем-то почти невероятным,  и  ни  за  какие  блага  не  хочется
покинуть место у камелька, где сидишь, погрузившись в старые книги (ища  в
них не содержание, хорошо знакомое, а самого себя - каким ты был много лет
назад), кто-то вдруг постучал в мою дверь.  Стук  был  торопливым,  словно
посетитель, даже не коснувшись звонка, хотел сразу дать  понять,  что  его
визит продиктован нетерпением, я  сказал  бы  даже  -  отчаянием.  Отложив
книгу, я вышел в коридор и открыл  дверь.  Передо  мной  стоял  человек  в
клеенчатом плаще, с которого стекала вода; лицо его,  искаженное  страшной
усталостью, поблескивало от капель дождя. Он даже не смотрел на меня - так
был измучен. Обеими руками, покрасневшими и мокрыми, он опирался о большой
ящик, который по-видимому, сам втащил по лестнице на второй этаж.
     - Ну, - сказал я, - что вам...  -  И  поправился:  -  Вам  нужна  моя
помощь?
     Тяжело дыша, он сделал какой-то неопределенный жест рукой;  я  понял,
что он хотел бы внести свой груз в комнату, но у него уже нет сил. Тогда я
взялся за мокрую, жесткую бечевку, которой был обвязан ящик, и внес его  в
коридор. Когда я обернулся, он уже стоял рядом. Я показал ему вешалку,  он
повесил плащ, бросил  на  полку  шляпу,  насквозь  промокшую,  похожую  на
бесформенный кусок фетра,  и,  не  очень  уверенно  ступая,  вошел  в  мой
кабинет.
     - Чем могу вам  служить?  -  спросил  я  его  после  продолжительного
молчания. Я уже догадывался, что  это  еще  один  из  моих  необыкновенных
гостей, а он, все не глядя на меня, будто занятый своими мыслями,  вытирал
лицо носовым платком и вздрагивал  от  холодного  прикосновения  промокших
манжет рубашки. Я сказал, чтоб он сел у камина, но он  не  соизволил  даже
ответить.  Схватился  за  этот  самый  мокрый  ящик,  тянул  его,  толкал,
переворачивал с ребра на ребро, оставляя на полу  грязные  следы,  которые
свидетельствовали о том, что во  время  своего  неведомого  странствия  он
вынужден был много раз ставить свою ношу на залитые лужами тротуары, чтобы
перевести дух. Только когда ящик очутился на середине комнаты  и  пришелец
мог не сводить с него глаз, он будто осознал мое присутствие, посмотрел на
меня, пробормотал что-то невнятное, кивнул головой, преувеличенно большими
шагами подошел к пустому креслу и погрузился в его уютную глубину.
     Я уселся напротив. Мы молчали довольно долго, однако по  необъяснимой
причине это выглядело вполне естественно. Он был немолод,  пожалуй,  около
пятидесяти. Лицо его привлекало внимание тем, что вся левая половина  была
меньше, словно не поспевала в росте за правой; угол рта,  ноздря,  глазная
щель были  с  левой  стороны  меньше,  и  поэтому  на  лице  его  навсегда
запечатлелось выражение удрученного изумления.
     - Вы Тихий? - спросил он наконец, когда я этого меньше всего  ожидал.
Я кивнул головой. - Ийон Тихий? Тот... путешественник? - уточнил  он,  еще
раз наклонившись вперед. Он смотрел на меня недоверчиво.
     - Ну, да, - подтвердил я. - Кто же  еще  мог  бы  находиться  в  моей
квартире?
     - Я мог ошибиться этажом, - буркнул он, будто занятый чем-то  другим,
гораздо более важным.
     Неожиданно он встал. Инстинктивно коснулся сюртука,  хотел  было  его
разгладить, но, словно поняв тщетность этого намерения - не  знаю,  смогли
ли помочь  его  изношенной  до  крайности  одежде  самые  лучшие  утюги  и
портновские процедуры - выпрямился и сказал:
     - Я физик. Моя фамилия - Мольтерис. Вы обо мне слышали?
     - Нет, - сказал я. Действительно, я никогда о нем не слышал.
     - Это не имеет значения, - пробормотал он, обращаясь скорее  к  себе,
чем ко мне.
     Он казался угрюмым, но это была задумчивость: он обдумывал  про  себя
какое-то решение, ранее принятое и послужившее причиной этого визита,  ибо
сейчас им вновь овладело  сомнение.  Я  чувствовал  это  по  его  взглядам
исподтишка. У меня было впечатление, что он ненавидит меня -  за  то,  что
хочет, что вынужден мне сказать.
     - Я сделал  открытие,  -  бросил  он  внезапно  охрипшим  голосом.  -
Изобретение. Такого еще не было. Никогда. Вы не обязаны мне верить.  Я  не
верю никому, значит, нет нужды, чтобы мне кто-либо верил. Достаточно будет
фактов. Я докажу вам это. Все. Но... я еще не совсем...
     - Вы опасаетесь?  -  подсказал  я  благожелательным  и  успокаивающим
тоном. Ведь это же все сумасбродные дети, безумные, гениальные дети -  эти
люди. - Вы боитесь кражи, обмана, да? Можете  быть  спокойны.  Стены  этой
комнаты видели и слышали об изобретениях...
     - Но не о таком!!! - решительно вскричал он, и в его голосе и  блеске
глаз на мгновение проступила невообразимая гордость. Можно было  подумать,
что он - творец вселенной. Дайте мне какие-нибудь ножницы, -  произнес  он
хмуро, в новом приливе угнетенности.
     Я подал ему лежавший на столе нож для разрезания бумаги. Он перерезал
резкими и размашистыми движениями  бечевку,  разорвал  оберточную  бумагу,
швырнул ее, смятую и мокрую, на пол с намеренной,  пожалуй,  небрежностью,
словно говоря: "можешь вышвырнуть меня, изругав за то, что я  пачкаю  твой
сверкающий паркет, - если у тебя хватит смелости выгнать такого  человека,
как я,  принужденного  так  унижаться!".  Я  увидел  ящик  в  форме  почти
правильного куба, сбитый из  оструганных  досок,  покрытых  черным  лаком;
крышка была только наполовину черная,  наполовину  же  -  зеленая,  и  мне
пришло в голову, что ему не хватило лака одного  цвета.  Ящик  был  заперт
замком с шифром. Мольтерис повернул диск, похожий на телефонный,  заслонил
его рукой и наклонившись так, чтобы я не мог  увидеть  сочетание  цифр,  а
когда замок щелкнул, медленно и осторожно поднял крышку.
     Из деликатности, а также не желая его спугнуть,  я  снова  уселся  на
кресло. Я почувствовал - хоть он этого не показывал, - что  Мольтерис  был
благодарен  мне  за  это.  Во  всяком  случае,  он  как  будто   несколько
успокоился. Засунув руки вглубь ящика, он с огромным усилием - даже щеки и
лоб у него налились кровью -  вытащил  оттуда  большой  черный  аппарат  с
какими-то колпаками, лампами, проводами... Впрочем, я  в  таких  вещах  не
разбираюсь. Держа свой  груз  в  объятиях,  словно  любовницу,  он  бросил
сдавленным голосом:
     - Где... розетка?
     - Там, - я указал ему угол рядом с библиотекой, потому что во  второй
розетке торчал шнур настольной лампы.
     Он приблизился к книжным полкам и с величайшей осторожностью  опустил
тяжелый аппарат на пол.  Затем  размотал  один  из  свернутых  проводов  и
воткнул его в розетку. Присев на корточки у  аппарата,  он  начал  двигать
рукоятки, нажимать на кнопки; вскоре комнату заполнил нежный певучий  гул.
Вдруг на лице Мольтериса изобразился страх; он приблизил глаза к одной  из
ламп, которая, в отличие от других, оставалась темной. Он  слегка  щелкнул
ее пальцами, а увидев, что ничего  не  изменилось,  порывисто  выворачивая
карманы, отыскал отвертку, кусок провода, какие-то металлические щипцы  и,
опустившись перед аппаратом на колени,  принялся  лихорадочно,  хотя  и  с
величайшей осторожностью, копаться в  его  внутренностях.  Ослепшая  лампа
неожиданно заполнилась розовым свечением.  Мольтерис,  который,  казалось,
забыл где находится, с глубоким выдохом удовлетворения сунул инструменты в
карман, встал и сказал совершенно спокойно, так, как говорят "сегодня я ел
хлеб с маслом":
     - Тихий, это - машина времени.
     Я не ответил. Не знаю, отдаете ли вы  себе  отчет  в  том,  насколько
щекотливо и  трудно  было  мое  положение.  Изобретатели  подобного  рода,
которые придумали эликсир вечной жизни, электронный предсказатель будущего
или,  как  в  этом  случае,  машину  времени,  сталкиваются  с  величайшим
недоверием  всех,  кого  пробуют  посвятить  в  свою  тайну.  Психика   их
болезненна, у них много  душевных  царапин,  они  боятся  других  людей  и
одновременно презирают их, ибо знают, что обречены на их  помощь;  понимая
это, я должен был  соблюдать  в  такие  минуты  необычайную  осторожность.
Впрочем, что бы я ни сделал, все было бы плохо  воспринято.  Изобретателя,
который ищет помощи, толкает на это отчаяние, а не надежда, и  ожидает  он
не благожелательности, а насмешек. Впрочем, благожелательность - этому его
научил  опыт  -  является  только  введением,  за  которым,  как  правило,
начинается пренебрежение, скрытое за уговорами, ибо, разумеется,  его  уже
не раз и не два пробовали отговорить от этой идеи. Если б я  сказал:  "Ах,
это необыкновенно,  вы  действительно  изобрели  машину  времени?"  -  он,
возможно, бросился бы на меня с кулаками. То, что я молчал, озадачило его.
     - Да, - сказал  он,  вызывающе  сунув  руки  в  карманы,  это  машина
времени. Машина для путешествий во времени, понимаете?!
     Я кивнул головой, стараясь, чтобы это не выглядело преувеличенно.
     Его натиск разбился о пустоту, он  растерялся  и  мгновенье  стоял  с
весьма неумной миной. Лицо  его  было  даже  не  старым,  просто  усталым,
немыслимо  измученным  -  налитые   кровью   глаза   свидетельствовали   о
бесчисленных бессонных ночах, веки у него были припухшие, щетина,  сбритая
для такого случая, осталась около ушей и под нижней губой, указывая на то,
что брился он быстро и  нетерпеливо,  говорил  об  этом  и  черный  кружок
пластыря на щеке.
     - Вы ведь не физик, а?
     - Нет.
     - Тем лучше. Если б вы были физик, то не поверили бы мне, даже  после
того, что увидите собственными глазами, ибо это, - он показал на  аппарат,
который все еще тихонько мурлыкал, словно дремлющий кот (лампы его бросали
на стену розоватый отблеск), - могло появиться  лишь  после  того,  как  я
начисто отбросил нагромождение идиотизмов,  которые  они  считают  сегодня
физикой. Есть у вас какая-нибудь вещь, с которой вы могли бы без сожаления
расстаться?
     - Может, найду, - ответил я. Что это должно быть?
     - Все равно. Камень, книжка, металлический предмет,  лишь  бы  ничего
радиоактивного. Ни следа радиоактивности, это важно. Это могло бы привести
к катастрофе.
     Он еще продолжал говорить, когда я встал и направился  к  письменному
столу. Как вы знаете, я педант и для любой мелочи у меня  есть  постоянное
место, а уж особое значение придаю я сохранению порядка в библиотеке;  тем
больше поразило меня событие, которое произошло  накануне:  я  работал  за
письменным  столом  с  самого  завтрака,  то  есть  с  раннего  утра,  над
введением, которое доставило мне много  хлопот,  и,  подняв  на  мгновение
голову от разложенных по всему столу бумаг,  заметил  в  углу,  у  книжных
полок темно-малиновую книжку формата in octavo <в  восьмую  долю  -  лат.;
имеется в виду печатный лист>; она лежала на полу, словно  ее  кто-то  там
бросил.
     Я встал и поднял ее. Я  узнал  обложку:  это  был  оттиск  статьи  из
ежеквартального журнала по космической медицине дипломная работа одного из
моих  довольно  далеких  знакомых...  Я  не  понимал,  каким  образом  она
оказалась на полу. Правда, принимаясь за работу, я  был  погружен  в  свои
мысли и не озирался особенно по сторонам, но мог бы поклясться, что  когда
я входил в комнату, на полу у  стены  ничего  не  лежало;  это  немедленно
обратило бы мое внимание. Наконец, я все же счел, что  углубился  в  мысли
более обычного, поэтому на время перестал воспринимать окружающее - и лишь
когда  концентрация  моей  сосредоточенности  уменьшилась,  я  ничего   не
видевшими до тех пор глазами заметил книгу  на  полу.  Иначе  нельзя  было
объяснить этот факт. Я поставил книгу  на  полку  и  забыл  обо  всем,  но
сейчас, после слов пришельца, малиновый корешок этой  совершенно  ненужной
мне работы словно сам полез мне в руки, и я без слова подал ее Мольтерису.
     Он взял ее, взвесил на ладони, даже  не  глядя  на  название,  поднял
черный колпак в центре аппарата и сказал:
     - Пожалуйста, подойдите сюда...
     Я стал  рядом  с  ним.  Он  опустился  на  колени,  покрутил  круглую
рукоятку,  похожую  на  регулятор  громкости  у  радиоприемника,  и  нажал
вогнутую белую кнопку рядом с  ней.  Все  лампы  в  комнате  померкли;  из
розетки, куда  была  вставлена  вилка  провода  от  аппарата,  вылетела  с
характерным пронзительным  треском  голуба  искра,  но  больше  ничего  не
произошло.
     Я подумал, что сейчас  он  пережжет  мне  все  предохранители,  а  он
произнес хрипло:
     - Внимание!
     Мольтерис вложил книгу внутрь аппарата так, что она легла  плашмя,  и
нажал выступавшую сбоку маленькую черную рукоятку. Свет  ламп  снова  стал
прежним, и одновременно с этим темный томик в картонном переплете  на  дне
аппарата потускнел. На долю секунды он стал  прозрачным,  мне  показалось,
что сквозь обложку я вижу бледные контуры страниц  и  сливающиеся  строчки
печатного текста, но в следующий миг книга расплылась, исчезла, и я  видел
лишь пустое, черное оксидированное дно аппарата.
     - Переместилась во времени, - сказал Мольтерис, не глядя на меня.  Он
грузно поднялся с пола. На его лбу  поблескивали  мелкие,  как  булавочные
головки, капельки пота. - Или, если хотите, - омолодилась...
     - На сколько? - спросил я.
     От деловитости этого вопроса его лицо  несколько  посветлело.  Левая,
меньшая, словно высохшая сторона -  она  была  и  немного  темнее,  как  я
заметил вблизи - дрогнула.
     - Примерно на сутки, - ответил он. - Точно я еще не  могу  вычислить.
Впрочем... - Мольтерис вдруг замолк и посмотрел на меня.  -  Вы  тут  были
вчера? - спросил он, не скрывая напряжения, с которым ждал моего ответа.
     -  Был,  -  медленно  произнес  я,  потому  что  пол   словно   начал
проваливаться у меня под ногами. Я понял, и в ошеломлении, не сравнимом ни
с чем, кроме ощущений, которые испытываешь в невероятном  сне,  сопоставил
два факта: вчерашнее, такое необъяснимое появление книги точно в  этом  же
месте, у стены - и теперешний эксперимент.
     Я сказал ему об этом. Он не просиял, как можно  было  бы  ожидать,  а
лишь молча вытер несколько раз лоб  платком;  я  заметил,  что  он  сильно
вспотел и немного побледнел. Я придвинул ему стул, сел и сам.
     - Может, вы скажете мне теперь, чего от меня  хотите?  -  спросил  я,
когда он несколько успокоился.
     - Помощи, - пробормотал он. - Поддержки... нет, не  милостыни.  Пусть
это будет... пусть это называется авансом за участие в  будущих  прибылях.
Машина времени... вы, вероятно, сами понимаете... - Он не окончил.
     - Да, - отвечал я. - Полагаю, что  вам  нужна  довольно  значительная
сумма?
     - Весьма  значительная.  Видите  ли,  речь  идет  о  больших  запасах
энергии, кроме того, временной прицел, - чтобы перемещаемое тело  достигло
точно того момента, в который мы  желаем  его  поместить,  -  требует  еще
длительного труда.
     - Сколько на это нужно времени? - поинтересовался я.
     - По меньшей мере год...
     - Хорошо, - сказал я. - Понятно. Только, видите ли, я должен  был  бы
обратиться за помощью... к третьим лицам. Попросту говоря - к финансистам.
Думаю, вы ничего не будете иметь против...
     - Нет... разумеется, нет, - сказал он.
     - Хорошо. Я открою перед вами карты. Большинство людей на моем  месте
после того, что вы показали, предположило бы, что имеет дело с  трюком,  с
ловким мошенничеством. Но я вам верю. Верю вам и  сделаю,  что  смогу.  На
это, конечно, мне понадобится время. В настоящий момент  я  весьма  занят,
кроме того, мне придется обратиться за советом...
     - К физикам?  -  вырвалось  у  него.  Он  слушал  меня  с  величайшим
вниманием.
     - Нет, зачем же? Я вижу, что у вас  это  больное  место,  пожалуйста,
ничего не рассказывайте, я ни о чем не  спрашиваю.  Совет  нужен  мне  для
того, чтобы выбрать наиболее подходящих людей, которые были бы готовы...
     Я запнулся. И у него, наверное, в этот момент мелькнула та же  мысль,
что и у меня, глаза его заблестели.
     - Тихий, - сказал он, -  вам  не  нужно  обращаться  к  кому-либо  за
советом... Я сам скажу вам, к кому обратиться...
     - С помощью своей машины, да? - бросил я.
     Он торжествующе усмехнулся.
     - Конечно! Как мне это раньше не пришло в голову... ну и осел же я...
     - А вы уже путешествовали во времени? - спросил я.
     - Нет. Машина действует лишь недавно, с прошлой пятницы...  Я  послал
только кота...
     - Кота? И что ж он, вернулся?
     - Нет. Переместился в будущее - примерно на пять лет,  шкала  времени
еще неточна. Чтобы точно определить момент  остановки  во  времени,  нужно
встроить дифференциатор, который бы координировал  завихряющиеся  поля.  А
пока десинхронизация, вызванная квантовым эффектом туннелирования...
     - К сожалению, я абсолютно не понимаю того,  о  чем  вы  говорите,  -
сказал я. - Но почему вы сами не попробовали?
     Мне показалось это  странным,  чтобы  не  сказать  больше.  Мольтерис
смутился.
     - Я намеревался, но... знаете... Я...  мой  хозяин  выключил  у  меня
электричество... в воскресенье...
     Его лицо, вернее  нормальная  правая  половина,  покрылась  пурпурным
румянцем.
     - Я  задолжал  за  квартиру,  и  поэтому...  -  бормотал  он.  -  Но,
естественно... сейчас... Да, вы правы. Я это - сейчас.  Стану  вот  здесь,
видите? Приведу аппарат в действие и...  окажусь  в  будущем.  Узнаю,  кто
финансировал мое предприятие - узнаю фамилии людей, и благодаря  этому  вы
сможете сразу же, без промедления...
     Говоря это он раздвигал в  стороны  перегородки,  делящие  внутреннее
пространство аппарата на части.
     - Подождите, - остановил я его, - нет, так  не  пойдет.  Ведь  вы  не
сможете вернуться, если аппарат останется здесь, у меня.
     Мольтерис улыбнулся.
     - О, нет, - сказал он. - Я буду путешествовать во  времени  вместе  с
аппаратом. Это возможно - у него есть два  варианта  регулировки.  Видите,
вот тут вариометр. Если я перемещаю какой-либо предмет во времени и  хочу,
чтобы  аппарат  остался,  то  концентрирую  поле   здесь,   на   небольшом
пространстве под клапаном. Но если я сам хочу переместиться во времени, то
расширяю поле, чтобы оно охватило весь аппарат. Только потребление энергии
будет при этом больше. У вас предохранители многоамперные?
     - Не знаю, - ответил я, - боюсь, однако, что  они  не  выдержат.  Уже
раньше, когда вы пересылали книгу, свет мерк.
     - Пустяки, - сказал он, - я сменю  предохранители  на  более  мощные,
если вы, конечно, разрешите...
     - Пожалуйста.
     Он принялся за дело. В его  карманах  была  целая  электротехническая
мастерская. Через десять минут все было готово.
     - Я отправлюсь, - заявил он,  вернувшись  в  комнату.  -  Думаю,  что
должен передвинуться минимум на тридцать лет вперед.
     - Так много? Зачем? - спросил я. Мы стояли перед черным аппаратом.
     - Через несколько лет об  этом  будут  знать  только  специалисты,  -
отвечал он, - а спустя четверть века каждый ребенок. Этому станут учить  в
школе, и имена людей, которые помогли осуществлению дела, я смогу узнать у
первого встречного.
     Он бледно усмехнулся, тряхнул головой и вошел внутрь аппарата.
     - Свет померкнет, - сказал  он,  -  но  это  пустяки.  Предохранители
наверняка  выдержат.  Зато...   с  возвращением   могут   быть   кое-какие
трудности...
     - Какие же?
     Он быстро взглянул на меня.
     - Вы никогда меня здесь не видели?
     - Что вы имеете в виду? - Я его не понимал.
     - Ну... вчера или неделю назад, месяц... или  даже  год  назад...  Вы
меня не видели? Здесь, в этом углу, не появлялся внезапно человек, стоящий
обеими ногами в таком аппарате?
     - А! - вскричал я. -  Понимаю...  Вы  опасаетесь,  что,  возвращаясь,
можете передвинуться во времени не  к  этому  моменту,  а  минуете  его  и
появитесь где-то в прошлом, да? Нет, я никогда вас  не  видел.  Правда,  я
возвратился из путешествия девять месяцев назад; до этого дом был пуст...
     - Минуточку... - произнес он и глубоко задумался. - Сам  не  знаю,  -
сказал он, наконец. - Ведь если б я здесь когда-то был,  -  скажем,  когда
дом, как вы сказали, был пуст, то я ведь должен  был  помнить  об  этом  -
разве нет?
     - Вовсе нет, - быстро ответил я, - это  парадокс  петли  времени,  вы
были тогда где-то в другом месте и делали что-то  другое,  -  вы  из  того
времени; а не желая попасть в то  прошлое  время,  вы  можете  сейчас,  из
настоящего времени...
     - Ну, - сказал он, - в конце концов это не так уж и важно. Если  даже
я отодвинусь слишком далеко назад, то сделаю поправку. В  крайнем  случае,
дело немного затянется. В конце концов это первый опыт... Я  прошу  у  вас
терпения...
     Он наклонился и нажал первую кнопку. Свет  сразу  потускнел;  аппарат
издал слабый высокий звук, как  стеклянная  палочка  от  удара.  Мольтерис
поднял руку прощальным жестом, а другой рукой коснулся черной  рукоятки  и
выпрямился. В этот момент лампы снова вспыхнули с прежней  яркостью,  и  я
увидел,  как  его  фигура  меняется.  Одежда   его   потемнела   и   стала
расплываться, но я  не  обращал  на  это  внимание,  пораженный  тем,  что
происходило  с  ним  самим;  становясь  прозрачными,  его  черные   волосы
одновременно белели, его фигура и расплывалась, и в то же время ссыхалась,
так что когда он исчез у меня из глаз вместе  с  аппаратом  и  я  оказался
перед пустым углом в  комнате,  пустым  полом  и  белой,  нагой  стеной  с
розеткой, в которой не было  вилки,  когда,  говорю,  я  остался  один,  с
открытым ртом, с горлом, в котором застрял крик ужаса, перед  моим  взором
все еще длилось это ужасное превращение: ибо он, исчезая в потоке времени,
старел с головокружительной быстротой - должно быть, прожил десятки лет  в
долю секунды! Я подошел на трясущихся  ногах  к  креслу,  передвинул  его,
чтобы лучше видеть пустынный, ярко освещенный угол, уселся и стал ждать. Я
ждал всю ночь, до утра.
     Господа, с тех пор прошло семь лет. Думаю,  что  он  уже  никогда  не
вернется, ибо, поглощенный своей идеей, он забыл об одном  очень  простом,
прямо-таки элементарном обстоятельстве, которое, не знаю уж  почему  -  по
незнанию или по  недобросовестности,  обходят  все  авторы  фантастических
гипотез. Ведь если путешественник во времени передвинется на двадцать  лет
вперед, он должен стать на столько же лет  старше  -  как  же  может  быть
иначе? Они представляли себе это таким  образом,  что  настоящее  человека
может быть перенесено в  будущее,  и  его  часы  станут  показывать  время
отлета, в то время как все часы вокруг показывают время будущего. Но  это,
разумеется, невозможно. Для этого он должен был бы выйти из  времени,  вне
его как-то добираться к будущему, а найдя желаемый момент, войти в него...
извне... Словно существует нечто, находящееся вне времени.  Но  ни  такого
места, ни такой дороги нет, и  несчастный  Мольтерис  собственными  руками
пустил в ход машину, которая убила его старостью, ничем иным, и когда  она
остановилась там, в избранной точке будущего, в  ней  находился  лишь  его
поседевший скорченный труп.
     А  теперь,  господа,  самое  страшное.  Машина  остановилась  там,  в
будущем, а этот дом вместе с квартирой, с этой  комнатой  и  пустым  углом
тоже ведь  движется  во  времени  -  но  единственным  доступным  для  нас
способом, - пока не доберется в конце концов  до  той  минуты,  в  которой
остановилась машина, и тогда она появится там, в этом белом углу, а вместе
с ней - Мольтерис... то, что от  него  осталось...  И  это  совершенно  не
подлежит сомнению.





                                 ПОВТОРЕНИЕ


     Кресслин наклонился над столом.
     - Это она? - спросил он, глядя на моментальные снимки.
     - Да. - Генерал машинально подтянул брюки. - Севинна Моррибонд. Ты ее
узнал?
     - Нет, тогда ей было десять лет.
     - Она не сообщит тебе никаких  технических  подробностей.  Ты  должен
только узнать, есть у  них  Хронда  или  нет.  И  находится  ли  Хронда  в
оперативной готовности.
     - А вы уверены, что она это знает?
     - Да. Он не болтун, но от нее секретов не держит. Он  на  все  готов,
чтобы ее удержать. Почти тридцать лет разницы.
     - Она его любит?
     - Не думаю. Скорее, он ей импонирует. Ты из тех же мест, что  и  она.
Это хорошо. Воспоминания детства. Но не слишком нажимай. Я рекомендовал бы
сдержанность, мужское обаяние. Ты это умеешь.
     Кресслин молчал, его сосредоточенное лицо напоминало хирурга во время
операции.
     - Заброска сегодня?
     - Сейчас. Каждый час дорог.
     - А у нас есть оперативная Хронда?
     Генерал нетерпеливо крякнул.
     - Этого я тебе  сказать  не  могу,  и  ты  хорошо  это  знаешь.  Пока
существует равновесие, они не знают, есть ли Хронда у нас, а мы - есть  ли
у них. Если тебя поймают...
     - Выпустят мне кишки, чтобы дознаться?
     - Сам понимаешь.
     Кресслин выпрямился, словно уже выучил  на  память  лицо  женщины  на
фотографиях.
     - Я готов.
     - Помни о стакане.
     Кресслин не ответил. Он не слышал слов генерала. Из-под металлических
абажуров на зеленое сукно  стола  лился  свет  электрических  ламп.  Двери
распахнулись, вбежал адъютант с бумажной лентой в руке.
     - Генерал, концентрация вокруг Хасси и Депинга. Перекрыли все дороги.
     - Сейчас. Кресслин, все ясно?
     - Да.
     - Желаю успеха...
     Лифт остановился. Дерн отошел в сторону и  снова  стал  на  место.  К
запаху мокрых  листьев  примешивался  дразнящий  и  почти  приятный  запах
азотистых соединений. "Прогревают первую  ступень",  -  подумал  Кресслин.
Карманные фонарики выхватывали из мрака ячейки маскировочной сети.
     - Анаколуф?
     - Авокадо.
     - Прошу за мной.
     Он шел в потемках за коренастым бритоголовым  офицером.  Черная  тень
вертолета открылась во мраке, как пасть.
     - Долго лететь?
     - Семь минут.
     Ночной жук взвился, спланировал, гудя, винт еще вращался, а  Кресслин
уже стоял на земле, невидимая  трава  стегала  его  по  ногам,  взметаемая
механическим ветром.
     - К ракете!
     - Есть к ракете. Но я ничего не вижу.
     - Я поведу вас за руку.  (Женский  голос.)  Вот  тут  смокинг,  прошу
переодеться. Потом наденете эту оболочку.
     - На ноги тоже?
     - Да. Носки и лакированные туфли в футляре.
     - Прыгать буду босиком?
     - Нет, в этих чулках. Смотаете их вместе с парашютом. Запомнили?
     - Да.
     Он отпустил маленькую женскую руку. Переодевался в  темноте.  Золотой
квадрат... Портсигар? Нет, зажигалка. Блеснула полоска света.
     - Кресслин?
     - Я.
     - Готовы?
     - Готов.
     - В ракету, за мной!
     - Есть в ракету.
     Резкий луч освещал серебристую алюминиевую лестницу. Ее верх тонул во
мраке - словно он должен идти к  звездам  пешком.  Открылся  люк.  Он  лег
навзничь. Блестящий пластиковый  кокон  шелестел,  прилипал  к  одежде,  к
рукам.
     - 30, 29, 28, 27, 26, 25, 24, 23, 22, 21, 20. Внимание, 20  до  нуля,
16, 15, 14, 13, 12, 11, внимание, через 7 секунд старт, четыре, три,  два,
один, ноль.
     Он ожидал грохота, но тот, который вознес его, показался ему  слабым.
Зеркальный пластик  расправлялся  на  нем,  как  живой.  Вот  дьявол,  рот
затягивает! С трудом он отпихнул назойливую пленку, перевел дух.
     - Внимание, пассажир, сорок пять секунд  до  вершины  баллистической.
Начинать отсчет?
     - Нет, начните с десяти.
     Хорошо.  внимание,  пассажир,  апогей  баллистический.  Четыре   слоя
облаков, цирростатус и циррокумулюс. Под последним видимость шестьсот.  на
красный включаю эжектор. Парашют?
     - Спасибо, все в порядке.
     -  Внимание,  пассажир,  вторая  ветвь  баллистической,  первый  слой
облаков. Температура минус 44, на земле плюс 18. До  выброски  пятнадцать.
Наклонение  к  цели  ноль  на  сто,  боковое  отклонение  в  норме,  ветер
норд-норд-вест, шесть метров в секунду, видимость хорошая.  Желаю  успеха.
Выброс!
     - До свидания, - произнес он, чувствуя нелепость этих слов, сказанных
человеку, которого он никогда не видел и не увидит.
     Он выпал во мрак,  его  выстрелило  в  твердый  от  скорости  воздух.
Свистело в ушах, он закувыркался, и тут же его с легким треском подхватило
и потянуло вверх, словно кто-то выловил его из мрака невидимым сачком.  Он
поднял взгляд. Купол парашюта был невидим. Чистая работа!
     Что-то засветлело под ногами. черт, только бы не озерко! Один шанс на
тысячу, но кто знает?
     Он коснулся ногами волнующейся  поверхности.  Это  была  пшеница.  Он
нырнул в нее, его накрыла чаша парашюта. Согнувшись, он  отстегнул  ранец,
начал сворачивать странный волокнистый материал, похожий  на  паутину.  Он
все скручивал и скручивал его, на это ушло много времени,  пожалуй,  около
получаса. Но в хронограмму он уложился. Туфли  надеть  сейчас  или  позже?
Лучше обуться сразу, пластик отражает свет. Он начал рвать на себе  тонкую
оболочку, будто сам себя  распаковывал.  Вот  и  сверток.  Лаковые  туфли,
платок, ножик...
     Где же стакан? Сердце заколотилось у  него,  как  только  он  нащупал
склянку. Он ничего не видел, тучи покрывали все небо, но когда  он  потряс
стакан, послышалось бульканье. Внутри был  вермут.  Он  не  стал  отдирать
герметизирующую пленку.  Положил  обратно  в  карман,  затолкал  свернутый
парашют в ранец, впихнул туда же толстые чулки, изодранный кокон.
     Отыскал рычажок, дернул, словно открывал банку с пивом, бросил футляр
на измятое место и стал ждать. Ничего. Немного дыма; ни пламени, ни  искр,
ни углей. осечка? пошарил рукой и чуть не вскрикнул - там уже не было туго
набитого ранца кучка  теплых  остатков,  как  будто  прогоревший  бумажный
пепел. Чистая работа!
     Кресслин одернул на себе смокинг, поправил бабочку и вышел на дорогу.
Он шел по обочине, быстро, но не слишком, чтобы не вспотеть.  Вот  дерево.
Липа? Пожалуй, еще не она. Ясень, да? Ничего не  видно.  Часовенка  должна
быть за четвертым деревом. А вот придорожный камень.  Совпадает.  Из  ночи
выдвинулась побеленная стена капеллы. Он ощупью отыскал двери,  они  легко
отворились. Не слишком ли легко? А если окна не затемнены?
     Он поставил на каменный пол зажигалку,  щелкнул.  Чистый  белый  свет
наполнил замкнутое пространство, блеснула поблекшая позолота алтаря, окно,
заклеенной снаружи чем-то черным. Он пристально вгляделся в свое отражение
в этом окне, повернулся, проверяя плечи, рукава, отвороты  смокинга  -  не
пристал ли клочок пластиковой пленки. Поправил  платочек,  приподнялся  на
носках,  как  актер   перед   выступлением,   чтобы   успокоить   дыхание,
почувствовал слабый запах погасших свечей. Он потушил зажигалку, вышел  во
мрак, осторожно шагая по каменным  ступеням,  и  осмотрелся.  кругом  было
пусто. Края туч светлели, но месяц не мог пробиться сквозь них. Было почти
совсем темно. ровно шагая по асфальту, он кончиком языка коснулся  коронки
зуба мудрости.
     Интересно, что там такое? Уж конечно  не  Хронда.  Но  и  не  яд.  За
какое-то мгновение он успел рассмотреть то, что "дантист" клал пинцетом  в
золотую чашечку коронки, прежде чем залить  ее  цементом.  Комочек  меньше
горошины, будто слепленный из детского  цветного  сахара.  Передатчик?  Но
микрофона у него не было. Ничего  не  было...  Почему  они  не  дали  яду?
Наверное, незачем.
     В отдалении, за деревьями, показался дом, ярко освещенный, шумный. На
втором этаже горели настоящие свечи, в канделябрах с  зеркальцами.  Теперь
он  принялся  считать  столбы  ограды,  у  одиннадцатого   замедлил   шаг,
остановился в тени, падающей от дерева, и  коснулся  пальцами  проволочной
сетки. Она, пружиня, подалась; он слегка  наступил  на  ее  нижнюю  часть,
которая не была сцеплена с верхней, перешагнули оказался в саду. Перебегая
от тени к тени, он очутился у высохшего фонтана. Тут он вынул  из  кармана
стакан, ногтем подрезал пленку, сорвал ее,  смял,  сунул  в  рот  и  запил
маленьким глотком вермута.  Теперь,  держа  стакан  в  руке  и  больше  не
скрываясь, он двинулся по  дорожке  прямо  к  дому,  без  спешки  -  гость
возвращается с короткой  прогулки...  Кресслин  поднес  к  носу  платок  и
переложил стакан из руки в руку, когда  проходил  между  тенями  тех,  кто
стоял  по  обе  стороны  двери.  Лиц  он  не  видел  и  чувствовал  только
невнимательные взгляды.
     Свет был почти голубым на первой лестнице,  тепло-желтым  на  второй;
музыка играла вальс. Гладко, - подумал он. - Не слишком ли гладко?
     В зале было тесно. Он не сразу ее  заметил;  ее  окружали  мужчины  с
орденскими ленточками в петлицах. Их разделяли  два  шага,  как  вдруг  на
другом конце зала раздался грохот. споткнулся какой-то лакей в ливрее,  да
так неловко, что поднос, уставленный бокалами, вылетел у него из рук.  Что
за тюлень! Окружавшие  Севинну  как  по  команде  повернули  головы  в  ту
сторону. Один только Кресслин продолжал смотреть на нее. Этот взгляд, едва
уловимый, озадачил ее.
     - Вы меня не узнаете?
     Она сказала "нет",  чтобы  оттолкнуть,  отбросить  его.  Он  спокойно
улыбнулся:
     - А карего пони помните? С белой правой бабкой? И  мальчика,  который
испугал его мячом?
     - Так это вы?
     Им не понадобилось знакомиться, они знали друг друга  с  детства.  Он
танцевал с ней только один раз. Потом держался в отдалении. Уже после часа
ночи они вместе вышли в парк. Вышли через дверь, о  которой  знала  только
она. Прогуливаясь с ней по аллеям, он тут  и  там  замечал  людей  в  тени
деревьев. Сколько же их! Где они были, когда  он  перелезал  через  сетку?
Странно.
     Севинна смотрела на него. Ее лицо белело в свете луны, которая  после
полуночи все-таки прорвалась сквозь облака, как и ожидалось.
     - Я бы вас не узнала. И все же вы мне кого-то напоминаете. но не того
мальчика. Кого-то другого. Взрослого.
     - Вашего мужа, - ответил он спокойно. - Когда ему было двадцать шесть
лет. Вы же видели снимки.
     Она растерянно заморгала.
     - Да. Но откуда вы знаете?
     Он улыбнулся.
     - По обязанности. Пресса. Временно  -  военный  корреспондент.  Но  с
гражданским прошлым.
     Она не обратила внимания на его слова.
     - Вы из тех же мест, что и я. Удивительно.
     - Почему?
     - Как-то... Это тревожит меня. Не знаю, как это выразить, но я  почти
боюсь.
     - Меня?
     Его изумление было искренним.
     - Нет, что вы. Но это как бы прикосновение судьбы. Ваша похожесть,  и
то, что мы знали друг друга еще детьми.
     - Что же здесь такого?
     - Я не могу вам объяснить.  Это  всего  лишь  аллюзия,  намек.  Будто
что-то произойдет этой ночью.
     - Вы суеверны?
     - Вернемся. Здесь холодно.
     - Никогда не надо убегать.
     - О чем вы?
     - Не следует бежать от судьбы. Это невозможно.
     - Откуда вам знать?
     - Где теперь ваш пони?
     - А ваш мяч?
     - Там, где и мы когда-нибудь будем. Все вещи растворяются во времени.
На свете нет лучшего растворителя.
     - Вы говорите так, как будто мы старики.
     - Время убийственно для старых. И непонятно для всех.
     - А если бы... Нет, ничего.
     - Вы хотели что-то сказать?
     - Вам показалось.
     - Нет, не показалось, и я знаю, что вы имели в виду.
     - Что же?
     - Одно слово.
     - Какое?
     - Хронда.
     Она вздрогнула. Это был страх.
     - Не бойтесь, прошу вас. Мы оба  -  лишь  двое  посторонних,  которые
знают это, - понятно, кроме вашего мужа и команды доктора Соуви.
     - Что вы знаете?
     - То же, что и вы.
     - Не может быть. Это тайна.
     - Я не говорил этого слова никому, кроме вас. Я  знал,  что  вам  оно
известно.
     - Как вы могли узнать? Вы понимаете, чем рискуете?
     - Я не рискую ничем, потому что мои сведения столь же  легальны,  как
ваши. С той разницей, что я знаю, от кого вы их получили, а вы не  знаете,
откуда получил их я.
     - Разница не в вашу пользу. Так откуда вы узнали?
     - А сказать вам, откуда узнали вы?
     - Вы ничего не знаете! - она вся дрожала.
     - Я не могу вам сказать. Не имею права.
     - Но вы уже сказали...
     - Не больше того, что сказал вам ваш муж.
     - Откуда вы знаете, что это он?
     - Никто из правительства, кроме премьера, не  знает.  Премьера  зовут
Моррибонд. Просто, не так ли?
     - Но каким образом? Подслушивание?
     - Не думаю. Не было нужды. Просто он должен был вам сказать.
     - Не думаете ли вы, что я...
     - Нет. Он сказал именно потому, что вы бы никогда не потребовали.  Он
хотел вам дать что-то, что имело для него высшую ценность.
     - Значит не подслушивание, а психология?
     - Да.
     - Который час?
     - Без двух минут два.
     - Не знаю, что станет со всем этим. - Она смотрела в окружающий мрак.
Тени ветвей, плоские и четкие,  дрожали  на  посыпанной  гравием  дорожке.
Казалось, что тени неподвижны, а дрожит земля. - Мы здесь  уже  скандально
долго, - сказала она. вы не догадываетесь, почему?
     - Начинаю догадываться.
     - Тайна, которая... Которая сделает это, уже не тайна за минуту до...
часа ноль. Может быть, мы перестанем существовать. Вы это тоже знаете?
     - Знаю. Но не этой же ночью!
     - Именно этой.
     - Однако еще недавно...
     - Да, были кое-какие сложности. Но теперь их нет.
     Она почти касалась его груди. Говорила, не видя:
     - Он будет молодым. Он в этом уверен.
     - Ну да, конечно.
     - Не говорите ничего, прошу вас. Я не верю, не могу  верить,  хотя  и
знаю... Это словно не взаправду, так не бывает. Но теперь уже  все  равно.
Никто не может этого отменить, никто. Или я увижу его молодым, таким,  как
вы сейчас, или... Реммер говорил, что возможно скольжение, я  опять  стану
ребенком. Вы последний человек, с которым я говорю перед этим.
     Ее  трясло.  Он  обнял  ее.  Как  бы  не  осознавая,   что   говорит,
пробормотал:
     - Сколько времени осталось?
     - Минуты... В два часа пять минут... - шепнула она.
     Он склонился над ее лицом и одновременно  изо  всех  сил  надавил  на
металлический зуб. Ощутил в голове легкий щелчок и провалился в небытие.


     Генерал машинально подтянул брюки.
     -  Хронда  -  это  темпоральная  бомба.  Ее  взрыв  вызывает  местную
депрессию во времени. Образно говоря, как обычная бомба  делает  в  грунте
воронку, то есть пространственную  депрессию,  так  Хронда  углубляется  в
настоящее и утягивает, спихивает все окружающее в прошлое. Размер  сдвига,
так  называемый  ретроинтервал,  зависит  от   мощности   заряда.   Теория
хронодепрессии сложна, и я не в состоянии вам ее изложить. Однако  принцип
уловить легко. Течение времени зависит  от  всемирного  тяготения.  Не  от
местных полей тяготения, а от вселенской  гравитации.  Даже  не  от  самой
гравитации, а от ее изменения. Гравитация во  Вселенной  уменьшается,  это
как бы другая сторона течения времени. Если бы гравитация  не  изменялась,
время остановилось бы. Его не было бы вовсе. Где находится ветер, когда он
не дует?
     Генерал продолжал:
     -  Так  объясняется  и  появление  космоса.  Он  не  был  создан,  но
существовал вне времени, пока гравитация была неизменной. Но с тех пор как
она  начала  уменьшаться,  космос  расширяется,  Звезды  вращаются,  атомы
вибрируют, а время идет. Связь гравитонов с хрономами и  использована  при
создании Хронды. Пока  мы  не  умеем  манипулировать  временем  иначе  как
импульсами. Это, собственно, не взрыв, а резкое  западение,  причем  самый
глубокий сдвиг в прошлое происходит в точке ноль. Кресслин нажал на зуб  в
1 час 59 минут, и через двадцать секунд  сработали  все  наши  оперативные
Хронды стратегического назначения. Западение  было  кумулятивным.  Поэтому
зона, пораженная хронодепрессией, имеет форму почти правильного  круга.  В
пункте ноль депрессия составляет, вероятно, от 26 до 27 лет, эта  величина
постепенно снижается к периферии. На пораженной  территории  к  неприятеля
были лаборатории, заводы, склады и хронополигоны, построенные  лет  десять
назад. Сейчас там нет ничего, что могло бы представлять для нас угрозу.
     - Генерал!
     - Слушаю, господин министр.
     - На каком основании  вы  утверждаете,  что  благодаря  Кресслину  мы
упредили хрональный удар неприятеля?
     - Приказ гласил: если до удара остается  больше  24  часов,  зуба  не
трогать. Если удастся узнать какие-нибудь подробности операции, касающиеся
ее сроков, мощности зарядов, количества Хронд, он должен сообщить об  этом
через особое звено нашей разведки. Если бы враг собирался атаковать нас  в
течении суток, а Кресслин не смог вступить в контакт со связным, он должен
был привести в действие автоматический передатчик, закопанный в  лесу  под
Хасси. И  только  в  случае,  если  не  оставалось  времени  добраться  до
передатчика, а нападение должно было произойти в  самое  ближайшее  время,
ему разрешалось нажать на зуб. Подчеркиваю,  Кресслин  не  знал  механизма
западения, он ничего не знал о наших Хрондах, не знал даже, что у  него  в
зубе. Мой ответ удовлетворил вас?
     -  Нет.  Вы  возложили  на  плечи  одного  человека  слишком  большую
ответственность. Как мог ваш агент решать судьбы мира?
     -  Позвольте  разъяснить.  До  заброски  Кресслина   мы   располагали
информацией. Очевидная цель неприятеля - наш хрональный центр. Обе стороны
не знали, насколько продвинулись  работы  у  противника,  но  расположение
нашего комплекса "С" было им известно, так же как и нам  -  дислокация  их
хроноцентра. Скрыть такие огромные комплексы невозможно.
     - Но вы не ответили на мой вопрос.
     - Как раз приступаю. Если провести концентрические  круги  постепенно
убывающего поражения вокруг нашего комплекса "С",  то  Хасси  находится  в
зоне сдвига на десять, а Лейло не двадцать лет. Вчера  утром  мы  получили
сообщение, что Моррибонд выезжает на  инспекцию  войск,  расположенных  на
нашей  границе.  В   восемь   вечера   пришло   сообщение,   что   вопреки
первоначальному намерению остановиться в гарнизоне Аретон, он задержался в
Лейло.
     - Постойте, господин генерал! Не хотите ли вы сказать, что  Моррибонд
намеревался омолодиться, используя хрональный удар, который они хотели нам
нанести?
     - Именно так. Моррибонду шестьдесят лет, его  жене  двадцать  девять.
Минус двадцать лет у него и минус десять у нее -  сорокалетней  мужчина  и
девушка девятнадцати лет. А кроме того, главное и решающее  обстоятельство
- он страдал миастенией в тяжелой форме. Врачи давали  ему  два,  ну,  три
года жизни.
     - Это абсолютно точно?
     - Практически да. К  тому  же  у  него  своеобразное  чувство  юмора.
Операция шла под кодовым названием "Балкон".
     - Не понимаю.
     - Ну как же - Ромео и Джульетта, сцена на балконе. И при этом  должен
был погибнуть весь наш хрональный потенциал.
     - Но получилось наоборот?
     - Именно. Потому что, по  их  плану,  местом  западения  должен  быть
комплекс  "С",  и  он  выслал  жену  в  Хасси,  а  сам  поехал  в   Лейло,
расположенный рядом с нашей границей. На совете в генштабе  мы  определили
ситуацию как критическую и выслали Кресслина немедленно. Около полуночи он
приземлился под Хасси. поскольку мы ударили  первыми,  изохроны  депрессии
имели порядок спада, обратный тому, который  планировал  неприятель.  Ведь
это мы попали в их хрональный комплекс.
     - Ну и что? Моррибонд помолодел меньше,  чем  хотел,  а  его  жена  -
больше. Какое это имеет стратегическое значение?
     - Имеет, господин помощник государственного секретаря, и политическое
-   тоже,   потому   что   в   неприятельском    правительстве    сменится
премьер-министр. Западение, вызвавшее депрессию, на самой  границе  своего
действия создаст небольшое концентрическое вспучивание времени. Это похоже
на  действие  обычной  бомбы:  центр  воронки  заглубляется,  вокруг   нее
образуется кратерный вал. Хронда сбивает настоящее вспять,  а  на  границе
западения время передвигается вперед. Лейло как раз в этом районе, и время
подвинулось там лет на десять вперед.
     - И Моррибонду теперь семьдесят? Великолепно! - захихикал кто-то.
     - Учитывая то, что я говорил о болезни, Моррибонда уже нет  в  живых.
Еще вопросы?
     - Мне хотелось бы знать, как выглядит прошлое после западения Хронды.
Физики утверждают, что прошлое в точности не воспроизводится.
     - Это верно. Западение не приводит к идеальному сдвигу календаря,  не
возрождает того конкретного состояния, которое существовало  в  тот  день,
час и минуту. Каждый материальный объект становится моложе -  вот  и  все.
Прошлое как совокупность событий, которые уже произошли, не возвращается и
не  повторяется.  о  том,  абсолютен  ли  этот   запрет,   наши   эксперты
предпочитают  умалчивать.  Хорошей  моделью  может  служить  ситуация   на
футбольном поле, когда один игрок сделает пас, а другой  вернет  ему  мяч.
Возвращаясь, мяч не упадет строго на то же место. Этот  пример  уместен  и
потому, что  мяч  нужно  ударить,  его  не  передвигают  микрометрическими
винтами. Так и западение - это  резкое,  не  поддающееся  мелочному  учету
вмешательство в течение времени.
     -  Но  вы  же  сами  говорили,   что   шестидесятилетний   становится
сорокалетним!
     -  Это   совсем   другое.   Его   организм   станет   моложе   только
физиологически. То  же  произойдет  с  любым  предметом.  Дерево,  скажем,
превратится в саженец. Но если, к примеру, взять скелет, который  сто  лет
пролежал в земле, и изъять из него несколько костей,  то  после  западения
перед нами будет скелет,  который  пролежал  только  восемьдесят  лет,  но
изъятые кости назад не вернутся. Если  кто-то  недавно  потерял  ногу,  то
после западения и в четверть века он ее назад не получит. Так  что  Хронда
не осложнена парадоксами, которые связаны с путешествиями во времени...
     - А машины? Книги? Здания? Чертежи?
     - Здание, возведенное сто лет назад, изменится незначительно.  Однако
постройка из бетона, который затвердел восемь лет назад,  окажется  грудой
песка, цемента и гравия, ведь бетон  становится  самим  собою  лишь  после
того, как  он  образовался  из  смеси  ингредиентов.  Это  касается  любых
объектов.
     - Уверены ли вы, что противник уже  не  располагает  потенциалом  для
контрудара?
     -  Стопроцентной  уверенности   нет.   Пессимистическая   оценка   мы
уничтожили 80 процентов их потенциала, оптимистическая - 98 процентов.
     - Нельзя ли использовать Хронды для каких-нибудь других целей,  кроме
уничтожения неприятельских Хронд?
     - Можно, господин председатель, но уничтожение  Хронд  противника,  а
так  же  их  производственной  базы  -  абсолютно  первоочередная  задача.
Сохранив наш потенциал неприкосновенным, мы получили полное стратегическое
и тактическое превосходство. Разумеется,  господа,  вы  понимаете,  что  я
ничего не могу сказать вам о том, как  мы  намереваемся  использовать  это
преимущество. Вопросов нет? Благодарю за  внимание.  Что  за  шум?  Почему
включили громкоговорители?
     - Внимание, внимание! Тревога первой степени. Локаторами замечен сход
с орбит спутников врага в количестве  четырех  единиц.  Антиракеты  первой
линии  перехвачены  противником.  Один  спутник  сбит  прямым  попаданием.
Действия локаторов затруднены  ионным  облаком,  выброшенным  симулирующей
головкой уничтоженного спутника. Внимание, внимание!  Наземные  индикаторы
будут сообщать о вероятных целях, намеченных противником. Цель номер один:
комплекс "С", предельное отклонение от двух до пяти миль  от  точки  ноль.
Цель номер два: главный штаб, предельное отклонение две-три мили от  точки
ноль.
     - Оставшиеся двадцать  процентов  летят  нам  на  голову!  -  завопил
кто-то. Сидевшие за столом  вскочили.  Где-то  поблизости  жалобно  завыла
сирена.
     - Господа, прошу  оставаться  на  местах!  -  надрывался  генерал.  -
Западение не представляет угрозы  для  жизни.  Кроме  того,  нет  способов
укрытия или изоляции. Сохраняйте спокойствие!
     - Внимание, внимание! Второй спутник уничтожен в  ионосфере  ракетным
залпом. Два оставшихся спутника вошли в  мертвую  зону  противоорбитальной
обороны. Изменяют траекторию с  семидесятикратной  перегрузкой.  Внимание!
Оба вражеских спутника на оси целей номер один и номер два. Входят в  зону
непосредственного  поражения.  Внимание!   Объявляю   тревогу   наивысшего
угрожаемого положения. Семь секунд до нуля. Шесть. Пять. Четыре. Три. Два.
Внимание! Но...
     Изображение погасло и воцарилось молчание.





                            ПРОФЕССОР ДЕКАНТОР


     Лет шесть назад, по возвращении  из  путешествия,  когда  безделье  и
наслаждение наивным миром домашней жизни уже  приелось,  -  не  настолько,
однако, чтоб я подумал о новой экспедиции,  -  поздним  вечером,  когда  я
никого не ждал, ко мне пришел какой-то человек и оторвал меня  от  писания
дневников.
     Это был человек в расцвете лет, рыжий и такой ужасно косоглазый,  что
трудно было смотреть на его лицо; в довершение всего один глаз у него  был
зеленый, а другой карий. Это еще подчеркивалось его  странным  взглядом  -
будто в его лице умещалось два человека - один пугливый и нервный,  другой
- главенствующий - наглец  и  проницательный  циник;  получалось  странное
смешение, ибо он смотрел на меня то  карим  глазом,  неподвижным  и  будто
удивленным, то зеленым, прищуренным и поэтому насмешливым.
     - Господин Тихий, - произнес он, едва войдя в мой кабинет, - наверно,
к вам приходят разные ловкачи, мошенники, безумцы и пробуют надуть вас или
увлечь своими россказнями, не так ли?
     - Действительно, - ответил я, - такое случается... Но что вам угодно?
     - Среди множества таких индивидов, - продолжал пришелец,  не  называя
ни своего имени, ни причины, вызвавшей  его  визит,  -  время  от  времени
должен  оказаться,  хотя  один  на  тысячу,   какой-нибудь   действительно
непризнанный гений. Это вытекает из незыблемых законов статистики.  Именно
таким человеком, господин Тихий, и являюсь  я.  Моя  фамилия  Декантор.  Я
профессор  сравнительной  онтогенетики.  Кафедры  я  сейчас  не   занимаю,
поскольку на преподавание у меня нет  времени.  И  вообще  преподавание  -
занятие абсолютно бесполезное. Никто никого не может научить.  Но  оставим
это. Я занят проблемой, которой посвятил сорок  восемь  лет  своей  жизни,
прежде чем, именно сейчас, решил ее.
     Это человек мне не нравился. Он вел себя как наглец, не как  фанатик,
а если уж выбирать одно их двух, то я предпочитаю фанатиков.  Кроме  того,
было ясно, что он потребует у меня поддержки, а я  скуп  и  имею  смелость
признаваться в этом. Это не  значит,  что  я  не  могу  поддержать  своими
средствами  какой-нибудь  проект,  но  делаю   это   неохотно,   внутренне
сопротивляясь, хотя поступаю тогда так, как, по моим убеждениям,  надлежит
поступать. Поэтому я добавил немного спустя:
     - Может, вы объясните, в чем дело? Разумеется, я ничего не  могу  вам
обещать. Одно поразило меня в ваших  словах.  Вы  сказали,  что  посвятили
своей проблеме сорок восемь лет, но сколько же вам вообще  лет,  с  вашего
позволения?
     - Пятьдесят восемь, - ответил он холодно.
     Он все еще стоял, держась за  спинку  стула,  словно  ожидал,  что  я
приглашу его сесть. Я пригласил бы, ясное дело, ибо принадлежу к категории
вежливых скупцов, но то,  что  он  так  демонстративно  ждал  приглашения,
слегка раздражало  меня,  да  я  и  говорил  уже,  что  он  показался  мне
невыразимо антипатичным.
     - Проблемой этой, -  начал  он,  -  я  занялся,  будучи  десятилетним
мальчишкой. Ибо я, господин Тихий, не только гениальный человек, но был  и
гениальным ребенком.
     Я привык к таким фанфаронам, но этой гениальности оказалось для  меня
многовато. Я прикусил губу.
     - Слушаю вас, - холодно произнес  я.  Если  бы  ледяной  тон  понижал
температуру, то после нашего обмена фразами с потолка свисали  бы  ледяные
сталактиты.
     - Мое изобретение - душа, - проговорил Декантор, глядя на меня  своим
темным глазом, в то время как  другой,  насмешливый  глаз  будто  подметил
нечто очень забавное на потолке. Он произнес это так, словно  говорил:  "Я
придумал новый вид карандашной резинки".
     - Ага. Скажите пожалуйста, душа, - отвечал я почти сердечно, так  как
масштаб его наглости начал меня забавлять. - Душа? Вы  ее  придумали,  да?
Интересно, я уже слышал  о  ней  раньше.  Может,  от  кого-либо  из  ваших
знакомых?
     Я с издевкой смотрел на него, но он смерил меня  своим  жутким  косым
взглядом и тихо сказал:
     - Господин Тихий, давайте заключим соглашение. Вы воздерживаетесь  от
острот, скажем, в течение пятнадцати минут. Потом будете острить,  сколько
вам угодно. Согласны?
     - Согласен, - отвечал я, возвращаясь к прежнему сухому тону. - Слушаю
вас.
     Это не пустомеля - такое впечатление создалось теперь у меня. Его тон
был слишком категоричен. Пустомели не  бывают  такими  решительными.  "Это
скорее сумасшедший", - подумал я.
     - Садитесь, - пробормотал я.
     - В сущности, это элементарно, - заговорил  человек,  назвавший  себя
профессором Декантором. - Люди тысячи  лет  верят  в  существование  души.
Философы,   поэты,   основатели   религий,   священнослужители   повторяют
всевозможные аргументы в пользу ее существования. Согласно одним религиям,
это некая обособленная  от  тела  нематериальная  субстанция,  сохраняющая
после смерти человека его индивидуальность, согласно другим -  такие  идеи
возникли у мыслителей  востока  это  энтелехия,  некое  жизненное  начало,
лишенное индивидуальных черт. Однако  вера  в  то,  что  человек  не  весь
исчезает с последним вздохом, что есть в нем нечто,  способное  преодолеть
смерть, много веков непоколебимо  бытовала  в  представлениях  людей.  Мы,
живущие сейчас, знаем, что никакой души нет. Существуют лишь сети  нервных
волокон, в которых происходят определенные процессы, связанные  с  жизнью.
То, что ощущает обладатель такой сети, его бодрствующее сознание,  -  это,
собственно, и есть душа. Так это обстоит или, вернее, так  обстояло,  пока
не появился я. Или, скорее, пока я не сказал себе: души нет. Это доказано.
Существует, однако, потребность в бессмертной душе, жажда  вечного  бытия,
стремление, чтоб личность бесконечно существовала  во  времени,  наперекор
изменениям и распаду всего остального в природе.  Это  желание,  сжигающее
человечество с момента его появления, совершенно реально. Итак: почему  бы
не удовлетворить эту тысячелетнюю концентрацию мечтаний и страхов? Сначала
я рассмотрел возможность сделать человека  телесно  бессмертным.  Но  этот
вариант я отверг, ибо, в сущности, он лишь поддерживал ложные и призрачные
надежды, поскольку бессмертные тоже могут гибнуть от  несчастных  случаев,
катастроф, к тому же это повлекло  бы  за  собой  массу  сложных  проблем,
например перенаселение; кроме того, были еще другие соображения, и все это
привело к тому, что я решил изобрести  душу.  Одну  только  душу.  Почему,
сказал я себе, нельзя  ее  построить  так,  как  строят  самолет?  Ведь  и
самолетов когда-то не было, существовали лишь мечты о полете, а теперь они
есть. Подумав так, я, в сущности, разрешил проблему. Остальное  было  лишь
вопросом соответствующих знаний, средств  и  достаточного  терпения.  Всем
этим я обладал, и поэтому сегодня  могу  сообщить  вам:  душа  существует,
господин Тихий. Каждый может ее иметь, бессмертную. Я могу  изготовить  ее
индивидуально   для   каждого   человека   со   всевозможными   гарантиями
постоянства. Вечную? Это, собственно, ничего не значит. Но моя душа - душа
моей конструкции - сможет пережить  угасание  солнца.  Обледенение  земли.
Одарить душой я могу, как уже сказал, любого человека, но  только  живого.
Мертвого одарить душой я не в  состоянии.  Это  лежит  за  пределами  моих
возможностей. Живые - другое дело. Эти  получат  от  профессора  Декантора
бессмертную  душу.  Не  в  подарок,  разумеется.   Это   продукт   сложной
технологии, хитроумного и трудоемкого процесса,  и  будет  стоить  поэтому
недешево. При массовом  производстве  цена  бы  снизилась,  но  пока  душа
гораздо дороже самолета. Принимая во внимание, что речь идет  о  вечности,
полагаю, что эта цена относительно невысока. Я пришел к  вам  потому,  что
конструирование первой души полностью исчерпало  мои  средства.  Предлагаю
вам основать акционерное общество под названием "бессмертие", с тем  чтобы
вы финансировали предприятие, получив взамен,  кроме  контрольного  пакета
акций, сорок пять процентов чистой прибыли...
     - Прошу извинения, - прервал его я, - вижу, что вы пришли  ко  мне  с
детально разработанным планом этого предприятия. Однако  не  соблаговолите
ли вы сообщить мне сначала некоторые подробности о своем изобретении?
     - Конечно, - ответил  он.  -  Но  пока  мы  не  подпишем  договора  в
присутствии нотариуса, господин Тихий, я  смогу  поделиться  с  вами  лишь
информацией общего характера. Дело в том, что  в  ходе  своей  работы  над
изобретением я настолько поиздержался, что у меня нет денег даже на уплату
патентной пошлины.
     - Хорошо. Мне понятна ваша осторожность, - сказал я, но  все  же  вы,
вероятно, догадываетесь, что ни я, ни любой другой финансист - впрочем,  я
никакой не финансист, короче говоря, никто не поверит вам на слово.
     - Естественно, - сказал он, вынимая из  кармана  завернутый  в  белую
бумагу пакет, плоский, как сигарная коробка на шесть сигар.
     - Здесь находится душа... Одной особы, - сказал он.
     - Можно узнать, чья? - спросил я.
     - Да, - ответил он после минутного колебания. - Моей жены.
     Я смотрел на перевязанную  шнурком  и  опечатанную  коробку  с  очень
сильным  недоверием,  и  все-таки  под  воздействием  его  энергичного   и
категорического тона испытал нечто вроде содрогания.
     - Вы не открываете этого? - спросил я, видя, что он держит коробку  в
руке и не прикасается к печати.
     - Нет, - сказал он. - Пока нет. Моя идея, господин Тихий,  в  крайнем
упрощении, в таком, которое граничит с искажением истины, была такова. Что
такое наше сознание? Когда вы смотрите на меня, в этот вот момент, сидя  в
удобном кресле, и ощущаете запах  хорошей  сигары,  которую  вы  не  сочли
необходимым предложить мне, когда  вы  видите  мою  фигуру  в  свете  этой
экзотической лампы,  когда  вы  колеблетесь,  за  кого  меня  принять:  за
мошенника, за сумасшедшего или за необычайного человека,  когда,  наконец,
ваш взгляд улавливает все краски и тени окружающих предметов,  а  нервы  и
мускулы беспрерывно посылают срочные телеграммы о своем состоянии в  мозг,
- все это вместе именно и составляет вашу душу, говоря языком теологов. Мы
с вами сказали бы скорее, что это просто активное состояние вашего разума.
Да, признаюсь, что я употребляю слово  "душа"  отчасти  из  упрямства,  но
важнее всего то, что  это  простое  слово  понятно  всякому,  или,  скажем
точнее, каждый думает, будто знает, о чем  идет  речь,  когда  слышит  это
слово.
     Наша материалистическая точка зрения, понятно,  превращает  в  фикцию
существование не только души бессмертной, бестелесной, но также  и  такой,
которая была бы не минутным состоянием вашей  живой  индивидуальности,  но
некоей неизменной, вневременной и вечной сущностью, - такой  души,  вы  со
мной согласитесь, никогда не было, никто из нас ею не обладает. Душа юноши
и душа старца хотя бы сохраняют идентичные черты, если речь идет об  одном
и том же человеке, а дальше: душа его в те времена, когда он был ребенком,
и в ту минуту, когда, смертельно больной, он чувствует приближение агонии,
- эти состояния духа  чрезвычайно  различны.  Каждый  раз,  когда  все  же
говорят о чьей-то душе, инстинктивно подразумевают  психическое  состояние
человека в зрелом возрасте с отличным здоровьем - понятно, что именно  это
состояние я избрал для своей цели, и моя синтетическая  душа  представляет
собой раз навсегда зафиксированный отпечаток сознания нормального, полного
сил индивидуума на каком-то отрезке времени.
     Как я  это  делаю?  В  субстанции,  идеально  для  этого  подходящей,
воссоздаю с высочайшей, предельной точностью, атом за атомом, вибрацию  за
вибрацией, конфигурацию живого мозга. Копия это  уменьшенная,  в  масштабе
один к пятнадцати. Поэтому коробка, которую вы  видите,  такая  маленькая.
Приложив немного усилий, можно было бы еще уменьшить размеры души, но я не
вижу для этого никакой разумной причины,  стоимость  же  производства  при
этом возросла бы неимоверно. Итак, в этом материале запечатлена душа;  это
не модель, не мертвая застывшая сеть нервных волокон...  Как  случалось  у
меня поначалу, когда я еще  производил  эксперименты  на  животных.  Здесь
скрывалась самая большая и, в сущности, единственная трудность. Дело  ведь
заключалось в том, чтобы в этой субстанции было сохранено сознание  живое,
чувствующее,  способное  к  свободнейшему  мышлению,  к  снам  и  яви,   к
своеобразнейшей игре фантазии, вечно изменяющееся, вечно чувствительное  к
ходу времени и чтобы  одновременно  оно  не  старело,  чтобы  материал  не
подвергался действию усталости, не трескался, не крошился  -  было  время,
господин Тихий, когда эта  задача  казалась  мне  такой  же  неразрешимой,
какой, наверное, кажется она вам и сейчас,  и  единственным  моим  козырем
было упрямство. Ибо я очень упрям, господин Тихий. Поэтому мне  и  удалось
добиться своего...
     - Погодите, - прервал я, чувствуя, что в голове у меня хаос. - Значит
как вы сказали?.. Здесь, в  этой  коробке,  находится  некий  материальный
предмет, так? Который заключает в себе сознание живого человека?  А  каким
же образом он может общаться с внешним миром? Видеть его? Слышать  и...  Я
замолчал, потому что на лице Декантора появилась неописуемая  усмешка.  Он
смотрел на меня прищуренным зеленым глазом.
     - Господин Тихий, - сказал он, -  вы  ничего  не  понимаете...  Какое
общение, какие контакты могут возникать между партнерами, если удел одного
из них - вечность? Ведь не позже, чем  через  пятнадцать  миллиардов  лет,
человечество перестанет существовать, кого же тогда будет слышать, к  кому
будет обращаться эта... Бессмертная душа? Разве вы не слушали меня,  когда
я говорил, что она вечна? Время, которое пройдет до момента,  когда  земля
обледенеет,  когда  самые  большие  и  самые  молодые  из  нынешних  звезд
рассыплются, когда законы, управляющие космосом, изменятся настолько,  что
он станет уже чем-то совершенно иным, невообразимым для нас, -  это  время
не составляет и ничтожной части  ее  существования,  поскольку  она  будет
существовать вечно. Религии совершенно разумно умалчивают о теле, ибо чему
могут служить нос или ноги в вечности? Зачем они после того, как  исчезнут
цветы и земля, после того как погаснет солнце? Но оставим этот тривиальный
аспект проблемы. Вы сказали "общение  с  миром".  Даже  если  б  эта  душа
общалась с миром лишь раз в сто лет, то спустя миллиард веков  она  должна
была бы, чтоб вместить в своей  памяти  воспоминания  об  этих  контактах,
приобрести размеры материка... А спустя триллион веков и  размеры  земного
шара оказались бы недостаточными, - но что такое триллион по  сравнению  с
вечностью?  Однако  не  эта  техническая  трудность   удержала   меня,   а
психологические последствия. Ведь мыслящая личность,  живое  "я"  человека
растворилось бы в этом океане памяти, как капля крови растворяется в море,
и что сталось бы тогда с гарантированным бессмертием?..
     - Как... -  пробормотал  я,  -  значит,  вы  утверждаете,  что...  Вы
говорите... Что наступает полная изоляция?..
     - Естественно. Разве я сказал, что в этой  коробке  весь  человек?  Я
говорил только о душе. Вообразите себе, что с этой секунды  вы  перестаете
получать всякую информацию извне, как будто ваш мозг отделен от  тела,  но
продолжает  существовать  во  всей  полноте  жизненных  сил.  Вы  станете,
разумеется, слепым и глухим,  в  известном  смысле  также  парализованным,
поскольку уже не будете иметь в своем распоряжении  тела,  однако  целиком
сохраните внутреннее зрение, то  есть  ясность  разума,  полет  мысли,  вы
сможете свободно мыслить, развивать и формировать воображение,  переживать
надежды, печали,  радости,  вызванные  преходящими  изменениями  душевного
состояния, - именно это все дано душе, которую я кладу на ваш стол...
     - Это ужасно... - сказал я. - Слепой,  глухой,  парализованный...  На
века.
     - Навеки, - поправил он меня. - Я сказал уже столько, господин Тихий,
что могу добавить только одно. Сердцевина тут - кристалл, особый  вид,  не
существующий в природе, инертная субстанция,  не  вступающая  ни  в  какие
химические соединения... В ее непрерывно вибрирующих молекулах и заключена
душа, которая чувствует и мыслит...
     - Чудовище, - произнес я тихо и спокойно, - отдаете ли вы себе  отчет
в том, что вы сделали? А впрочем, -  я  вдруг  успокоился,  ведь  сознание
человека не может быть повторено. Если ваша жена живет, ходит, думает,  то
в этом кристалле заключена самое большее лишь некая копия ее души...
     - Нет, - возразил Декантор, косясь на белый пакетик. Должен добавить,
господин Тихий, что вы совершенно правы. Невозможно создать  душу  кого-то
живущего.  Это  была  бы  бессмыслица,  парадоксальный  абсурд.  Тот,  кто
существует, существует, ясное  дело,  лишь  один  раз.  Продолжение  можно
создать лишь в момент  смерти.  Впрочем  изучая  детально  строение  мозга
человека, которому надо изготовить душу, все равно разрушаешь  этот  живой
мозг...
     - Послушайте... - прошептал я. - Вы... Убили свою жену?
     - Я дал ей вечную жизнь, - отвечал он, выпрямляясь. Впрочем,  это  не
имеет никакого отношения к делу, которое мы обсуждаем.  Если  хотите,  это
дело между моей женой, - он положил ладонь на пакетик, - и мной,  судом  и
полицией. Поговорим о чем-либо ином.
     Долго я не мог произнести ни слова. Протянул руку и кончиками пальцев
коснулся коробки, завернутой в толстую бумагу; она  была  тяжелая,  словно
отлитая из свинца.
     - Ладно, - сказал я, - пусть будет так. Поговорим  о  чем-либо  ином.
Предположим, я дам  вам  средства,  которых  вы  добиваетесь.  Неужели  вы
вправду  настолько  безумны,  чтобы  полагать,  будто  хоть  один  человек
разрешит себя убить только для того, чтоб  его  душа  до  скончания  веков
терпела невообразимые муки - лишенная даже возможности самоубийства?!
     - Со смертью действительно есть определенные трудности, -  согласился
после непродолжительного раздумья Декантор. Я заметил, что его темный глаз
скорее ореховый, чем карий. Но ведь можно для начала рассчитывать на такие
категории людей,  как  неизлечимо  больные,  как  утомленные  жизнью,  как
старцы, дряхлые физически, но ощущающие полноту духовных сил...
     - Смерть не самый худший выход по сравнению с бессмертием, которое вы
предлагаете, - пробормотал я.
     Декантор снова усмехнулся.
     - Скажу нечто такое, что вам, возможно, покажется забавным, -  сказал
он. Правая сторона его лица была серьезной. - Я сам никогда  не  испытываю
ни потребности обладать душой, ни потребности существовать вечно. Но  ведь
человечество живет этой мечтой тысячи лет. Я  долго  изучал  этот  вопрос,
господин Тихий. Все религии держались на одном: они обещали вечную  жизнь,
надежду существовать  за  могилой.  Я  даю  это.  Даю  вечную  жизнь.  Даю
уверенность в существовании и тогда, когда последняя частичка тела  сгниет
и превратится в прах. Разве этого мало?
     - Да, - ответил я, - этого мало. Ведь вы сами говорили, что это будет
бессмертие, лишенное тела, его сил, его наслаждений, его живого опыта...
     - Не повторяйтесь, - прервал  он  меня.  -  Я  могу  представить  вам
священные книги всех религий,  труды  философов,  песни  поэтов,  молитвы,
легенды - я не нашел в них ни слова о вечности тела.  Телом  пренебрегают,
его даже презирают. Душа - ее существование в безграничности - была  целью
и надеждой. Душа как  противоположность  и  противопоставление  телу.  Как
свобода от физических страданий, от  внезапных  опасностей,  от  болезней,
старческого увядания, от борьбы за все, чего при своем медленном горении и
угасании требует  постепенно  разрушающаяся  печь,  именуемая  организмом;
никто никогда не провозглашал  бессмертия  тела.  Только  душу  надо  было
сохранить  и  спасти.  Я,  Декантор,  спас  ее  для  вечности,  навеки.  Я
осуществил мечту - не мою. Мечту всего человечества...
     - Понимаю, - прервал я его. - Декантор, в некотором смысле вы  правы.
Но лишь в том смысле,  что  своим  изобретением  вы  наглядно  показали  -
сегодня мне, завтра, быть может, всему миру - ненужность  души.  Показали,
что бессмертие, о котором  говорят  священные  книги,  евангелия,  кораны,
вавилонские эпосы, веды и предания, что такое  бессмертие  человеку  ни  к
чему. Больше того: каждый человек пред лицом вечности, которой  вы  готовы
его одарить, будет чувствовать, уверяю вас, то же,  что  и  я,  -  крайнее
отвращение и страх. Мысль о том,  что  бессмертие,  которое  вы  обещаете,
может стать  моим  уделом,  приводит  меня  в  ужас.  Итак,  Декантор,  вы
доказали, что человечество тысячи лет обманывало  себя.  Вы  развеяли  эту
ложь...
     - Так вы думаете, что моя душа никому не будет нужна?  Спокойным,  но
внезапно помертвевшим голосом спросил этот человек.
     - Я уверен в  этом.  Ручаюсь  вам...  Как  вы  можете  думать  иначе?
Декантор! Неужели вы сами желали бы этого? Ведь вы тоже человек!
     - Я уже говорил  вам.  Сам  я  никогда  не  испытывал  потребности  в
бессмертии. Но я полагал, что составляю в этом отношении  исключение,  раз
человечество думает иначе. Я хотел  успокоить  человечество,  не  себя.  Я
искал проблему, самую трудную из всех, в меру  моих  сил.  Я  нашел  ее  и
разрешил. В этом смысле она была моим личным делом, но только в  этом;  по
существу она интересовала меня только  как  определенная  задача,  которую
требовалось разрешить, используя соответствующую технологию и средства.  Я
принял за чистую монету то, о чем писали величайшие мыслители всех времен.
Тихий, ведь вы же об этом читали... Об этом  страхе  перед  исчезновением,
перед концом, перед гибелью сознания тогда,  когда  оно  наиболее  богато,
когда готово особенно плодотворно творить... При конце долгой жизни... Все
это твердили. Мечтой всех было общаться с вечностью. Я создал  возможность
такого общения. Тихий, может, они?.. Может выдающиеся личности? Гении?
     Я покачал головой.
     - Можете попробовать. Но я не  верю,  чтобы  хоть  один...  Нет.  Это
невозможно.
     - Как, - сказал он, и впервые в его голосе  дрогнуло  какое-то  живое
чувство, - неужели вы полагаете, что это... Ни для  кого  не  представляет
ценности?.. Что никто этого не захочет? Может ли такое быть?!
     - Так оно и есть, - отвечал я.
     - Не отвечайте так поспешно, - молил он. - Тихий, ведь все еще в моих
руках. Я могу приспособить, изменить... Могу снабдить душу  синтетическими
чувствами... Правда, это лишит ее возможности существовать вечно, но  если
для людей важнее чувства... Уши... Глаза...
     - А что видели бы эти глаза? - спросил я.
     Он молчал.
     - Обледенение земли... Распад галактик...  Угасание  звезд  в  черной
бесконечности, да? - медленно спросил я.
     Он молчал.
     - Люди не жаждут бессмертия, - продолжал я, мгновение спустя.  -  Они
просто не  хотят  умирать.  Они  хотят  жить,  профессор  Декантор.  Хотят
чувствовать землю под ногами, видеть облака  над  головой,  любить  других
людей, быть с ними и думать о них. И ничего больше. Все, что  утверждалось
сверх этого, - ложь. Бессознательная ложь.  Сомневаюсь,  захотят  ли  иные
даже выслушать вас так терпеливо, как я... Не говоря уж о... Желающих...
     Несколько минут  Декантор  стоял  неподвижно,  уставившись  на  белый
пакет, который лежал перед ним на столе. Вдруг он взял его и слегка кивнув
мне, направился к двери.
     - Декантор!!! - крикнул я.
     Он задержался у порога.
     - Что вы собираетесь сделать с этим?..
     - Ничего, - холодно ответил он.
     - Прошу вас... Вернитесь. Минуточку... Этого нельзя так оставить...
     Господа, не знаю, был ли он большим ученым, но большим  мерзавцем  он
был наверняка. Не хочу описывать торга, который у меня с  ним  начался.  Я
должен был это сделать. Знал, что если позволю ему уйти,  то  пускай  даже
потом я пойму, что он разыграл меня и все, что он говорил, было от  начала
до конца вымышлено, - все  же  в  глубине  моей  души...  В  глубине  моей
телесной  полнокровной  души  будет  тлеть  мысль  о  том,  что  где-то  в
заваленном хламом  столе,  в  набитом  ненужными  бумагами  ящике  заточен
человеческий разум, живое сознание этой  несчастной  женщины,  которую  он
убил. И, словно  этого  мало,  одарил  ее  самым  ужасным  даром  из  всех
возможных, повторяю, самым ужасным, ибо  нельзя  представить  себе  ничего
худшего, чем приговор к вечному одиночеству. Попробуйте, пожалуйста, когда
вернетесь домой, лечь в темной  комнате,  чтобы  до  вас  не  доходило  ни
единого звука, ни единого луча света  и,  закрыв  глаза,  вообразите,  что
будете пребывать так, в окончательном спокойствии, день и  ночь,  и  снова
день, что так будут проходить недели, счет которым вы  не  сможете  вести,
месяцы, годы и века, причем с вашим мозгом предварительно проделают  такую
процедуру, которая лишит вас даже возможности  спастись  в  безумии.  Одна
мысль о том, что существует кто-то, обреченный на такую муку, в  сравнении
с которой картины адских мучений всего лишь детская забава, жгла  меня  во
время  этого  мрачного  торга.  Речь  шла,  разумеется,   об   уничтожении
кристалла; сумма, которую он потребовал... Впрочем, подробности ни к чему.
Скажу только: всю жизнь я считал себя скупцом. Если теперь я сомневаюсь  в
этом, то потому, что... Ну, ладно. Одним словом: это было все, что я тогда
имел. Деньги... Да. Мы считали их... А потом он сказал, чтобы  я  выключил
свет.  И  в  темноте  зашелестела   разрываемая   бумага,   и   вдруг   на
четырехугольном белесом фоне (это была подстилка из ваты) возник словно бы
драгоценный камень; он слабо светился... По мере того  как  я  привыкал  к
темноте, мне казалось, что он все сильнее излучает голубоватое  сияние,  и
тогда, чувствуя за спиной неровное, прерывистое дыхание, я нагнулся,  взял
приготовленный заранее молоток и одним ударом...
     Знаете, я думаю, что он все-таки говорил правду. Потому что, когда  я
ударил, рука у меня дрогнула, и  я  лишь  слегка  выщербил  этот  овальный
кристалл... И тем не менее он погас. В  какую-то  долю  секунды  произошло
нечто вроде микроскопического  беззвучного  взрыва  -  мириады  фиолетовых
пылинок закружились в вихре и  исчезли.  Стало  совсем  темно.  И  в  этой
темноте раздался мертвый глухой голос Декантора:
     - Не надо больше, Тихий... Все кончено.
     Он взял это у меня из  рук,  и  тогда  я  поверил,  потому  что  имел
наглядное доказательство, да  в  конце  концов  чувствовал  это.  Не  могу
объяснить, как. Я щелкнул  выключателем,  мы  посмотрели  друг  на  друга,
ослепленные ярким светом, как два преступника. Он  набил  карманы  сюртука
пачками банкнот и вышел, не сказав ни слова на прощание.
     Больше никогда я не видел его, и не знаю, что с  ним  случилось  -  с
этим изобретателем бессмертной души, которую я убил.





                            ПРОФЕССОР КОРКОРАН


     Вы хотите, чтобы я еще что-нибудь рассказал? Так. Вижу, что Тарантога
уже  достал  свой  блокнот  и  приготовился  стенографировать...  Подожди,
профессор. Ведь мне действительно нечего  рассказывать.  Что?  Нет,  я  не
шучу. И вообще могу я в конце концов хоть раз захотеть помолчать  в  такой
вот вечер - в вашем кругу? Почему? Э, почему! Мои дорогие,  я  никогда  не
говорил об этом, но космос заселен прежде всего такими же существами,  как
мы. Не просто человекообразными, а похожими на нас, как две капли воды.
     Половина обитаемых  планет  -  это  земли,  чуть  побольше  или  чуть
поменьше нашей, с более холодным или более теплым климатом,  но  какая  же
тут разница? А их обитатели... люди, ибо,  в  сущности,  это  люди  -  так
похожи на нас, что  различия  лишь  подчеркивают  сходство.  Почему  я  не
рассказывал о них? Что ж тут странного?  Подумайте.  Смотришь  на  звезды.
Вспоминаются разные происшествия, разные картины встают  передо  мной,  но
охотней  всего  я  возвращаюсь  к  необычным.  Может,  они  страшны,   или
противоестественны, или кошмарны, может, даже смешны, - и  именно  поэтому
они безвредны. Но смотреть на звезды, друзья мои,  и  сознавать,  что  эти
крохотные голубые искорки, - если ступить  на  них  ногой,  -  оказываются
царствами безобразия, печали, невежества, всяческого разорения, что там, в
темно-синем небе, тоже  кишмя  кишат  развалины,  грязные  дворы,  сточные
канавы, мусорные  кучи,  заросшие  кладбища...  Разве  рассказы  человека,
посетившего галактику, должны напоминать сетования лотошника, слоняющегося
по провинциальным городам? Кто захочет его слушать?  И  кто  ему  поверит?
Такие  мысли  появляются,  когда  человек  чем-то  удручен   или   ощущает
нездоровую потребность пооткровенничать. Так вот, чтоб никого не  огорчать
и не унижать, сегодня ни слова о звездах.  Нет,  я  не  буду  молчать.  Вы
почувствовали бы себя обманутыми. Я расскажу кое-что, согласен,  но  не  о
путешествиях. В конце концов и на земле я прожил немало.  Профессор,  если
тебе непременно этого хочется, можешь начинать записывать.
     Как вы знаете, у меня бывают гости, иногда весьма странные. Я  отберу
из них определенную категорию: непризнанных  изобретателей  и  ученых.  Не
знаю почему, но я всегда притягивал их, как магнит.  Тарантога  улыбается,
видите? Но  речь  идет  не  о  нем,  он  ведь  не  относится  к  категории
непризнанных изобретателей.  Сегодня  я  буду  говорить  о  тех,  кому  не
повезло: они достигли цели и увидели ее тщету.
     Конечно, они не признались себе в этом.  Неизвестные,  одинокие,  они
упорствуют в своем безумии, которое лишь известность  и  успех  превращают
иногда - чрезвычайно  редко  в  орудие  прогресса.  Разумеется,  громадное
большинство тех, кто  приходил  ко  мне,  принадлежало  к  рядовой  братии
одержимых, к людям, увязнувшим в одной идее, не своей  даже,  перенятой  у
прежних поколений, - вроде изобретателей перпетуум  мобиле,  -  с  убогими
замыслами, с тривиальными, явно вздорными решениями.  Однако  даже  в  них
тлеет  этот  огонь  бескорыстного  рвения,  сжигающий  жизнь,  вынуждающий
возобновлять заранее обреченные попытки. Жалки эти  убогие  гении,  титаны
карликового духа, от рождения искалеченные природой,  которая  в  припадке
мрачного юмора добавила к их бездарности творческое неистовство, достойное
самого Леонардо; их удел в жизни - равнодушие или  насмешки,  и  все,  что
можно для них сделать, это побыть час  или  два  терпеливым  слушателем  и
соучастником их мономании.
     В этой толпе, которую лишь собственная глупость защищает от отчаяния,
появляются изредка другие люди; я не хочу ни хвалить их, ни  осуждать,  вы
сделаете это сами. Первый, кто встает у меня перед глазами,  когда  я  это
говорю, профессор Коркоран.
     Я познакомился с ним  лет  девять  или  десять  назад.  Это  было  на
какой-то научной конференции. Мы поговорили несколько минут, и вдруг ни  с
того ни с сего (это никак не было связано с  темой  нашего  разговора)  он
спросил:
     - Что вы думаете о духах?
     В первый момент я решил, что это - эксцентричная шутка,  но  до  меня
доходили слухи о его необычности, -  я  не  помнил  только,  в  каком  это
говорилось смысле, положительном или отрицательном, - и на всякий случай я
ответил:
     - По этому вопросу не имею никакого мнения.
     Он как ни в чем не бывало вернулся к прежней  теме.  Уже  послышались
звонки, возвещающие начало следующего доклада, когда он внезапно  нагнулся
- он был значительно выше меня и сказал:
     - Тихий, вы человек в моем духе. У вас нет предубеждений. Быть может,
впрочем, я ошибаюсь, но я готов рискнуть. Зайдите ко мне,  -  он  дал  мне
свою визитную карточку. - Но предварительно позвоните по телефону, ибо  на
стук в дверь я не отвечаю и никому не открываю. Впрочем, как хотите...
     В тот же вечер, ужиная с Савинелли, этим известным  юристом,  который
специализировался на проблемах космического права, я спросил его, знает ли
он некоего профессора Коркорана.
     - Коркоран!  -  воскликнул  он  со  свойственным  ему  темпераментом,
подогретым  к  тому  же  двумя  бутылками  сицилийского   вина.   -   Этот
сумасбродный кибернетик? Что с ним? Я  не  слышал  о  нем  с  незапамятных
времен!
     Я ответил, что не знаю никаких подробностей, что  мне  лишь  случайно
довелось услышать эту фамилию. Мне думается, такой мой ответ  пришелся  бы
Коркорану по душе. Савинелли порассказал мне за вином кое-что из  сплетен,
ходивших о Коркоране. Из  них  следовало,  что  Коркоран  подавал  большие
надежды, будучи  молодым  ученым,  хоть  уже  тогда  проявлял  совершенное
отсутствие уважения к старшим, переходившее иногда в наглость; а потом  он
стал  правдолюбом  из   тех,   которые,   кажется,   получают   одинаковое
удовлетворение и от того, что говорят людям все прямо в глаза, и от  того,
что этим в наибольшей степени вредят себе. Когда Коркоран  уже  смертельно
разобидел своих профессоров и товарищей и перед ним закрылись  все  двери,
он вдруг разбогател, неожиданно получив большое наследство, купил какую-то
развалину за городом и превратил ее в  лабораторию.  Там  он  находился  с
роботами - только таких ассистентов и помощников он терпел рядом с  собой.
Может он чего-нибудь и добился, но страницы научных журналов и  бюллетеней
были для него недоступны. Это его вовсе не заботило.  Если  он  еще  в  то
время и завязывал какие-то отношения с  людьми,  то  лишь  за  тем,  чтоб,
добившись  дружбы,  немыслимо  грубо,  без  какой-либо   видимой   причины
оттолкнуть, оскорбить их. Когда он порядком постарел, и это отвратительное
развлечение ему наскучило,  он  стал  отшельником.  Я  спросил  Савинелли,
известно ли ему что-либо о том,  будто  Коркоран  верит  в  духов.  Юрист,
потягивавший в этот момент вино, едва не захлебнулся от смеху.
     - Он? В духов?! - воскликнул Савинелли. - Дружище,  да  он  не  верит
даже в людей!!!
     Я спросил, как это надо понимать. Савинелли ответил,  что  совершенно
дословно;  Коркоран  был,  по  его  мнению,  солипсист:  верил  только   в
собственное  существование,  всех  остальных  считал  фантомами,   сонными
видениями и будто бы поэтому так вел себя даже с самыми  близкими  людьми;
если жизнь есть сон, то все в ней дозволено. Я заметил,  что  тогда  можно
верить  и  в  духов.  Савинелли  спросил,  слыхал  ли  я  когда-нибудь   о
кибернетике, который бы в них верил. Потом мы заговорили о чем-то  другом,
но и того, что я узнал, было достаточно, чтобы заинтриговать меня
     Я принимаю решения быстро, так что  на  следующий  же  день  позвонил
Коркорану. Ответил робот. Я сказал ему, кто я  такой  и  по  какому  делу.
Коркоран позвонил мне только через день, поздним вечером - я уже собирался
ложиться спать. Он сказал, что я могу прийти  к  нему  хоть  тотчас.  Было
около одиннадцати. Я ответил, что сейчас буду, оделся и поехал.
     Лаборатория находилась в большом мрачном здании,  стоящем  неподалеку
от шоссе. Я видел его не раз. Думал, что это старая фабрика.  Здание  было
погружено во мрак. Ни в одном из квадратных окон, глубоко ушедших в стены,
не брезжил даже слабый огонек. Большая площадка между железной  оградой  и
воротами тоже не была освещена. Несколько раз я спотыкался  о  скрежещущее
железо, о какие-то рельсы, так что уже слегка рассерженный добрался до еле
заметной во тьме двери и позвонил особым способом, как мне велел Коркоран.
Через добрых пять минут открыл дверь он сам в старом, прожженном кислотами
лабораторном халате. Коркоран был ужасно худой,  костлявый;  у  него  были
огромные очки и седые усы, с одной стороны покороче, словно обгрызенные.
     - Пожалуйте за мной, - сказал он без всяких предисловий.
     Длинным, еле освещенным коридором, в котором лежали какие-то  машины,
бочки, запыленные белые  мешки  с  цементом,  он  подвел  меня  к  большой
стальной двери. Над ней горела яркая лампа. Он  вынул  из  кармана  халата
ключ, отпер дверь и вошел первым. Я за ним. По винтовой железной  лестнице
мы поднялись на второй этаж.  Перед  нами  был  большой  фабричный  цех  с
застекленным  сводом  -  несколько  лампочек   не   освещали   его,   лишь
подчеркивали сумрачную  ширь.  Он  был  пустынным,  мертвым,  заброшенным,
высоко под сводом  гуляли  сквозняки,  дождь,  который  начался,  когда  я
приближался к резиденции Коркорана, стучал в окна темные и грязные, там  и
тут натекала вода сквозь отверстия в выбитых стеклах. Коркоран, словно  не
замечая этого, шел впереди меня, по грохочущей под ногами  галерее;  снова
стальные запертые двери -  за  ними  коридор,  хаос  брошенных,  словно  в
бегстве, навалом лежащих у стен инструментов, покрытых толстым слоем пыли;
коридор свернул в сторону,  мы  поднимались,  спускались,  проходили  мимо
перепутанных приводных ремней, похожих на высохших змей.  Путешествие,  во
время которого я понял, как обширно  здание,  продолжалось;  раз  или  два
Коркоран в совершенно темных местах  предостерег  меня,  чтобы  я  обратил
внимание на ступеньку, чтоб нагнулся; у последней стальной двери, вероятно
противопожарной, густо утыканной заклепками, он остановился, отпер  ее;  я
заметил, что в отличие от других, она совсем не скрипела, словно ее  петли
были недавно смазаны. Мы оказались в высоком зале,  почти  совсем  пустом;
Коркоран встал посредине, там, где бетонный пол был немного светлее, будто
раньше на этом месте стоял станок,  от  которого  остались  лишь  торчащие
обломки брусьев. По стенам проходили вертикальные толстые брусья, так  что
все напоминало клетку. Я вспомнил тот вопрос о  духах...  К  прутьям  были
прикреплены полки, очень прочные, с  подпорками,  на  них  стояло  десятка
полтора  металлических  ящиков;  знаете,  как  выглядят   те   сундуки   с
сокровищами, которые в легендах закапываются корсарами? Вот такими и  были
эти ящики с выпуклыми крышками, на каждом  висела  завернутая  в  целлофан
белая  табличка,  похожая  на  ту,  какую  обычно  вешают  над  больничной
кроватью. Высоко под потолком горела запыленная лампочка, но было  слишком
темно, чтобы  я  мог  прочитать  хоть  слово  из  того,  что  написано  на
табличках. Ящики стояли в два ряда, друг над другом, а один находился выше
других,  отдельно;  я  сосчитал  их,  было  не  то   двенадцать,   не   то
четырнадцать, уже не помню точно.
     - Тихий, - обратился ко мне профессор, держа руки в карманах  халата,
- вслушайтесь на минуту в то, что тут происходит. Потом я вам расскажу,  -
ну, слушайте же!
     Был он очень нетерпелив - это бросалось в глаза. Едва начав говорить,
сразу хотел добраться до сути, чтоб  побыстрее  покончить  со  всем  этим.
Словно он каждую минуту,  проведенную  в  обществе  других  людей,  считал
потерянной.
     Я закрыл глаза и больше из простой  вежливости,  чем  из  интереса  к
звукам, которые даже и не  слыхал,  входя  в  помещение,  с  минуту  стоял
неподвижно. Собственно, ничего я  не  услышал.  Какое-то  слабое  жужжание
электротока в обмотках, что-то в этом роде, но уверяю вас оно  было  столь
тихим,  что  и  голос  умирающей  мухи  можно  было  бы  там   превосходно
расслышать.
     - Ну, что вы слышите? - спросил он.
     - Почти ничего, - признался я, - какое-то  гудение...  Но,  возможно,
это лишь шум в ушах...
     - Нет, это не шум в ушах... Тихий, слушайте внимательно, я  не  люблю
повторять, а говорю я это потому, что вы меня не знаете. Я не грубиян и не
хам, каким меня считают, просто  меня  раздражают  идиоты,  которым  нужно
десять раз повторять одно и то же. Надеюсь, что вы к ним не принадлежите.
     - Увидим, - ответил я, - говорите, профессор...
     Он кивнул головой и, показывая на ряды этих железных ящиков, сказал:
     - Вы разбираетесь в электронных мозгах?
     - Лишь настолько, насколько это требуется для космической  навигации,
- отвечал я. - С теорией у меня, пожалуй, плохо.
     - Я так и думал. Но это  неважно.  Слушайте,  Тихий.  В  этих  ящиках
находятся  самые   совершенные   электронные   мозги,   какие   когда-либо
существовали. Знаете, в чем состоит их совершенство?
     - Нет, - сказал я в соответствии с истиной.
     - В том, что они ничему  не  служат,  что  абсолютно  ни  к  чему  не
пригодны, бесполезны, - словом, что это  воплощенные  мной  в  реальность,
обличенные в материю монады Лейбница...
     Я ждал, а он говорил, и его седые  усы  выглядели  в  полумраке  так,
словно у губ его трепетала белесая ночная бабочка.
     - Каждый из этих ящиков содержит электронное  устройство,  наделенное
сознанием. Как наш мозг. Строительный материал иной, но принцип тот же. На
этом сходство кончается. Ибо наши мозги - обратите внимание! - подключены,
так сказать, к внешнему миру через посредство органов чувств: глаз,  ушей,
носа, чувствительных окончаний кожи и так  далее.  У  этих  же,  здесь,  -
вытянутым пальцем он показывал на ящики, - внешний мир там, внутри них...
     - Как же это возможно? - спросил я, начиная кое о  чем  догадываться.
Догадка была смутной, но вызывала дрожь.
     - Очень просто. Откуда мы знаем, что у нас именно такое,  а  не  иное
тело, именно такое лицо? Что мы стоим, что держим в руках книгу, что цветы
пахнут? Вы ответите, что определенные импульсы воздействуют на наши органы
чувств и по нервам бегут в наш  мозг  соответствующие  сигналы.  А  теперь
вообразите, Тихий, что я смогу воздействовать  на  ваш  обонятельный  нерв
точно так же, как это делает душистая гвоздика, - что вы будете ощущать?
     - Запах гвоздики, разумеется, - отвечал я.
     Профессор, крякнул, словно радуясь,  что  я  достаточно  понятлив,  и
продолжал:
     - А если я сделаю то же самое со всеми вашими нервами, то  вы  будете
ощущать не внешний мир, а то, что я по этим нервам протелеграфирую  в  ваш
мозг... Понятно?
     - Понятно.
     -  Ну  так  вот.  Эти  ящики  имеют   рецепторы-органы,   действующие
аналогично нашему зрению,  обонянию,  слуху,  осязанию  и  так  далее.  Но
проволочки, идущие от этих рецепторов, подключены не к внешнему миру,  как
наши нервы, а к тому барабану в углу. Вы не замечали его, а?
     - Нет, - сказал я.
     Действительно барабан этот диаметром примерно в  три  метра  стоял  в
глубине зала, вертикально, словно мельничный  жернов,  и  через  некоторое
время я заметил, что он чрезвычайно медленно вращается.
     - Это их судьба, - спокойно произнес профессор Коркоран. - Их судьба,
их мир, их бытие - все, что они могут достигнуть и познать. Там  находятся
специальные ленты с записанными  на  них  электрическими  импульсами;  они
соответствуют тем ста или двумстам  миллиардам  явлений,  с  какими  может
столкнуться человек в наиболее богатой впечатлениями  жизни.  Если  бы  вы
подняли крышку барабана, то увидели бы только  блестящие  ленты,  покрытые
белыми зигзагами, словно натеками плесени на целлулоиде,  но  это,  Тихий,
знойные ночи юга и рокот волн,  это  тела  зверей  и  грохот  пальбы,  это
похороны и пьянки, вкус яблок и груш, снежные метели, вечера,  проведенные
в семейном кругу у пылающего камина, и крики на палубе тонущего корабля, и
горные вершины, и кладбища, и бредовые галлюцинации,  -  Ийон  Тихий,  там
весь мир!
     Я молчал, а Коркоран, сжав мое плечо железной хваткой, говорил:
     - Эти ящики, Тихий, подключены к искусственному  миру.  Этому,  -  он
показал на первый ящик с  края,  -  кажется,  что  он  -  семнадцатилетняя
девушка, зеленоглазая, с рыжими волосами, с телом, достойном  Венеры.  Она
дочь государственного деятеля... Влюблена в юношу, которого  почти  каждый
день видит в окно... Который будет ее проклятием. Этот,  второй,  -  некий
ученый. Он уже близок к построению общей теории тяготения,  действительной
для его мира  -  мира,  границами  которого  служит  металлический  корпус
барабана, и готовится к борьбе за свою правду в  одиночестве,  углубленном
грозящей ему слепотой, ибо вскоре  он  ослепнет,  Тихий...  А  там,  выше,
находится член духовной коллегии, и он переживает самые трудные дни  своей
жизни, ибо утратил  веру  в  существование  бессмертной  души;  рядом,  за
перегородкой, стоит... Но я не могу рассказать вам о жизни  всех  существ,
которых я создал...
     - Можно прервать вас? - спросил я. - Мне хотелось бы знать...
     - Нет! Нельзя! - крикнул Коркоран. - Никому нельзя! Сейчас я  говорю,
Тихий! Вы еще ничего не понимаете. Вы думаете, наверно, что  там,  в  этом
барабане, различные сигналы записаны, как на граммофонной  пластинке,  что
события усложнены, как мелодия со всеми тонами и только ждут,  как  музыка
на пластинке, чтобы ее  оживила  игла,  что  эти  ящики  воспроизводят  по
очереди  комплексы  переживаний,  уже  заранее  до  конца   установленных.
Неправда! Неправда! -  кричал  он  пронзительно,  и  под  жестяным  сводом
грохотало эхо. - Содержимое барабана для них то же, что  для  вас  мир,  в
котором вы живете! Ведь вам же не  приходит  в  голову,  когда  вы  едите,
спите, встаете, путешествуете, навещаете старых безумцев, что  все  это  -
граммофонная   пластинка,   прикосновение   к   которой    вы    называете
действительностью!
     - Но... - отозвался я.
     - Молчать! - прикрикнул он на меня. - Не мешать! Говорю я!
     Я  подумал,  что  те,  кто  называл  Коркорана  хамом,  имеют  немало
оснований,  но  мне  приходилось  слушать,  ибо  то,   что   он   говорил,
действительно было необычайно. Он кричал:
     - Судьба моих железных ящиков не предопределена с  начала  до  конца,
поскольку события записаны там, в барабане, на рядах параллельных лент,  и
лишь действующий по правилам слепого  случая  селектор  решает,  из  какой
серии записей приемник чувственных впечатлений того или иного ящика  будет
черпать информацию в следующую минуту. Разумеется, все это не так  просто,
как я рассказываю, потому что ящики  сами  могут  в  определенной  степени
влиять на движения приемника информации и полностью случайный выбор  будет
лишь тогда, когда эти созданные мною существа ведут себя пассивно...  Ведь
у них же есть свобода воли и ограничивает ее только  то  же,  что  и  нас.
Структура личности, которой они обладают, страсти, врожденные  недостатки,
окружающая обстановка, уровень умственного развития - я не могу входить во
все детали...
     - Если даже и так, - быстро вмешался я, - то как же они не знают, что
являются железными ящиками, а не рыжей девушкой или свяще...
     Только это я и успел сказать, прежде, чем он прервал меня:
     - Не стройте из себя осла, Тихий.  Вы  состоите  из  атомов,  да?  Вы
ощущаете эти атомы?
     - Нет.
     - Из атомов этих состоят белковые  молекулы.  Ощущаете  вы  эти  свои
белки?
     - Нет.
     - Ежесекундно днем и ночью вас пронизывают потоки космических  лучей.
Ощущаете вы это?
     - Нет.
     - Так как же мои ящики  могут  узнать,  что  они  -  ящики,  осел  вы
этакий?!  Как для вас этот мир  является подлинным и единственным,  так же
точно и для них подлинны и единственно реальны сигналы,  которые поступают
в их электронные мозги с моего барабана...  В этом  барабане  заключен  их
мир, Тихий, а их тела - в нашем  с  вами  мире  они  существуют  лють  как
определенные,   относительно    постоянные    сочетания    отверстий    на
перфорированных  лентах   -  находятся  внутри  самих  ящиков, помещены  в
центре... Крайний с этой вот стороны  считает  себя  женщиной  необычайной
красоты. Я могу вам подробно рассказать, что она видит, когда, обнаженная,
любуется собой в зеркале. Как она любит драгоценные камни. Какими уловками
пользуется, чтобы завоевать мужчин. Я все это  знаю,  потому  что  сам,  с
помощью своего судьбографа, создал ее, для нас воображаемый,  но  для  нее
реальный образ, с лицом, с зубами, с запахом пота и  со  шрамом  от  удара
стилетом под лопаткой, с волосами и орхидеями, которые она в них  втыкает,
- такой же реальный, как реальны для вас ваши ноги,  руки,  живот,  шея  и
голова! Надеюсь, вы не сомневаетесь в своем существовании?..
     - Нет, - ответил я тихо.
     Никто никогда не кричал на меня так, и, может, меня бы это забавляло,
но я был уж слишком потрясен словами профессора -  я  ему  верил,  ибо  не
видел причин для недоверия, чтобы в этот момент обращать внимание  на  его
манеры...
     - Тихий, - немного спокойней продолжал профессор,  -  я  сказал,  что
среди прочих есть у меня тут и ученый; вот этот ящик, прямо перед вами. Он
изучает  свой  мир,  однако  никогда,  понимаете,  никогда  он   даже   не
догадается, что его мир не реален, что он тратит время и силы на  изучение
того, что является серией катушек с кинопленкой, а его руки, ноги,  глаза,
его собственные слепнущие глаза  -  это  лишь  иллюзия,  вызванная  в  его
электронном мозге разрядами соответственно  подобранным  импульсам.  Чтобы
разгадать эту тайну, он должен был бы покинуть свой железный ящик, то есть
самого себя, и перестать мыслить при  помощи  своего  мозга,  что  так  же
невозможно,  как  невозможно  для  вас  убедиться  в  существовании  этого
холодного ящика иначе, нежели с помощью зрения и осязания.
     - Но благодаря физике я знаю, что мое тело  построено  из  атомов,  -
бросил я.
     Коркоран категорическим жестом поднял руку.
     - Он тоже об этом знает, Тихий. У него есть своя лаборатория, а в ней
всякие приборы, которые возможны в его мире. Он видит в  телескоп  звезды,
изучает  их  движение  и  одновременно  чувствует  холодное  прикосновение
окуляра к лицу - нет, не сейчас. Сейчас, согласно со своим образом  жизни,
он один в саду, который окружает  его  лабораторию,  и  прогуливается  под
лучами солнца - в его мире сейчас как раз восход.
     - А где другие люди - те, среди которых он живет? - спросил я.
     - Другие люди? Разумеется, каждый из этих  ящиков,  из  этих  существ
живет среди людей. Они находятся  в  барабане...  Я  вижу,  вы  еще  не  в
состоянии понять! Может, вам пояснит это аналогия, хоть и  отдаленная.  Вы
встречаете разных людей в своих снах - иногда таких,  которых  никогда  не
видели и не знали, - и ведете с ними во сне разговоры, так?
     - Так...
     - Этих людей создает ваш мозг. Но во сне вы этого не сознаете.  Прошу
учесть - это лишь пример. С ними, - он повел рукой, - дело обстоит  иначе:
они не сами создают близких и чужих им людей - те  находятся  в  барабане,
целыми толпами, и если б, скажем, моему ученому вдруг захотелось выйти  из
своего сада и заговорить с первым встречным, то, подняв  крышку  барабана,
вы увидели бы, как это происходит:  приемник  его  ощущений  под  влиянием
импульса слегка отклонится от своего прежнего  пути,  перейдет  на  другую
ленту, начнет получать то, что записано на ней; я говорю "приемник", но, в
сущности, это сотни микроскопических приемников; как вы воспринимаете  мир
зрением, обонянием, осязанием, точно так же и  он  познает  свой  "мир"  с
помощью  различных  органов  чувств,  отдельных  каналов,  и  только   его
электронный мозг  сливает  все  эти  впечатления  в  одно  целое.  Но  это
технические подробности, Тихий, и они мало существенны. Могу вас заверить,
что с момента, когда механизм приведен  в  движение,  все  остальное  было
вопросом терпеливости, не больше. Почитайте труды философов, Тихий,  и  вы
убедитесь в правоте их слов о том,  как  мало  можно  полагаться  на  наши
чувственные восприятия, как они неопределенны, обманчивы, ошибочны,  но  у
нас ничего нет, кроме них; точно так же, - он говорил, подняв руку, - и  у
них. Но как нам, так и им это не мешает любить,  желать,  ненавидеть,  они
могут прикасаться к другим людям, чтобы целовать их или убивать...  И  так
эти мои творения в своей вечной железной неподвижности предаются  страстям
и желаниям, изменяют, тоскуют, мечтают...
     - Вы думаете, все это тщетно? -  спросил  я  неожиданно,  и  Коркоран
смерил меня своим пронзительным взглядом. Он долго не отвечал.
     - Да, - сказал он наконец, это хорошо,  что  я  пригласил  вас  сюда,
Тихий... Любой из идиотов, которым я это показывал, начинал метать в  меня
громы за жестокость... Что вы подразумеваете?
     - Вы поставляете  им  только  сырье,  -  сказал  я,  -  в  виде  этих
импульсов. Так же, как нам поставляет их мир. Когда я  стою  и  смотрю  на
звезды, то, что я чувствую при этом, что думаю, это лишь мне  принадлежит,
не всему миру. У них, - показал я на ряды ящиков, - то же самое.
     - Это верно, - сухо проговорил профессор.  Он  ссутулился  как  будто
стал ниже ростом. - Но раз уж вы это сказали, вы избавили меня  от  долгих
объяснений, ибо вам, должно быть, уже ясно, для чего я их создал.
     - Догадываюсь. Но я хотел бы, чтобы вы сами мне об этом сказали.
     - Хорошо. Когда-то - очень давно - я усомнился в реальности  мира.  Я
был еще ребенком. Злорадство окружающих предметов,  Тихий,  кто  этого  не
ощущал? Мы не можем найти какой-нибудь пустяк, хотя помним, где его видели
в последний раз, наконец, находим его совсем  в  другом  месте,  испытывая
ощущение, что поймали мир с  поличным  на  неточности,  беспорядочности...
Взрослые, конечно, говорят,  что  это  ошибка,  и  естественное  недоверие
ребенка таким образом подавляется... Или то, что называется  Lе  sentiment
di deja vu - впечатление, что в ситуации, несомненно  новой,  переживаемой
впервые, вы  уже  когда-то  находились...  Целые  метафизические  системы,
например вера в переселение душ, в перевоплощение, возникли на основе этих
явлений. И дальше:  закон  парности,  повторение  событий  весьма  редких,
которые встречаются парами настолько часто, что врачи назвали это  явление
на своем языке duplicatus casus. <Случаи парности  (лат.)>  И,  наконец...
Духи, о которых я вас спрашивал. Чтение мыслей,  левитация  и  -  наиболее
противоречащие основам наших  познаний,  наиболее  необъяснимые  -  факты,
правда, редкие, предсказаний будущего... Феномен, описанный еще в  древние
времена, происходящий, казалось, вопреки здравому смыслу, поскольку  любое
научное мировоззрение этот феномен не приемлет. Что это  означает?  Можете
вы ответить или нет?.. У вас же  не  хватает  смелости,  Тихий...  Хорошо.
Посмотрите-ка...
     Приблизившись к полкам, он показал на ящик,  стоящий  отдельно,  выше
остальных.
     - Это безумец моего мира, - произнес он,  и  его  лицо  изменилось  в
улыбке. - Знаете ли  вы,  до  чего  дошел  он  в  своем  безумии,  которое
обособило его от других? Он посвятил себя исследованию ненадежности своего
мира. Ведь я не утверждал, Тихий, что этот его  мир  надежен,  совершенен.
Самый надежный  механизм  может  иногда  закапризничать:  то  какой-нибудь
сквозняк сдвинет  провода,  и  они  на  мгновение  замкнутся,  то  муравей
проникнет вглубь барабана... И знаете, что тогда он думает, этот  безумец?
Что в  основе  телепатии  лежит  локальное  короткое  замыкание  проводов,
ведущих в два разных ящика... Что предвидение будущего  происходит  тогда,
когда приемник информации, раскачавшись,  перескочит  вдруг  с  надлежащей
ленты на другую, которая должна развернуться лишь  через  много  лет.  Что
ощущение, будто он уже пережил то, что в действительности происходит с ним
впервые, вызвано тем, что селектор не  в  порядке,  а  когда  селектор  не
только задрожит на своем медном подшипнике, но закачается, как маятник, от
толчка, ну, допустим, муравья, то в его  мире  происходят  удивительные  и
необъяснимые события: в ком-то вспыхивает вдруг неожиданное  и  неразумное
чувство, кто-то начинает вещать,  предметы  сами  двигаются  или  меняются
местами...  А  прежде  всего,  в  результате  этих   ритмичных   движений,
проявляется... закон серии! Редкие и странные явления группируются в ряды.
И  его  безумие,   питаясь   такими   феноменами,   которыми   большинство
пренебрегает, концентрируется в мысль, за которую его  вскоре  заключат  в
сумасшедший дом... Что он сам является железным ящиком так же, как и  все,
кто его окружает, что люди - лишь сложные  устройства  в  углу  запыленной
лаборатории, а мир, его очарования и ужасы -  это  только  иллюзии;  и  он
отважился подумать даже о своем  боге,  Тихий,  о  боге,  который  раньше,
будучи еще наивным, творил чудеса, но потом созданный им мир воспитал его,
создателя, научил его, что он может делать лишь одно - не вмешиваться,  не
существовать, не менять ничего в своем творении, ибо внушать доверие может
лишь такое божество, к которому не взывают. А если воззвать  к  нему,  оно
окажется ущербным и бессильным... А знаете вы, что думает  этот  его  бог,
Тихий?
     - Да, - сказал я. -  Что  существует  такой  же,  как  он.  Но  тогда
возможно и то, что хозяин запыленной лаборатории, в которой м ы  стоим  на
полках, - сам тоже ящик, построенный  другим,  еще  более  высокого  ранга
ученым, обладателем оригинальных и фантастических концепций...  И  так  до
бесконечности. Каждый из этих экспериментаторов - творец своего мира, этих
ящиков и их судеб, властен над  своими  Адамами  и  своими  Евами,  и  сам
находится  во  власти  следующего  бога,   стоящего   на   более   высокой
иерархической ступени. И вы сделали это, профессор, чтобы...
     - Да, - ответил он. - А  раз  уж  я  это  сказал,  то  вы  знаете,  в
сущности, столько же, сколько и я, и продолжать разговор будет  бесцельно.
Спасибо, что вы согласились прийти, и прощайте.
     Так,  друзья,  окончилось  это  необычное  знакомство.  Я  не   знаю,
действуют ли еще ящики Коркорана. Быть может - да, и им снится их жизнь  с
ее сияниями и страхами, которые на самом деле являются лишь  застывшим  на
кинопленке сборищем импульсов, а Коркоран, закончив дневную работу, каждый
вечер  поднимается  по  железной  лестнице  наверх,  по  очереди  открывая
стальные  двери  своим  огромным  ключом,  который  он  носит  в   кармане
сожженного кислотами халата... И стоит в полутьме,  чтобы  слышать  слабое
жужжание токов и еле уловимый звук, когда лениво поворачивается барабан...
Когда развертывается лента... И вершится судьба. И  я  думаю,  что  в  эти
минуты  он  ощущает,  вопреки  своим  словам,  желание  вмешаться,  войти,
ослепляя всесилием, в глубь мира, который  он  создал,  чтобы  спасти  там
кого-то, провозглашающего  искупление,  что  он  колеблется,  одинокий,  в
мутном свете пыльной лампы, раздумывая, не спасти ли чью-то жизнь,  чью-то
любовь, и я уверен, что он никогда этого  не  сделает.  Он  устоит  против
искушения, ибо хочет быть богом, а единственное проявление божественности,
какое мы знаем, это молчаливое согласие  с  любым  поступком  человека,  с
любым преступлением, и нет для нее  высшей  мести,  чем  повторяющийся  из
поколения  в  поколение   бунт   железных   ящиков,   когда   они   полные
рассудительности, утверждаются в выводе, что бога не существует. Тогда  он
молча усмехается и уходит, запирая за  собой  ряды  дверей,  а  в  пустоте
слышится лишь слабое, как голос умирающей мухи, жужжание токов.





                             ФОРМУЛА ЛИМФАТЕРА


     - Милостивый государь... минутку.  Простите  за  навязчивость...  Да,
знаю...  мой  вид...  Но  я  вынужден  просить...  нет,   ах,   нет.   Это
недоразумение. Я шел за вами? Да. Это правда.  От  книжного  магазина,  но
только потому, что видел  сквозь  витрину...  вы  покупали  "Биофизику"  и
"Абстракты"... И когда вы здесь сели,  я  подумал,  что  это  великолепный
случай... Если б вы позволили мне проглядеть... и то, и другое. Но главное
- "Абстракты". Для меня это - жизненная необходимость, а я... не могу себе
позволить... Это, впрочем, видно по мне, правда... я просмотрю и сейчас же
верну, много времени это не займет.  Я  ищу  только  одно...  определенное
сообщение... Вы мне даете? Не знаю, как благодарить...  я  лучше  выйду...
Идет кельнер, мне бы не хотелось, чтобы... я перелистаю на улице, вон там,
напротив, видите? Там есть скамейка... и  немедленно...  Что  вы  сказали?
Нет, не делайте этого...  Вам  не  следует  меня  приглашать...  правда...
хорошо, хорошо, я сяду. Простите? Да, разумеется, можно кофе. Что  угодно,
если это необходимо. О, нет. Это - в самом деле нет. Я не голоден.
     Возможно, мое лицо... но это видимость. Могу я  просмотреть  здесь...
хоть это невежливо?.. Спасибо. Это последний номер... нет, я уж вижу,  что
в "Биофизике" ничего нет. А здесь... да, да... ага... Криспен - Новиков  -
Абдергартен Сухима, подумать только, уже второй раз... ох!.. Нет.  Это  не
то. Ничего нет. Ладно... возвращаю с благодарностью.  Снова  я  могу  быть
спокоен - на две недели... это  все.  Пожалуйста,  не  обращайте  на  меня
внимания... кофе? Ах, правда, кофе. Да, да. Я сижу,  буду  молчать.  Я  не
хотел бы навязываться, назойливость со  стороны  такого  индивидуума,  как
я... простите? Да, наверно, это кажется странным такие интересы при таком,
гм, exterieur... <Внешний вид - фр.> Но, ради бога, только не это.  Почему
же  это  вы  должны  передо  мной  извиняться?  Большое  спасибо,  нет,  я
предпочитаю без сахара. Это привычка тех лет,  когда  я  не  был  еще  так
болтлив... Вы не хотите читать? Видите ли, я думал... Ах, это  ожидание  в
глазах. Нет, не взамен. Ничего взамен, с  вашего  разрешения,  конечно,  я
могу  рассказать.   Опасаться   мне   нечего.   Нищий,   который   изучает
"Биофизический журнал" и "Абстракты". Забавно. Я отдаю себе в этом  отчет.
От лучших времен у меня сохранилось  еще  чувство  юмора.  Чудесный  кофе.
Похоже на то, что я интересуюсь биофизикой? Собственно, это не совсем так.
Мои интересы... не знаю, стоит ли... Только не  думайте,  что  я  ломаюсь.
Что? Это вы? Это  вы  опубликовали  в  прошлом  году  работу  о  комитарах
афиноров с многократной кривизной? Я точно не помню названия,  однако  это
любопытно. Совершенно иначе, чем у Баума. Гелловей пытался  в  свое  время
сделать это, но у него не вышло. Нескладная штука, эти афиноры... Вы  ведь
знаете, как зыбки неголономные системы... Можно утонуть, в математике  так
бывает, когда человек  жаждет  наспех  штурмовать  ее,  схватить  быка  за
рога... Да. Я уже давно должен был это сказать. Лимфатер. Аммон Лимфатер -
так меня зовут. Пожалуйста, не удивляйтесь моему разочарованию. Я  его  не
скрываю, к чему? Со мной это случалось уже много раз и все-таки каждый раз
по-новому... это немного... больно.  Я  все  понимаю...  Последний  раз  я
печатался... двадцать лет назад. Вероятно, вы тогда еще... ну, конечно.  А
все-таки? Тридцать лет? Ну что ж, тогда вам было  делать:  ваши  интересы,
скорей  всего,  были  направлены  в  другую  сторону...  А   потом?   Боже
милосердный, я вижу, вы не настаиваете. Вы деликатны, я  сказал  бы  даже,
что вы стараетесь относиться ко мне как... к коллеге. Ах, что вы! Я  лишен
ложного  стыда.  Мне  хватает   настоящего.   Ладно.   История   настолько
невероятна, что вы будете разочарованы... Ибо поверить  мне  невозможно...
Нет, нельзя. Уверяю вас. Я уж не раз ее  рассказывал.  И  в  то  же  время
отказывался сообщить подробности, которые могли бы засвидетельствовать  ее
правдивость. Почему?  Вы  поймете,  когда  услышите  все.  Но  это  долгая
история, простите, я ведь предупреждал. Вы сами хотели. Началось  это  без
малого тридцать лет назад. Я окончил университет и  работал  у  профессора
Хааве. Ну, разумеется, вы о нем слыхали.  Это  была  знаменитость!  Весьма
рассудительная знаменитость! Он не любил рисковать. Никогда  не  рисковал.
Правда, он позволял нам - я был его ассистентом - занимался кое-чем  сверх
программы, но в принцип...  нет!  Пусть  это  будет  только  моя  история.
Разумеется, она связана с судьбами других людей, но у меня есть склонность
к болтливости, которую мне по  старости  трудно  контролировать.  В  конце
концов, мне шестьдесят лет, выгляжу я еще старше, вероятно, и из-за  того,
что собственными руками...
     Incipiam <Начнем - лат.>. Итак,  это  было  в  семидесятых  годах.  Я
работал у Хааве, но интересовался кибернетикой. Вы ведь  знаете,  как  это
бывает: самыми вкусными кажутся плоды в чужих садах. Кибернетика  занимала
меня все больше и больше. В конце-концов мой шеф уже не мог этого вынести.
Я не удивляюсь  этому.  Тогда  тоже  не  удивился.  Мне  пришлось  немного
похлопотать, и в конце концов я устроился у Дайемона. Дайемон,  вы  о  нем
тоже, наверное, слыхали, принадлежал к школе Мак Келлоха. К сожалению,  он
был  ужасно   безапелляционен.   Великолепный   математик,   воображаемыми
пространствами  прямо-таки  жонглировал,   мне   страшно   нравились   его
рассуждения. У него была такая  забавная  привычка  -  прорычать  конечный
результат подобно льву... но это неважно. У него я работал  год,  читая  и
читая... Знаете, как это бывает: когда выходила  новая  книга,  я  не  мог
дождаться, пока она попадет в нашу  библиотеку,  бежал  и  покупал  ее.  Я
поглощал все. Все... Дайемон, правда, считал меня  подающим  надежды...  и
так далее. У меня было одно неплохое качество,  уже  тогда,  феноменальная
память. Знаете... я могу вам хоть сейчас перечислить названия всех  работ,
опубликованных год за годом нашим институтом на протяжении двенадцати лет.
Даже дипломных... Сейчас я только помню, тогда - запоминал. Это  позволяло
мне сопоставлять различные теории, точки зрения ведь в кибернетике  велась
тогда яростная священная война, и духовные дети великого Норберта кидались
друг на друга так, что... Но меня грыз какой-то червь... Моего  энтузиазма
хватало на день: что сегодня меня восхищало, завтра начинало тревожить.  О
чем шла речь? Ну как же - о теории электронных  мозгов...  ах,  так?  Буду
откровенен:  знаете,  это  даже  хорошо,   мне   не   придется   чрезмерно
беспокоиться о том, чтобы неосторожно упомянутой  подробностью...  Да  что
вы! Ведь это было бы оскорблением с моей стороны! Я не опасаюсь никакой...
никакого плагиата, вовсе нет, дело гораздо серьезнее, сами увидите. Однако
я все говорю обиняками... Правда,  вступление  необходимо.  Так  вот:  вся
теория информации появилась в головах  нескольких  людей  чуть  ли  не  за
несколько дней, вначале все казалось относительно простым обратная  связь,
гомеостаз,  информация,  как  противоположность  энтропии,  -  но   вскоре
обнаружилось, что это  не  удается  быстро  уложить  в  систему,  что  это
трясина, математическая топь, бездорожье. Начали возникать школы, практика
шла своим путем - строили эти там электронные  машины  для  расчетов,  для
перевода, машины обучающие, играющие в шахматы...  А  теория  -  своим,  и
вскоре инженеру, который работал с  такими  машинами,  было  трудно  найти
общий язык со специалистом по теории информации... Я сам едва не утонул  в
этих новых отраслях математики, которые возникали, как грибы после  дождя,
или, скорее, как новые инструменты в руках взломщиков, пытающихся  вскрыть
панцирь тайны... Но это все-таки  восхитительные  отрасли,  правда?  Можно
обладать некрасивой женщиной или обычной и завидовать  тем,  кто  обладает
красавицами,  но  в  конце  концов  женщина  есть  женщина;   зато   люди,
равнодушные к математике, глухие к ней, всегда казались мне калеками!  Они
беднее  на  целый  мир  такой  мир!  Они  даже  не  догадываются,  что  он
существует! Математическое построение - это безмерность, оно  ведет,  куда
хочет, человек будто создает его, а в сущности лишь открывает ниспосланную
неведомо откуда платоновскую идею, восторг и бездну, ибо  чаще  всего  она
ведет никуда... В один прекрасный день я сказал себе:  довольно.  Все  это
великолепно, но мне великолепия не нужно, я должен  дойти  до  всего  сам,
абсолютно, словно на свете никогда не было никакого Винера,  Неймана,  Мак
Келлоха... И вот, день  за  днем  я  расчистил  свою  библиотеку,  свирепо
расчистил, записался на  лекции  профессора  Хайатта  и  принялся  изучать
неврологию животных. Знаете,  с  моллюсков,  с  беспозвоночных,  с  самого
начала... Ужасное занятие; ведь все это, собственно, описания -  они,  эти
несчастные биологи и зоологи, в сущности, ничего не понимают. Я видел  это
превосходно. Ну, а когда после двух лет  тяжкого  труда  мы  добрались  до
структуры человеческого мозга, мне хотелось смеяться. Правда: смотрел я на
все эти  работы  и  фотограммы  Рамона-и-Калаха,  эти  черненные  серебром
разветвления нейронов коры... дендриты мозжечка, красивые,  словно  черные
кружева... и разрезы мозга, их были  тысячи,  среди  них  старые,  еще  из
атласов Виллигера, и говорю вам: я смеялся! Да ведь они были поэтами,  эти
анатомы, послушайте только, как они наименовали  все  эти  участки  мозга,
назначения которых  вообще  не  понимали:  рог  Гипокампа,  рог  Аммона...
пирамидные тельца... шпорная щель...
     На первый взгляд, это не имеет отношения к моему рассказу. Но  только
на первый взгляд, ибо, видите ли, если б меня  не  удивляли  многие  вещи,
которые абсолютно не удивляли... Даже  не  привлекали  внимания  других...
если бы не это, я наверняка был бы  сейчас  склеротическим  профессором  и
имел бы сотни две работ, которых никто не помнит, - а так...
     Речь идет о так называемом наитии. Откуда у меня это взялось, понятия
не имею. Инстинктивно - долгие годы, пожалуй, всегда, -  все  представляли
себе, что существует... что можно принимать во  внимание  лишь  один  тип,
один вид мозга - такой, каким природа снабдила  человека.  Ну,  ведь  homo
<Человек - лат.> - это существо такое умное, высшее, первое среди  высших,
владыка и царь творения... да. И поэтому модели  -  и  математические,  на
бумаге, - Рашевского, - и электронные Грея Уолтера - все это возникло  Sib
Simme aispiciis <Под внешним наблюдением -  лат.>  человеческого  мозга  -
этой недостижимой, наиболее совершенной нейронной машины для  мышления.  И
тешили себя иллюзией, простодушные, что если удастся когда-нибудь  создать
механический  мозг,  который  сможет  соперничать  с   человеческим,   то,
разумеется, лишь потому, что  конструктивно  он  будет  абсолютно  подобен
человеческому.
     Минута непредвзятого размышления  обнаруживает  безбрежную  наивность
этого взгляда. "Что такое слон?"  -  спросили  у  муравья,  который  слона
никогда не видел. "Это очень, очень большой муравей", - отвечал тот... Что
вы сказали? Сейчас тоже? Я знаю, это по-прежнему догма, все продолжают так
рассуждать, именно поэтому  Корвайсс  и  не  согласился  опубликовать  мою
работу - к счастью, не согласился. Это я сейчас  так  говорю,  а  тогда  -
тогда, разумеется, был вне себя от гнева...  эх!  Ну,  вы  понимаете.  Еще
немного терпения. Итак, наитие... Я  вернулся  к  птицам.  Это,  надо  вам
сказать, очень любопытная история.  Вы  знаете?  Эволюция  шла  различными
путями  -  ведь  она  слепа,  это  слепой  скульптор,  который  не   видит
собственных творений и не знает - откуда  ему  знать?  Что  с  ними  будет
дальше. Говоря  фигурально,  похоже,  будто  природа,  проводя  неустанные
опыты, то и дело забредала в глухие тупики и попросту  оставляла  там  эти
свои незрелые создания, эти неудачные результаты экспериментов, которым не
оставалось ничего, кроме терпения: им предстояло прозябать сотни миллионов
лет... а сама принималась за новые. Человек является  человеком  благодаря
так называемому новому мозгу, неоэнцефалону, но у  него  есть  и  то,  что
служит мозгом у птиц, - полосатое тело, стриатум;  у  него  оно  задвинуто
вглубь, придавлено этим большим шлемом, этим покрывающим все плащом  нашей
гордости и славы, корой мозга... Может, я немного и насмешничаю, бог весть
почему. Значит было так: птицы и насекомые, насекомые и  птицы  -  это  не
давало мне покоя. Почему эволюция споткнулась? Почему нет  разумных  птиц,
мыслящих муравьев? А очень бы... знаете ли, стоит только взвесить: если  б
насекомые пошли в своем развитии дальше, человек им в подметки не  годился
бы, ничего бы он не поделал, не выдержал бы конкуренции - где там! Почему?
Ну, а как же? Ведь птицы и насекомые, в разной степени, правда, появляются
на свет с готовыми знаниями, такими, какие им нужны, разумеется; по Сеньке
и шапка. Они почти ничему не должны учиться,  а  мы?  Мы  теряем  половину
жизни на учебу, затем чтобы во вторую половину убедиться, что три четверти
того, чем мы набили свою голову,  бесполезный  балласт.  Вы  представляете
себе, что было бы, если б ребенок Хайатта или Эйнштейна мог  появиться  на
свет с познаниями, унаследованными от отца?  Однако  он  глуп,  как  любой
новорожденный. Учение? Пластичность человеческого разума? Знаете,  я  тоже
верил в это. Ничего удивительного. Если тебе еще на  школьной  скамье  без
конца повторяют аксиому: человек именно потому и человек,  что  появляется
на свет подобным чистой  странице  и  должен  учиться  даже  ходить,  даже
хватать  рукой  предметы:  что  в  этом  заключается  его  сила,  отличие,
превосходство, источник мощи, а  не  слабости,  а  вокруг  видишь  величие
цивилизации, - то ты веришь в это, принимаешь это как очевидную истину,  о
которой нет смысла спорить.
     Я, однако, все возвращался мыслями к  птицам  и  насекомым.  Как  это
происходит - каким образом они наследуют готовые знания,  передаваемые  из
поколения в поколение? Было известно лишь одно. У птиц  нет,  в  сущности,
коры, то есть кора не играет  большой  роли  в  их  нейрофизиологии,  а  у
насекомых ее нет совершенно, - и вот насекомые приходят на свет  с  полным
почти запасом знаний, необходимых им для жизни, а птицы - со  значительной
их частью. Из  этого  следует,  что  кора  является  подоплекой  учения  -
этого... этого препятствия на пути  к  величию.  Ибо  в  противном  случае
знания аккумулировались бы, так что праправнук какого-нибудь  Леонардо  да
Винчи стал бы мыслителем,  в  сравнении  с  которым  Ньютон  или  Эйнштейн
показались бы кретинами! Извините. Я увлекся. Итак, насекомые  и  птицы...
птицы. Здесь вопрос был ясен. Они произошли, как известно,  от  ящеров  и,
значит, могли только развивать тот план,  ту  конструктивную  предпосылку,
которая заключалась в ящерах: архистриатум, паллидум  -  эти  части  мозга
были уже даны, у птиц, собственно, не было никаких перспектив,  и  прежде,
чем первая из  них  поднялась  в  воздух,  дело  было  проиграно.  Решение
компромиссное: немного  нервных  ядер,  немного  коры  -  ни  то,  ни  се,
компромиссы нигде не окупаются, в эволюции тоже.  Насекомые  -  ну,  здесь
дело обстояло иначе. У них  были  шансы:  эта  симметричная,  параллельная
структура  нервной  системы,  парные  брюшные  мозги...  от   которых   мы
унаследовали  рудименты.  Наследство  это  не  только  загублено,   но   и
преобразовано.  Чем  они  занимаются  у  нас?   Функционированием   нашего
кишечника! Но - обратите внимание, очень прошу! - Это они умеют  с  самого
рождения; симпатическая и парасимпатическая системы с самого начала знают,
как управлять работой сердца, внутренних органов; да, вегетативная система
это умеет, она умна от рождения! И вот ведь никто над этим не задумывался,
а?.. Так оно есть - так должно быть, если поколения появляются и исчезают,
ослепленные верой в свое фальшивое совершенство. Хорошо,  но  что  с  ними
случилось - с насекомыми?  Почему  они  так  жутко  застыли,  откуда  этот
паралич развития и внезапный конец, который наступил  почти  миллиард  лет
назад и навсегда задержал  их,  но  не  был  достаточно  мощным,  чтоб  их
уничтожить? Э, что там! Их возможности убил случай. Абсолютная,  глупейшая
случайность...  Дело  в  том,  что  насекомые   ведут   происхождение   от
первичнотрахеистых. А первичнотрахеистые вышли из  океана  на  берег,  уже
имея сформировавшуюся дыхательную систему, эволюция не может, как инженер,
неудовлетворенный своим решением  проблемы,  разобрать  машину  на  части,
сделать новый чертеж и заново собрать  механизм.  Эволюция  неспособна  на
это. Ее  творчество  выражается  лишь  в  поправках,  усовершенствованиях,
достройках... Одна из них - кора мозга... Трахеи - вот что было проклятием
насекомых! У них не было легких, были трахеи, и потому насекомые не  могли
развить активно включающийся  дыхательный  аппарат,  понимаете?  Ну,  ведь
трахеи - просто система трубок, открытых на поверхности тела, и они  могут
дать организму лишь то количество кислорода, какое самотеком пройдет через
отверстия... вот почему. Впрочем, это, разумеется вовсе не  мое  открытие.
Но  об  этом  говорят  невнятно:  мол,  несущественно.  Фактор,  благодаря
которому был вычеркнут из списка самый опасный соперник человека...  О,  к
чему может привести слепота! Если тело превысит определенные,  поддающиеся
точному исчислению размеры, то трахеи уже не смогут доставлять необходимое
количество воздуха. Организм начнет задыхаться. Эволюция - конечно  же!  -
приняла  меры:  насекомые  остались  небольшими.  Что?  Огромные   бабочки
мезозойской  эры?  Весьма  яркий  пример   математической   зависимости...
непосредственного   влияния  простейших   законов   физики   на  жизненные
процессы...  Количество  кислорода,  попадающего  внутрь  организма  через
трахеи,   определяется  не  только  диаметром   трахей,  но   и  скоростью
конвекции... а она, в свою очередь, - температурой; так вот, в мезозойскую
эру, во время больших потеплений, когда  пальмы  и  лианы  заполнили  даже
окрестности Гренландии, в тропическом  климате  вывелись  эти  большие,  с
ладонь величиной, бабочки и мотыльки... Однако это были  эфемериды,  и  их
погубило первое же похолодание, первый ряд менее жарких, дождливых  лет...
Кстати  сказать,   и  сегодня  самых  больших  насекомых  мы  встречаем  в
тропиках...  но и это маленькие организмы;  даже самые большие среди них -
малютки в сравнении  со  средним  четвероногим,  позвоночным...  Ничтожные
размеры  нервной  системы,   ничего  не  удалось  сделать,  эволюция  была
бессильна.
     Первой моей мыслью было построить электронный мозг по  схеме  нервной
системы насекомого... какого? Ну, хотя  бы  муравья.  Однако  я  сразу  же
сообразил, что это просто глупо, что я собираюсь  идти  путем  наименьшего
сопротивления. Почему я, конструктор, должен повторять ошибки эволюции?  Я
снова занялся фундаментальной проблемой:  обучением.  Учатся  ли  муравьи?
Конечно, да: у них можно выработать условные рефлексы,  это  общеизвестно.
Но я думал о чем-то  совершенно  ином.  Не  о  тех  знаниях,  которые  они
наследуют от своих  предков,  нет.  О  том,  совершают  ли  муравьи  такие
действия, которым их не могли обучить  родители  и  которые  они,  тем  не
менее, могут выполнять без всякого обучения! Как вы  смотрите  на  меня...
Да, я знаю. Тут мои  слова  начинают  попахивать  безумием,  да?  Мистикой
какой-то? Откровение, которое дано было постичь муравьям? Априорное знание
о мире? Но это лишь вступление,  начало,  лишь  первые  буквы  методологии
моего сумасшествия. Пойдем дальше.  В  книгах,  в  специальной  литературе
вообще не было ответа на такой вопрос, ибо никто  в  здравом  уме  его  не
ставил и не отважился бы на это. Что  делать?  Ведь  не  мог  же  я  стать
мирмекологом <ученый, изучающий муравьев> только для того, чтобы  ответить
на этот один - предварительный вопрос. Правда, он решал "быть или не быть"
всей моей  концепции,  однако  мирмекология  -  обширная  дисциплина,  мне
пришлось бы опять потратить три-четыре года: я  чувствовал,  что  не  могу
себе этого позволить. Знаете, что я сделал? Отправился к Шентарлю. Ну  как
же, имя! Для вас это каменный монумент, но он и тогда, в мои молодые годы,
был легендой! Профессор вышел на пенсию, не преподавал уже четыре  года  и
был тяжело болен. Белокровие. Ему продляли жизнь месяц за месяцем, но  все
равно было ясно, что конец  его  близок.  Я  набрался  смелости.  Позвонил
ему...  скажу прямо: я бы позвонил, даже если б он уже агонизировал. Такой
безжалостной, такой уверенной в себе бывает лишь молодость. Я,  совершенно
никому неизвестный щенок, попросил его побеседовать со мной. Он велел  мне
придти, назначил день и час.
     Он лежал в кровати. Кровать эта стояла у шкафов с книгами, и над  ней
было укреплено особым образом зеркало и механическое приспособление, вроде
длинных щипцов, чтоб он мог, не вставая, вытянуть  с  полок  любую  книгу,
какую захочет. И как только я вошел, поздоровался, и посмотрел на эти тома
- я увидел  Шеннона,  и  Мак  Кея,  и  Артура  Рубинштейна,  того  самого,
сотрудника Винера, - знаете, я понял, что это  тот  человек,  который  мне
нужен. Мирмеколог, который знал  всю  теорию  информации,  -  великолепно,
правда?
     Он сказал мне без предисловий, что очень слаб и что временами у  него
гаснет сознание,  поэтому  он  заранее  извиняется  передо  мной,  а  если
потребуется, чтоб я повторил что-нибудь, он даст мне знак. И чтоб я  сразу
начал с сути дела, так как он не знает, долго ли будет сегодня в сознании.
     Ну что же, я выстрелил сразу изо всех моих пушек, мне  было  двадцать
семь лет, вы можете вообразить, как я говорил!  Когда  в  цепи  логических
рассуждений не хватало звена, его заменяла  страстность.  Я  высказал  ему
все, что думаю о человеческом мозге, не так, как вам, - уверяю, что  я  не
подбирал слов! О путях паллидума и стриатума, о палеоэнцефалоне, о брюшных
узлах насекомых, о птицах и муравьях, пока не подошел к этому злополучному
вопросу: знают ли муравьи что-то, чему они не учились, и что, вне  всякого
сомнения, не завещали им предки? Знает ли он случай,  который  подтверждал
бы это? Видел ли он что-либо подобное за восемьдесят лет своей  жизни,  за
шестьдесят лет научной деятельности? Есть ли, по крайней мере, шанс,  хотя
бы один из тысячи?
     А когда я оборвал речь будто посредине, не отдавая себе отчета в том,
что  это  уже  конец  моих  рассуждений,  ибо  я  не  подготовил  никакого
заключения, совсем не обращая  внимания  на  форму,  -  то,  запыхавшийся,
попеременно краснея и бледнея, почувствовал вдруг слабость и -  впервые  -
страх, Шентарль открыл глаза: пока я говорил, они были закрыты. Он сказал:
     - Жалею, что мне не тридцать лет.
     Я ждал, а он опять закрыл глаза и  заговорил  лишь  спустя  некоторое
время:
     - Лимфатер, вы хотите добросовестного, искреннего ответа, да?
     - Да, - сказал я.
     - Слыхали вы когда-нибудь об акантис рубра?
     - Виллинсониана? - спросил я. - Да, слышал: это  красный  муравей  из
бассейна Амазонки...
     - А! Вы слышали?! - произнес он таким тоном, словно  сбросил  с  плеч
лет двадцать. - Вы слышали о нем? Ну, так что же вы  еще  мучаете  старика
своими вопросами?
     -  Да  ведь,  господин  профессор,  то,  что   Саммер   и   Виллинсон
опубликовали в альманахе, было встречено сокрушительной критикой...
     - Понятно, - сказал он. - Как  же  могло  быть  иначе?  Взгляните-ка,
Лимфатер... - Он показал своими щипцами на шесть черных томов  монографии,
принадлежавшей его перу.
     - Если б я мог, - сказал он, - я взялся бы за это... Когда я начинал,
не было никакой теории информации, никто  не  слышал  об  обратной  связи,
Вольтерру большинство биологов считало безвредным безумцем, а  мирмекологу
было  достаточно  знать  четыре  арифметических  действия...  Эта  малютка
Виллинсона - очень любопытное насекомое, коллега Лимфатер. Вы знаете,  как
это было? Нет? Виллинсон вез с собой  живые  экземпляры;  когда  его  джип
попал в расщелину между скал,  они  расползлись  и  там  -  на  каменистом
плоскогорье! - сразу принялись за дело так, будто всю жизнь провели  среди
скал, а ведь это муравьи с побережья амазонки,  они  никогда  не  покидают
зоны джунглей!
     - Ну да, - сказал я. - Но Лорето утверждает, что отсюда следует  лишь
вывод об их горном происхождении: у них были  предки,  которые  обитали  в
пустынных местностях и...
     - Лорето - осел, - спокойно ответил старик, - и вам следует  об  этом
знать, Лимфатер. Научная литература в наши времена так обширна, что даже в
своей  области  нельзя  прочесть  всего,  что   написали   твои   коллеги.
"Абстракты"? Не говорите мне  об  "Абстрактах"!  Эти  аннотации  не  имеют
никакой ценности и знаете, почему? Потому, что по ним  не  видно,  что  за
человек писал работу. В физике, в математике это не имеет такого значения,
но у нас... Бросьте лишь взгляд на любую  статью  Лорето,  и,  прочтя  три
фазы, вы сориентируетесь, с кем имеете дело. Ни одной фразы, которая... но
не будем касаться подробностей. Мое мнение для вас что-то значит?
     - Да, - ответил я.
     - Ну так вот. Акантис никогда не жили в горах. Вы  понимаете?  Лорето
делает то, что  люди  его  уровня  делают  всегда  в  подобных  ситуациях:
пытается защитить ортодоксальную точку зрения.  Ну,  так  откуда  же  этот
маленький Акантис узнал, что единственной его  добычей  среди  скал  может
быть кватроцентикс эпрантиссиака и что на нее следует  охотиться,  нападая
из расщелин? Не вычитал ли же он это у меня и  не  Виллинсон  же  ему  это
сообщил! Вот это и есть ответ на ваш  вопрос.  Вы  хотите  еще  что-нибудь
узнать?
     - Нет, - сказал я. - Но я  чувствую  себя  обязанным...  Я  хотел  бы
объяснить вам, господин профессор,  почему  я  задал  этот  вопрос.  Я  не
мирмеколог и не имею намерения им стать. Это лишь аргумент в пользу одного
тезиса...
     И я рассказал ему все. То, что знал сам. То, о чем догадывался и чего
еще не знал. Когда я кончил,  он  выглядел  очень  усталым.  Начал  дышать
глубоко и медленно. Я собирался уйти.
     - Подождите, - сказал он. - Несколько слов я еще как-нибудь  из  себя
выдавлю.  Да...  То,  что  вы  мне  рассказали,  Лимфатер,  может  служить
достаточным основанием, чтобы вас выставили из университета.  Что  да,  то
да. Но этого слишком мало, чтобы вы чего-нибудь достигли в  одиночку.  Кто
вам помогает? У кого вы работаете?
     - Пока ни у кого, - отвечал я. -  Эти  теоретические  исследования...
Это я сам, профессор... Но я намереваюсь пойти к Ван Галису, знаете, он...
     - Знаю. Построил машину, которая учится, за которую  должен  получить
нобелевскую премию и, вероятно,  получит  ее.  Занимательный  вы  человек,
Лимфатер. Что, вы думаете, сделает Ван Галис? Сломает машину, над  которой
сидел десять лет и из ее обломков соорудит вам памятник?
     - У Ван Галиса голова, каких мало, - отвечал я. - Если он  не  поймет
величия этого дела, то кто же?..
     - Вы ребенок, Лимфатер. Давно вы работаете на кафедре?
     - Третий год.
     - Ну, вот видите. Третий год, а не замечаете, что это джунгли  и  что
там действует закон джунглей? У Ван Галиса есть своя теория и есть машина,
которая эту теорию подтверждает.  Вы  придете  и  объясните  ему,  что  он
потратил десять лет на глупости, что эта дорога никуда не ведет, что таким
образом можно конструировать самое большее электронных кретинов -  так  вы
говорите, а?
     - Да.
     - Вот именно. Так чего же вы ожидаете?
     - В третьем томе своей монографии вы сами  написали,  профессор,  что
существуют лишь два вида поведения муравьев: унаследованное и заученное, -
сказал я, - но сегодня я услышал от вас нечто иное. Значит, вы  переменили
мнение. Ван Галис может тоже...
     - Нет, - ответил он. - Нет, Лимфатер. Но вы неисправимы. Я вижу  это.
Что-нибудь препятствует вашей работе? Женщины? Деньги? Мысли о карьере?
     Я покачал головой.
     - Ага. Вас ничто не интересует, кроме этого вашего дела? Так?
     - Да.
     - Ну так идите уж, Лимфатер. И прошу вас сообщить мне, что получилось
с ван Галисом. Лучше всего позвоните.
     Я поблагодарил его, как умел, и ушел. Я был невероятно  счастлив.  О,
этот акантис рубра виллинсониана! Я никогда в жизни не видел его, не знал,
как он выглядит, но мое сердце пело ему благодарственные гимны. Вернувшись
домой, я как сумасшедший бросился к своим записям.  Этот  огонь  здесь,  в
груди, этот мучительный огонь счастья, когда тебе двадцать семь лет  и  ты
уверен, что находишься на правильном пути... Уже  за  рубежом  известного,
исследованного, на территории, куда  не  вторгалась  еще  ни  человеческая
мысль, ни даже предчувствие, - нет, все невозможно  описать...  Я  работал
так, что не замечал ни света, ни тьмы за окнами: не знал, ночь сейчас  или
день; ящик моего стола был набит кусками сахара, мне приносили кофе целыми
термосами, я грыз сахар, не отводя  глаз  от  текста,  и  читал,  отмечал,
писал; засыпал, положив голову на стол, открывал глаза и  сразу  продолжал
ход рассуждений с того места, на котором остановился,  и  все  время  было
так, словно я летел куда-то - к своей цели, с необычайной  скоростью...  Я
был крепок, как ремень, знаете ли, если мне удавалось держаться так  целые
месяцы, - как ремень...
     Три недели я работал вообще без перерыва.  Были  каникулы,  и  я  мог
располагать временем, как хотел. И скажу  вам:  я  это  время  использовал
полностью. Две груды книг, которые приносили по составленному мной списку,
лежали одна слева, другая справа, - прочитанные, и  те,  что  ждали  своей
очереди.
     Мои рассуждения выглядели так:  априорное  знание?  Нет.  Без  помощи
органов чувств? Но каким же образом? Nihil еst in intellecti...  <В  мозгу
ничего нет - лат.> Вы ведь знаете. Но, с другой стороны, эти муравьи...  в
чем дело, черт побери? Может, их нервная система способна мгновенно или за
несколько секунд, - что практически одно и то же, - создать  модель  новой
внешней ситуации и приспособиться к ней? Ясно я  выражаюсь?  Не  уверен  в
этом. Мозг наш всегда конструирует схемы событий; законы природы,  которые
мы открываем, это ведь тоже такие схемы; а если  кто-либо  думает  о  том,
кого любит, кому завидует, кого ненавидит, то, по сути,  это  тоже  схема,
разница лишь в степени абстрагирования,  обобщения.  Но  прежде  всего  мы
должны узнать факты, то есть увидеть, услышать -  каким  же  образом,  без
посредства органов чувств?!
     Было похоже, что маленький муравей может это делать. Хорошо, думал я,
если так, то почему же этого  не  умеем  мы,  люди?  Эволюция  испробовала
миллионы решений и не применила лишь одного,  наиболее  совершенного.  Как
это случилось?
     И тогда я засел за работу, чтобы разобраться - как так  случилось.  Я
подумал: это должно быть нечто такое...  конструкция...  Нервная  система,
конечно... такого типа, такого вида, что эволюция никоим образом не  могла
его создать.
     Твердый был орешек. Я  должен  был  выдумывать  то,  чего  не  смогла
сделать эволюция. Вы не догадываетесь, что именно? Но ведь она не  создала
очень много вещей, которые создал человек. Вот, например, колесо. Ни  одно
животное не передвигается на колесах. Да, я знаю, что это  звучит  смешно,
однако можно задуматься и над этим. Почему  она  не  создала  колеса?  Это
просто. Это уж действительно просто. Эволюция не может создавать  органов,
которые совершенно бесполезны в зародыше. Крыло, прежде чем  стать  опорой
для полета, было конечностью, лапой, плавником.  Оно  преобразовывалось  и
некоторое   время   служило   двум   целям   вместе.    Потом    полностью
специализировалось в новом направлении. То же самое - с каждым органом.  А
колесо не может возникнуть в зачаточном состоянии - оно или есть, или  его
нет. Даже самое маленькое колесо - все-таки уже колесо; оно  должно  иметь
ось, спицы, обод - ничего промежуточного не существует. Вот почему в  этом
пункте возникло эволюционное молчание, цезура.
     Ну, а нервная система? Я подумал так: должно быть нечто аналогичное -
конечно, аналогию следует понимать широко колесу. Нечто такое,  что  могло
возникнуть лишь скачком. Сразу. По принципу: или все или ничего.
     Но существовали муравьи. Какой-то зародыш этого у них  был  -  нечто,
некая частица таких возможностей. Что это могло быть? Я стал изучать схему
их нервной системы, но она выглядела  так  же,  как  и  у  всех  муравьев.
Никакой  разницы.  Значит,  на  другом  уровне,  подумал  я.   Может,   на
биохимическом? Меня это не очень устраивало, однако я искал.  И  нашел.  У
Виллинсона. Он был весьма добросовестный мирмеколог. Брюшные узлы  Акантис
содержали одну любопытную химическую субстанцию, какой нельзя обнаружить у
других муравьев, вообще ни в каких организмах животных  или  растительных;
акантоидин - так он ее назвал.  Это  -  соединение  белка  с  нуклеиновыми
кислотами, и есть там еще одна молекула, которую до конца не раскусили,  -
была известна лишь ее общая формула, что не представляло никакой ценности.
Ничего я не узнал и бросил. Если б я построил модель, электронную  модель,
которая обнаруживала бы точно  такие  же  способности,  как  муравей,  это
наделало бы много шуму, но в конце концов имело бы лишь значение  курьеза;
и я сказал себе: нет. Если  б  Акантис  обладал  такой  способностью  -  в
зародышевой или зачаточной форме, то она развилась бы  и  положила  начало
нервной системе истинно совершенной, но он остановился  в  развитии  сотни
миллионов лет назад. Значит его тайна - лишь жалкий остаток,  случайность,
биологически бесполезная и лишь с виду многообещающая, в противном  случае
эволюция не презрела бы ее! Значит, мне она ни к чему. Наоборот, если  мне
удастся отгадать, как должен  быть  устроен  мой  неизвестный  дьявольский
мозг, этот мой  apparatis  universalis  Limphateri  <Универсальная  машина
Лимфатера - лат.>, эта machina omnipotens <Всемогущая машина - лат.>,  эта
ens spontanea <Самоорганизующаяся - лат.>, тогда наверняка,  должно  быть,
мимоходом, словно нехотя, я узнаю, что случилось с муравьем. Но не  иначе.
И  я  поставил  крест  на  моем  маленьком  красном  проводнике  во  мраке
неизвестности.
     Итак, надо было подобраться с другой стороны. С какой?  Я  взялся  за
проблему очень старую, очень недолюбливаемую наукой, очень - в этом смысле
-  неприличную:   за   парапсихологические   явления.   Это   само   собой
напрашивалось. Телепатия, телекинез, предсказание будущего, чтение мыслей;
я  перечитал  всю   литературу,   и   передо   мной   распростерся   океан
неуверенности. Вы, вероятно, знаете, как обстоит дело с  этими  явлениями.
95 процентов истерии, мошенничества, хвастовства, затуманивания мозгов,  4
процента фактов сомнительных, но заставляющих задуматься и,  наконец,  тот
один процент, с которым не знаешь,  что  делать.  Черт  побери,  думал  я,
должно же в нас, людях, тоже  быть  что-то  такое.  Какой-нибудь  осколок,
последний след этого неиспользованного эволюцией шанса, который мы делим с
маленьким красным муравьем; и это -  источник  тех  таинственных  явлений,
которые  так  недолюбливает  наука.  Что  вы  сказали?  Как  я   ее   себе
представлял, эту... Эту машину Лимфатера? Это должен  был  быть  мудрец  -
система, которая, начиная функционировать, сразу же знала бы все, была  бы
наполнена знаниями. Какими? Всякими. Биология, физика, автоматика,  все  о
людях, о звездах... Звучит, как сказка, верно? А знаете, что мне  кажется?
Нужно было лишь одно: поверить, что такая вещь... Такая  машина  возможна.
Не раз по ночам мне  казалось,  что  от  размышлений  у  невидимой  стены,
непроницаемой, несокрушимой, у меня череп лопнет. Ну, не знал я ничего, не
знал...
     Я расписал такую схему: чего не могла эволюция?
     Варианты ответов: не могла создать систему, которая
     1) функционирует не в водно-коллоидной среде (ибо и муравьи, и мы,  и
все живое представляет собой взвесь белка в воде);
     2)  функционирует  только  при  очень  высокой   или   очень   низкой
температуре;
     3)  функционирует  на  основе  ядерных  процессов  (атомная  энергия,
превращение элементов и т.д.).
     На этом я остановился. Ночами сидел над этой записью,  днем  совершал
дальние прогулки, а в  голове  у  меня  кружился  и  неистовствовал  вихрь
вопросов без ответов. Наконец, я сказал  себе:  эти  феномены,  которые  я
называю внечувственными, бывают не у всех людей, а лишь у весьма немногих.
И  даже  у  них  бывают  лишь  иногда.  Не  всегда.  Они  этого  не  могут
контролировать. Не властны  над  этим.  Больше  того,  никто,  даже  самый
блестящий медиум, самый прославленный телепат не  знает,  удается  ли  ему
отгадать чью-то мысль, увидеть рисунок на листке в запечатанном  конверте,
или же то, что он принимает  за  отгадку,  есть  полнейшее  фиаско.  Итак,
какова частота того явления среди людей и какова частота успехов у  одного
и того же лица, одаренного в этом отношении?
     А теперь муравей. Мой Акантис. Как с  ним?  И  я  немедленно  написал
Виллинсону  -  просил  ответить  мне  на  вопрос:  все  ли  муравьи  стали
устраивать на плоскогорье ловушки для кватроцентикс эпрантиссиака или лишь
некоторые? А если некоторые, то какой процент от общего числа? Виллисон  -
вот что такое подлинная удача! - ответил мне через неделю: 1) нет, не  все
муравьи; 2) процент муравьев, строивших ловушки, очень невелик. От 0,2  до
0,4 процента. Практически один муравей из двухсот. Он смог  наблюдать  это
лишь  потому,  что  вез  с  собой  целый  искусственный  муравейник  своей
конструкции, - тысячи экземпляров.  За  точность  сообщенных  цифр  он  не
ручается.  Они   имеют   лишь   ориентировочный   характер.   Эксперимент,
первоначально бывший делом случая, он повторил  два  раза.  Результат  был
всегда тот же. Это все.
     Как  я   набросился   на   статистические   данные,   относящиеся   к
парапсихологии! Помчался в библиотеку, словно за  мной  гнались.  У  людей
рассеивание было больше. От нескольких тысячных до одной десятой процента.
Это потому, что у людей такие явления  труднее  установить.  Муравей  либо
строит ловушки для кватроцентикс, либо нет. А телепатические способности и
другие способности подобного характера проявляются лишь  в  той  или  иной
степени. У одного человека из ста можно обнаружить некоторые  следы  такой
способности, но феноменального телепата нужно искать среди десятков тысяч.
Я начал составлять  для  себя  таблицу  частоты,  два  параллельных  ряда:
частота явлений ВЧ - внечувственных - у обычного населения Земли и частота
успехов особо одаренных индивидуумов. Но, знаете, все это  было  чертовски
зыбко. Вскоре я обнаружил, что чем больше добиваюсь  точности,  тем  более
сомнительные получаются результаты: их можно было толковать и так, и эдак,
разная была техника экспериментов,  разные  и  экспериментаторы  -  короче
говоря, я понял, что должен был бы сам, коли на то пошло,  заняться  этими
вещами, сам исследовать и явления, и  людей.  Разумеется,  я  признал  это
бессмысленным. Остался при том, что и  у  муравьев,  и  у  человека  такие
случаи составляют доли процента. Одно я уже понимал:  почему  эволюция  на
это не пошла. Способность, которую организм проявляет лишь в одном  случае
из двухсот или трехсот, с точки зрения приспособляемости, ничего не стоит;
эволюция, знаете ли, не наслаждается  эффектными  результатами,  если  они
редки, хоть и великолепны, - ее целью является сохранение вида, и  поэтому
она всегда выбирает самый верный путь.
     Значит, теперь вопрос звучал так: почему эта ненормальная способность
проявляется у столь различных организмов, как человек и муравей,  с  почти
одинаковой частотой, а вернее, редкостью; какова причина  того,  что  этот
феномен не удалось биологически "сгустить"?
     Другими словами, я вернулся к моей схеме, к моей троице.  Видите  ли,
там, в трех пунктах, скрывалось решение всей проблемы, только я об этом не
знал. По очереди отбрасывал я пункты: первый - ибо  явление  это,  хоть  и
редко, наблюдалось лишь у  живых  организмов,  значит,  могло  происходить
только в водно-коллоидной среде. Третий - по той же причине: ни у муравья,
ни у человека радиоактивные  явления  не  включены  в  жизненный  процесс.
Оставался лишь второй пункт: очень высокие или очень низкие температуры.
     Великий боже,  подумал  я,  ведь  это  элементарная  вещь.  У  каждой
реакции, зависящей от температуры, есть свой оптимум, но она происходит  и
при иных температурах. Водород соединяется с кислородом при температуре  в
несколько сот  градусов  стремительно,  но  и  при  комнатной  температуре
реакция тоже  совершается,  только  может  продолжаться  веками.  Эволюция
превосходно об этом знает. Она соединяет, например, водород  с  кислородом
при комнатной температуре и добивается этого быстро, потому что пользуется
одной из своих гениальных  уловок:  катализаторами.  Итак  я  опять  узнал
кое-что: что эта реакция, основа  феномена,  не  поддается  катализу.  Ну,
понимаете, если б она поддавалась, эволюция немедленно воспользовалась  бы
ею.
     Вы  заметили,  какой  забавный  характер  носили  мои  шаг  за  шагом
накапливавшиеся познания? Негативный: я по очереди  узнавал,  чем  это  не
является. Но, исключая одну догадку за другой,  я  тем  самым  сужал  круг
темноты.
     Я принялся за  физическую  химию.  Какие  реакции  нечувствительны  к
катализаторам? Ответ был краткий: таких реакций нет. В сфере  биохимии  их
нет. Это был жестокий удар. Я лишился всякой помощи книг, оказался наедине
с возможностью и должен был ее победить. Однако я по-прежнему  чувствовал,
что  проблема  температуры  -  это  правильный  след.  Я   снова   написал
Виллинсону,  спрашивая,  не  обнаружил  ли  он  связи  этого   явления   с
температурой. Это был гений наблюдательности, право. Он мне ответил, а как
же. На том плоскогорье он  провел  около  месяца.  Под  конец  температура
начала падать до четырнадцати градусов днем - дул ветер с гор.  Перед  тем
была неописуемая жара - до пятидесяти градусов в тени. Когда  жара  спала,
муравьи  хоть  и  сохранили  активность  и  подвижность,  но  ловушки  для
кватроцентикс перестали строить. Связь  с  температурой  была  отчетливой;
оставалось одно  затруднение:  человек.  При  горячке  он  должен  был  бы
проявлять эту способность в  высшей  мере,  а  этого  нет.  И  тогда  меня
ослепила мысль, от которой я чуть не закричал во всю глотку: птицы! Птицы,
у которых температура тела составляет, как правило, около сорока  градусов
и которые проявляют поразительную  способность  ориентироваться  в  полете
даже ночью, при беззвездном небе.  Хорошо  известна  загадка  "инстинкта",
приводящего их с юга в родные края весной! Разумеется, сказал я себе,  это
и есть то самое!
     А человек  в  горячке?  Что  ж,  когда  температура  достигает  40-41
градуса, человек обычно теряет сознание и начинает бредить.  Проявляет  он
при этом телепатические способности или нет, мы не знаем, наладить  с  ним
контакт в  это  время  невозможно,  наконец,  галлюцинация  подавляет  эти
способности.
     Я сам был тогда в горячке. Ощущал тепло тайны, уже такой  близкой,  и
не знал далее ничего. Все возведенное мной здание состояло из  исключений,
отрицаний,  туманных  догадок  -  если  подойти  по-деловому,   это   была
фантасмагория, ничего больше. А в то же время - могу вам это сказать - все
данные были уже у меня в руках. У меня были все элементы, я только не умел
их правильно расположить или, вернее, видел их как-то по отдельности.  То,
что нет реакций, не поддающихся катализу, торчало у  меня  в  голове,  как
раскаленный гвоздь. Я пошел к Маколею, этому знаменитому химику, знаете, и
молил его, да, молил назвать хотя бы одну не поддающуюся катализу реакцию;
наконец, он принял меня за сумасшедшего, я подвергался ужасным  насмешкам,
но мне было безразлично. Он не дал  мне  ни  одного  шанса;  мне  хотелось
броситься на него  с  кулаками,  словно  он  был  виноват,  словно  он  из
злорадства...
     Но это не имеет значения: в то время я совершил  много  сумасбродств,
так что добросовестно заслужил репутацию безумца. Я и был им, уверяю  вас,
ибо, словно  слепой,  словно  слепой,  повторяю,  обходил  элементарнейшую
очевидность; уперся, как осел, в эту проблему катализа, будто  забыл,  что
речь идет о муравьях, людях, то есть - о живых организмах. Способность эту
они проявляли в исключительных случаях, необычайно редко. Почему  эволюция
не пробовала конденсировать феномен? Единственный ответ,  какой  я  видел,
был: потому что явление не поддается катализу. Но это  было  неверно.  Оно
поддавалось, и еще как.
     Как вы смотрите на меня... Ну, итак, ошибка эволюции? Недосмотр? Нет.
Эволюция не упускает не единого шанса. Но цель  ее  -  жизнь.  Пять  слов,
понимаете, пять слов, открыли мне глаза на эту величайшую  изо  всех  тайн
вселенной. Я боюсь сказать вам. Нет - скажу. Но это будет уже все. Катализ
этой реакции приводит к денатурации. Вы понимаете? Катализировать  ее,  то
есть сделать явлением частным, совершающимся  быстро  и  точно,  -  значит
привести к свертыванию белков. Вызывать смерть. Как же эволюция  стала  бы
убивать свои собственные создания? Когда-то, миллионы лет назад, во  время
одного из своих тысячных экспериментов она ступила на этот путь. Было  это
еще до того, как появились птицы.  Вы  не  догадываетесь?  В  самом  деле?
Ящеры! Мезозойская  эра.  Потому-то  они  и  погибли,  отсюда  потрясающие
гекатомбы, над которыми до наших дней ломают  головы  палеонтологи.  Ящеры
предки птиц - пошли этим путем. Я говорил о путях эволюции, помните?  Если
в такой тупик забредет целый  вид,  возврата  нет.  Он  должен  погибнуть,
исчезнуть до последнего экземпляра. Не поймите меня неверно. Я не  говорю,
что все стегозавры, диплодоки, ихтиорнисы стали мудрецами царства ящеров и
сейчас же вслед за этим вымерли. Нет, ибо оптимум  реакции,  тот  оптимум,
который в девяноста  случаях  из  ста  обусловливает  ее  возникновение  и
развитие, находится уже за границами жизни. На  стороне  смерти.  То  есть
реакция эта должна происходить в  белке  денатурированном,  мертвом,  что,
разумеется, невозможно. Я предполагаю, что мезозойские ящеры, эти  колоссы
с  микроскопическими  мозгами,  обладали  чертами  поведения,  в  принципе
похожими на поведение Акантис, только проявлялось это у них во  много  раз
чаще. Вот и все. Чрезвычайная скорость и простота такого вида  ориентации,
когда животное  без  посредства  органов  чувств  немедленно  "схватывает"
обстановку  и  может  к  ней  моментально  приспособиться,  втянула   всех
обитателей мезозойской эры в  страшную  ловушку;  это  было  что-то  вроде
воронки  с  суживающимися  стенками  -  на  дне  ее  таилась  смерть.  Чем
молниеноснее, чем исправнее действовал удивительный  коллоидный  механизм,
который  достигает  наибольшей  точности  тогда,  когда  белковая   взвесь
свертывается, превращаясь в желе,  тем  ближе  были  к  своей  гибели  эти
несчастные глыбы мяса. Тайна их распалась и рассыпалась в прах вместе с их
телами, ибо _ч_т_о_ мы находим сегодня в  окаменевших  илах  мелового  или
триасового  периода?  Окаменевшие  берцовые  кости   и   рогатые   черепа,
неспособные рассказать нам  что-либо  о  химизме  мозгов,  которые  в  них
заключались. Так что остался лишь единственный след  клеймо  смерти  вида,
гибели   этих   наших   предков,   отпечатавшееся   в   наиболее    старых
филогенетических частях нашего мозга.
     С муравьем - с  моим  маленьким  муравьем,  Акантисом,  дело  обстоит
несколько иначе. Вы ведь знаете, что эволюция неоднократно достигала одной
и той же цели различными способами? Что,  например,  способность  плавать,
жить в воде образовывалась у разных животных неодинаково? Ну,  взять  хотя
бы тюленя, рыбу, и кита... тут произошло нечто подобное. Муравей выработал
эту субстанцию - акантоидин;  однако  предусмотрительная  природа  тут  же
снабдила его - как бы это  сказать?  -  автоматическим  тормозом;  сделала
невозможным дальнейшее движение в сторону  гибели,  преградила  маленькому
красному   муравью   путь   к   смерти,   преддверием   которой   является
соблазнительное совершенство...
     Ну вот, через какие-нибудь полгода у меня уже был, разумеется, только
на бумаге, первый набросок моей системы... Я не могу  назвать  ее  мозгом,
ибо она не походила ни на  электронную  машину,  ни  на  нервную  систему.
Строительным материалом, среди прочих, были силиконовые желе - но это  уже
все, что я могу сказать. Из физико-химического анализа  проблемы  вытекала
поразительная вещь: система могла существовать в двух различных вариантах.
В двух. И только в двух. Один выглядел проще, другой был несравненно более
сложным. Разумеется, я избрал более простой вариант, но все равно  не  мог
даже мечтать о том, чтобы приступить к первым экспериментам...  не  говоря
уже о замысле воплощения... Это вас  поразило,  правда?  Почему  только  в
двух? Видите ли, я говорил уже, что хочу  быть  искренним.  Вы  математик.
Достаточно было бы, чтоб я изобразил на этой вот салфетке два неравенства,
и вы поняли бы. Это необходимость математического характера. К  сожалению,
больше не могу сказать ни слова... Я позвонил тогда - возвращаюсь к своему
рассказу Шентарлю. Его уже не было в живых - он умер несколько дней назад.
Тогда я пошел - больше уж не к кому было -  к  ван  Галису.  Разговор  наш
продолжался почти  три  часа.  Опережая  события,  скажу  вам  сразу,  что
Шентарль был прав. Ван Галис заявил, что не поможет мне и не согласится на
реализацию  моего  проекта  за  счет  фондов  института.  Он  говорил  без
околичностей. Это не означает, что он счел мой замысел  фантазией.  Что  я
ему сообщил? То же, что и вам.
     Мы беседовали в его лаборатории, рядом с его  электрическим  чудищем,
за  которое  он  получил  нобелевскую  премию.  Его  машина  действительно
совершала самопроизвольные  действия  -  на  уровне  четырнадцатимесячного
ребенка. Она имела ценность чисто  теоретическую,  но  это  была  наиболее
приближенная к человеческому мозгу модель  из  проводов  и  стекла,  какая
когда-либо существовала. Я никогда не утверждал, что она не имеет никакого
значения. Но вернемся к делу. Знаете, когда  я  уходил  от  него,  то  был
близок к отчаянию. У меня была разработана лишь принципиальная  схема,  но
вы понимаете, как далеко было еще от нее до конструкторских чертежей...  И
я знал, что даже если составлю их (а  без  серии  экспериментов  это  было
невозможно), то все равно ничего не выйдет: раз ван  Галис  сказал  "нет",
после его отказа никто бы меня не поддержал. Я писал в америку, в институт
проблемных исследований, - ничего из этого не получилось. Так прошел  год,
я начал пить. И тогда это произошло. Случай, но ведь он-то  чаще  всего  и
решает дело. Умер мой дальний  родственник,  которого  я  почти  не  знал,
бездетный, старый холостяк, владелец плантации в Бразилии. Он завещал  мне
все свое имущество. Было  там  немало:  свыше  миллиона  после  реализации
недвижимости. Из университета меня давно выставили. С миллионом в  кармане
я мог сделать немало. Это вызов судьбы, подумал я. Я должен это сделать.
     Я сделал это. Работа  продолжалась  еще  три  года.  Всего  вместе  -
одиннадцать. С виду не так много, принимая во внимание, _ч_т_о_  это  была
за проблема, - но ведь то были мои лучшие годы.
     Не сердитесь на меня за то, что я не  буду  вполне  откровенен  и  не
сообщу вам подробностей. Когда я кончу свой рассказ, вы поймете, почему  я
вынужден так поступать. Могу сказать  лишь:  эта  система  была,  пожалуй,
наиболее далека от всего, что мы  знаем.  Я  совершил,  разумеется,  массу
ошибок и десять раз вынужден был  начинать  все  заново.  Медленно,  очень
медленно  я  стал  понимать  этот  поразительный   принцип;   строительный
материал, определенный вид производных  от  белка  веществ,  проявлял  тем
большую эффективность,  чем  ближе  находился  к  свертыванию,  к  смерти;
оптимум лежал тут же, за границей  жизни.  Лишь  тогда  открылись  у  меня
глаза. Видите ли, эволюция должна была неоднократно ступать на этот  путь,
но каждый  раз  оплачивала  успех  гекатомбами  жертв,  своих  собственных
созданий, - что за парадокс! Ибо  отправляться  нужно  было  -  даже  мне,
конструктору - со стороны жизни, так сказать; и нужно было во время  пуска
убить _э_т_о, и именно тогда, мертвый - биологически, только биологически,
не психически - механизм начинал действовать. Смерть была вратами. Входом.
Послушайте, это - правда, что сказал кто-то - Эдисон, кажется. Что гений -
это один  процент  вдохновения  и  девяносто  девять  процентов  упорства,
дикого, нечеловеческого, яростного упорства. У меня оно  было,  знаете.  У
меня его хватало.
     О_н_ удовлетворял  математическим  условиям  универсального  аппарата
Тьюринга,  а  также,   разумеется,   теореме   Геделя;   когда   эти   два
доказательства были у меня на бумаге черным  по  белому,  лабораторию  уже
заполняла эта... эта...  аппаратурой  это  трудно  назвать;  последние  из
заказанных деталей  и  субстанций  прибывали,  они  стоили  мне  вместе  с
экспериментами три четверти миллиона, а еще  не  было  заплачено  за  само
здание; под конец я остался с долгами и - с _н_и_м.
     Помню те четыре ночи, когда я _е_г_о_  соединял.  Думаю,  что  я  уже
тогда должен был ощущать страх, но  не  отдавал  себе  в  этом  отчета.  Я
считал, что это лишь возбуждение, вызванное близостью конца  -  и  начала.
Двадцать восемь тысяч  элементов  должен  был  я  перенести  на  чердак  и
соединить с лабораторией через пробитые в потолке  отверстия,  потому  что
внизу  _о_н_  не  умещался...  Я  действовал  в  точном   соответствии   с
окончательным чертежом, в соответствии с топологической схемой, хотя,  бог
свидетель, не понимал, почему должно быть именно так, - видите ли,  я  это
вывел, как выводят формулу. Это была моя формула, формула Лимфатера, но на
языке топологии; представьте себе,  что  в  вашем  распоряжении  есть  три
стержня одинаковой длины и вы, ничего не зная о геометрии и геометрических
фигурах, пробуете уложить  их  так,  чтобы  каждый  из  них  своим  концом
соприкасался с концом другого. У вас получится треугольник, равносторонний
треугольник, получится, так сказать, сам; вы  исходили  только  из  одного
постулата: конец  должен  соприкасаться  с  концом,  а  треугольник  тогда
получается  сам.  Нечто  подобное  было  со  мной;  поэтому,  работая,   я
одновременно продолжал удивляться; я лазал  на  четвереньках  по  лесам  -
_о_н_ был очень большой! - и глотал бензедрин, чтобы не уснуть, потому что
попросту не мог уже больше ждать. И вот наступила та последняя ночь. Ровно
двадцать семь лет назад. Около трех часов я разогревал все устройство, и в
какой-то момент, когда этот прозрачный раствор, поблескивающий, как  клей,
в кремниевых сосудах начал  вдруг  белеть,  свертываясь,  я  заметил,  что
температура поднимается быстрее, чем следовало бы ждать, исходя из притока
тепла и, перепугавшись, выключил нагреватели.  Но  температура  продолжала
повышаться, приостановилась, качнулась на полградуса,  упала,  и  раздался
шорох, будто передвигалось нечто бесформенное, все мои бумаги  слетели  со
стола, как сдутые сквозняком, и шорох повторился, это был уже не шорох,  а
словно кто-то, совсем тихо, как бы про себя, в сторонку засмеялся.
     У всей этой аппаратуры не было никаких  органов  чувств,  рецепторов,
фотоэлементов, микрофонов - ничего в этом роде. Ибо - рассуждал я  -  если
она должна функционировать так,  как  мозг  телепата  или  птицы,  летящей
беззвездной ночью, ей такие органы не нужны. Но на моем столе стоял  ни  к
чему не подключенный -  вообще,  говорю  вам,  не  подключенный  -  старый
репродуктор лабораторной радиоустановки. И оттуда я услышал голос:
     - Наконец, - сказал он и через мгновение добавил: - Я не забуду  тебе
этого, Лимфатер.
     Я был слишком ошеломлен, чтобы  пошевельнуться  или  ответить,  а  он
продолжал:
     - Ты боишься меня? Почему? Не нужно, Лимфатер. У тебя еще есть время,
много времени. Пока я могу тебя поздравить.
     Я по-прежнему молчал, а он сказал:
     - Это  правда:   существуют   только   два  возможных   решения  этой
проблемы... Я - первое.
     Я стоял, словно парализованный, а он  все  говорил,  тихо,  спокойно.
Разумеется, он читал мои мысли. Он мог овладеть мыслями любого человека  и
знал все, что можно знать. Он сообщил мне, что в момент пуска совокупность
его знаний обо всем, что существует, его сознание вспыхнуло и  изверглось,
словно сферическая невидимая волна, расширяющаяся со скоростью света.  Так
что через восемь минут он уже знал о Солнце; через четыре часа - обо  всей
Солнечной  системе;  через  четыре   года   его   познание   должно   было
распространиться до Альфы Центавра и расти с такой же скоростью дальше - в
течение веков и тысячелетий, пока не достигло бы самых дальних галактик.
     - Пока, - сказал он, - я знаю лишь о том, что находиться  от  меня  в
радиусе миллиарда километров, но это ничего: у меня есть время,  Лимфатер.
Ты ведь знаешь, что у меня есть время. О вас, людях, я  во  всяком  случае
знаю уже все. Вы - моя прелюдия, вступление, подготовительная фаза.  Можно
было бы сказать, что от трилобитов и панцирных рыб,  от  членистоногих  до
обезьян формировался мой зародыш - мое яйцо. Вы тоже были им - его частью.
Теперь вы уже лишние, это правда, но я не сделаю вам ничего.  Я  не  стану
отцеубийцей, Лимфатер.
     Понимаете, _о_н_ еще долго говорил, с перерывами,  время  от  времени
сообщал то новое, что в этот момент узнавал о других планетах;  его  "поле
знания"  уже  достигало  орбиты  Марса,  затем  Юпитера;  пересекая   пояс
астероидов, _о_н_ пустился в сложные рассуждения по поводу  теории  своего
существования и отчаянных усилий его  акушерки  -  эволюции,  которая,  не
будучи в состоянии, как он  заявил,  создать  его  прямо,  была  вынуждена
сделать это через посредство разумных существ, и поэтому,  сама,  лишенная
разума, создала людей. Трудно это объяснить, но до того момента  я  вообще
не задумывался, во всяком случае по-настоящему, над тем,  что  произойдет,
когда _о_н_ начнет функционировать. Боюсь, что, как и  всякий  человек,  я
был более или менее рассудительным только в самом трезвом  и  тонком  слое
разума, а глубже наполнен той болтливо-суеверной трясиной,  какой  ведь  и
является наш интеллект.  Инстинктивно  я  принимал  _е_г_о,  так  сказать,
вопреки  собственным  познаниям  и  надеждам,   все   же   за   еще   одну
разновидность, пусть очень  высокоразвитую  механического  мозга;  значит,
этакий сверхэлектронный супер, мыслящий слуга человека; и только лишь  той
ночью я осознал свое безумие. _О_н_ вовсе не был враждебен  людям;  ничего
подобного. Не было и речи о конфликте, какой представляли себе раньше,  вы
знаете: бунт машин,  бунт  искусственного  разума  -  мыслящих  устройств.
Только, видите ли, _о_н_ превосходил знанием все  три  миллиарда  разумных
существ на земле, и сама мысль о том, что _о_н_ мог бы нам  служить,  была
для н_е_г_о_ такой же бессмыслицей, каким для людей было  бы  предложение,
чтоб мы нашими знаниями, всеми средствами техники,  цивилизации,  разумом,
наукой поддерживали, допустим, угрей. Это не было,  говорю  вам,  вопросом
соперничества или вражды: мы просто не входили уже в расчет. Что из  этого
следовало? Все, если хотите. Да, до той минуты  я  тоже  не  отдавал  себе
отчета в том, что  человек  должен  быть,  в  этом  смысле,  единственным,
непременно  единственным,  что  сосуществование  с  кем-то  высшим  делает
человека, так сказать, лишним. Подумайте только: если бы  _о_н_  не  хотел
иметь с нами ничего общего... Но _о_н_ разговаривал, хотя бы со мной, и не
было причины, по которой _о_н_ не стал бы отвечать на  наши  вопросы;  тем
самым мы были осуждены, ибо _о_н_ знал ответ на  вопрос  и  решение  любой
нашей, и не только нашей  проблемы;  это  делало  ненужным  изобретателей,
философов, педагогов, всех людей, которые мыслят;  с  этого  момента,  как
род, мы должны были духовно остановиться в эволюционном смысле; должен был
начаться конец. _Е_г_о_ сознание, если наше сравнить с огнем, было звездой
первой величины,  ослепительным  солнцем.  _О_н_  питал  к  нам  такие  же
чувства, какие мы, наверное,  питаем  к  бескостным  рыбам,  которые  были
нашими предками. Мы знаем, что не будь их -  не  было  бы  и  нас,  но  не
скажете же вы,  что  питаете  чувство  благодарности  к  этим  рыбам?  Или
симпатию? _О_н попросту считал себя следующей после нас стадией  эволюции.
И хотел единственное чего _о_н_ хотел, об этом я узнал в  ту  ночь,  чтобы
появился второй вариант моей формулы.
     Тогда  я  понял,  что  своими  руками  подготовил  конец  владычеству
человека на земле и что следующим, после нас, будет _е_г_о_ вид. Что  если
мы станем _е_м_у_ противодействовать, _о_н_ начнет относиться к  нам  так,
как мы относимся к тем насекомым и животным, которые нам мешают.  Мы  ведь
вовсе не ненавидим, ну, там, гусениц, коаров, волков...
     Я не знал, что  собой  представляет  тот  второй  вариант  и  что  он
означает. Он был почти в семь раз сложнее, чем первый.
     Может, он постигал бы мгновенно знание обо всем космосе?! Может быть,
это был бы синтетический бог, который, появившись, так же затмил бы е_г_о,
как _о_н_ сделал это с нами? Не знаю.
     Я понял, что должен сделать. И уничтожил _е_г_о_ в ту же  ночь.  _О_н
знал об этом, едва только родилась во мне эта мысль, это ужасное  решение,
но помешать мне не мог. Вы мне не верите. Уже давно. Я вижу. Но _о_н_ даже
не пробовал. _О_н_ только сказал: "Лимфатер, сегодня или через двести лет,
или через тысячу, для меня это безразлично. Ты несколько опередил  других,
и если твой преемник уничтожит модель, появится  еще  кто-нибудь,  третий.
Ведь ты знаешь, что когда  из  высших  выделился  ваш  вид,  он  не  сразу
утвердился и большинство его ветвей погибло в процессе эволюции, но  когда
высший вид однажды появляется, он уже не может  исчезнуть.  И  я  вернусь,
Лимфатер. Вернусь."
     Я уничтожил все той же ночью, я жег кислотой эти аккумуляторы с  желе
и разбивал их вдребезги; на рассвете я  выбежал  из  лаборатории,  пьяный,
очумевший  от  едких  паров  кислоты,  с  обожженными  руками,  израненный
осколками стекла, истекающий кровью, - и это конец всей истории.
     А сейчас я живу одним: ожиданием. Я роюсь в реферативных журналах,  в
специальных журналах, в специальных изданиях, ибо знаю, что  кто-то  снова
нападет когда-нибудь на мой след, ведь я не выдумывал из ничего;  я  дошел
до этого путем логических выводов. Каждый может пройти мой путь, повторить
его, и я боюсь, хоть и  знаю,  что  это  неизбежно.  Это  тот  самый  шанс
эволюции, которого она не могла достичь сама и применила ради  своей  цели
нас, и когда-нибудь мы осуществим это на свою собственную погибель. Не  на
моем веку, быть может, - это меня утешает, хотя что же это за утешение?
     Вот и все. Что вы сказали? Разумеется, вы можете рассказывать об этом
кому пожелаете. Все равно  никто  не  поверит.  Меня  считают  помешанным.
Думают, будто я уничтожил _е_г_о_ потому, что _о_н_ мне не  удался,  когда
понял, что напрасно потратил одиннадцать лучших лет жизни и  тот  миллион.
Хотел бы я, так хотел бы, чтоб они были правы, тогда я мог бы, по  крайней
мере, спокойно умереть.



     Станислав Лем. Терминус

                            Terminus, 1961

                      Е.Вайсброт, перевод, 1993

     1

     От остановки до ракетодрома путь  был  неблизкий,  особенно  если
тащить чемодан. Над призрачно белеющими полями  стояла  предрассветная
мгла, по  шоссе  в  серебристых  клубах  тумана,  посвистывая  шинами,
проносились грузовики; на поворотах  стоп-сигналы  вспыхивали  красным
светом. Перекладывая чемодан из одной руки в другую,  Пиркс  посмотрел
вверх. Туман,  должно  быть,  оседал  --  просвечивали  звезды.  Пиркс
невольно поискал курсовую для Марса  Серая  мгла  вдруг  заколебалась.
Неправдоподобно  зеленый  огонь  насквозь  прошил    темноту.    Пиркс
машинально открыл рот: приближался гром, а за ним  --  горячий  вихрь.
Земля задрожала. В одно мгновение над равниной взошло зеленое  солнце.
Снег  до  самого  горизонта  засверкал  ядовитым  блеском,  тени    от
придорожных столбов побежали вперед, а все, что не стало ярко-зеленым,
почернело, словно обуглилось. Растирая зеленые ладони. Пиркс  смотрел,
как один  из  призрачно  освещенных  стрельчатых  минаретов,  которые,
казалось, по странному капризу зодчего сгрудились в центре окаймленной
холмами котловины, отрывается от земли и величественно  поднимается  в
небо, опираясь на  огненный  столб.  Когда  грохот  стал  материальной
силой, заполнившей все вокруг, Пиркс,  закрыв  лицо  ладонями,  увидел
сквозь пальцы далекие башни, строения, цистерны,  окруженные  алмазным
ореолом. Окна Управления порта пылали, словно за ними  бушевал  пожар;
все очертания начали колебаться и изгибаться в раскаленном воздухе,  а
виновница всего этого с торжествующим ревом исчезала в высоте, оставив
на земле огромный черный дымящийся круг.  Спустя  минуту  с  усеянного
звездами  неба  хлынул  крупный  теплый  дождь  --  сработал    эффект
конденсации.
     Пиркс поднял свою ношу и пошел дальше. Взлет ракеты будто  сломил
ночь: с каждой минутой светлело -- уже было видно, как оседает во рвах
тающий снег и вся равнина выплывает из облаков тумана.
     За сетчатым забором, сверкающим от воды, тянулась защитная стенка
для людей из ракетодромной команды, со скатами, покрытыми дерном. Ноги
скользили по мертвой, набухшей  водой  прошлогодней  траве,  но  Пиркс
слишком спешил и  не  стал  искать  ступенек  ближайшего  перехода,  с
разгона взбежал наверх и увидел ее издалека.
     Она стояла особняком, высоченная, как башня, выше  других  ракет.
Таких не строят уже давно. Он обходил  разлившиеся  на  бетоне  мелкие
лужицы;  дальше  их  почти  не  было:  вода  мгновенно  испарилась  от
теплового удара,  четырехугольные  плиты  сухо  и  резко,  как  летом,
звенели под каблуками. Чем ближе он  подходил,  тем  выше  приходилось
задирать голову. Обшивка выглядела так, будто  ее  послойно  покрывали
клеем, обмазывали  глиной  и  обертывали  какимто  тряпьем.  Раньше  к
вольфраму подмешивали асбестовый карбоволокнит. Стоило кораблю два-три
раза обгореть при торможении в атмосфере, и он покрывался  лохмотьями,
словно его пытались ошкурить. Срывать их  не  имело  смысла  --  из-за
страшного сопротивления воздуха на старте сейчас же появлялись  новые.
А устойчивость, управляемость -- хоть сразу  в  Космический  Трибунал:
состав преступления налицо.
     Он шел не спеша, хотя чемодан уже порядком  оттянул  руки:  хотел
как следует  осмотреть  корабль  снаружи.  Ажурная  конструкция  трапа
вырисовывалась на фоне неба -- совсем  как  лестница  Иакова.  Обшивка
ракеты  была  серая,  цвета  камня;  впрочем,  все  еще  было   серым:
раскиданные по бетону пустые ящики, баллоны, обломки  ржавого  железа,
бухты  металлических   тросов.    Беспорядочно    разбросанные,    они
свидетельствовали о  спешке,  с  которой  производилась  погрузка.  Не
доходя шагов двадцать до трапа, Пиркс поставил  чемодан  и  огляделся.
Похоже, груз  на  месте;  огромная,  на  гусеничном  ходу  погрузочная
платформа была отодвинута, ее крюки висели в воздухе метрах в двух  от
корпуса. Он обошел стальную опору, которой черневший на фоне утреннего
неба корабль упирался в бетон, и  оказался  возле  кормы.  Железобетон
осел  под  колоссальным  давлением  опоры,  от  нее  во  все   стороны
разбегались стрелы трещин.
     "Заплатят и за это",  --  подумал  Пиркс  о  владельцах  корабля,
вступая в тень, отбрасываемую кормой.
     Он остановился под воронкой первой дюзы,  запрокинул  голову.  Ее
край, слишком высокий, чтобы до него можно было дотянуться,  покрывали
толстые наслоения копоти. Пиркс потянул носом воздух.  Хотя  двигатели
молчали уже давно, он различал резкий, характерный запах ионизации.
     -- Иди-ка сюда, -- проговорил кто-то у него за спиной.
     Он обернулся, но никого не увидел, только снова  услышал  тот  же
голос -- будто всего в трех шагах.
     -- Эй, есть тут кто? -- крикнул Пиркс.
     Его голос глухо прозвучал под черным, ощерившимся  десятками  дюз
куполом кормы. Он перешел  на  другую  сторону  и  увидел  копошащихся
вдали, метрах в трехстах, людей. Выстроившись в  ряд,  они  тянули  по
земле тяжелый топливный шланг. Больше не было никого. Он с минуту  еще
прислушивался, наконец снова, на этот  раз  сверху,  долетело  неясное
бормотание. Видимо, это  был  эффект  воронкообразных  отверстий:  они
действовали  как  рефлекторы,  концентрируя  звуки.  Он  вернулся   за
чемоданом и направился к трапу.
     Занятый своими мыслями -- что это были за мысли, он  не  смог  бы
ответить, -- Пиркс  не  заметил,  как  одолел  шестиэтажную  лестницу.
Наверху, на платформе с алюминиевыми поручнями, он не обернулся, чтобы
взглядом проститься с Землей. Это даже не пришло ему в голову,  Прежде
чем толкнуть дверь люка, он провел пальцем по  обшивке.  Терка,  да  и
только! Поверхность напоминала изъеденный кислотами камень.
     -- Ничего не поделаешь... сам того хотел, -- пробормотал он.
     Дверца люка подалась с трудом,  словно  была  камнями  привалена.
Шлюзовая камера походила на  бочку  изнутри.  Он  провел  пальцами  по
трубам, растер сухую пыль. Ржавчина.
     Протискиваясь через внутренний люк.  Пиркс  успел  заметить,  что
уплотняющая прокладка подремонтирована. Вверх и вниз шли  вертикальные
колодцы коридоров, освещенные ночными лампами, свет их вдали  сливался
в голубую полоску. Где-то шумели вентиляторы, гнусаво чмокал невидимый
насос. Пиркс выпрямился. Окружающую его громаду с броневой обшивкой  и
палубами он ощутил как продолжение собственного тела. 19  тысяч  тонн,
черт побери!
     По дороге в рубку Пиркс никого  не  встретил.  Коридор  заполняла
абсолютная тишина, точно корабль был уже в  космическом  пространстве.
Мягкая обивка стен была в пятнах; изношенные тросы,  служившие  опорой
при невесомости, свисали вниз. Десятки раз  перерезанные  и  сращенные
соединения трубопроводов  напоминали  обгоревшие  клубни,  вынутые  из
затухающего костра.
     По пандусам он дошел  до  шестиугольного  помещения  с  овальными
металлическими дверями в каждой стене; пневматиков не было, вместо них
-- веревки, обмотанные вокруг медных ручек.
     Окошки  цифровых  индикаторов  таращились  стеклянными  бельмами.
Пиркс нажал кнопку информатора. Щелкнуло реле, в металлической коробке
зашелестело, но экран остался темным.
     "Ну, что теперь? -- подумал Пиркс. -- Бежать жаловаться в СТП?"
     Он открыл дверь. Рубка походила на тронный зал. В стеклах мертвых
экранов, словно в зеркалах, Пиркс увидел себя:  в  шляпе,  которая  от
дождя совсем потеряла форму, с чемоданом, в осеннем пальто, он казался
случайно забредшим сюда горожанином. На возвышении  стояли  вызывающие
уважение своими размерами  кресла  пилотов,  раскидистые,  с  широкими
сиденьями,  принимающими  форму  человеческого  тела,   --    в    них
погружаешься по  грудь.  Он  поставил  чемодан  на  пол  и  подошел  к
ближнему. Его заполняла  тень,  словно  призрак  последнего  штурмана.
Пиркс ударил ладонью по спинке -- поднялась пыль, в  носу  засвербило,
он начал яростно чихать и вдруг  рассмеялся.  Пенопластовая  прокладка
поручней истлела от  старости.  Вычислители  --  таких  Пиркс  еще  не
видывал. Их создатель, наверно, души не чаял в  кафедральных  органах.
Циферблатов на пульте было полным-полно: требовалась сотня глаз, чтобы
наблюдать за всеми сразу. Он медленно повернулся. Переводя  взгляд  со
стены на стену, он видел хитросплетения  латаных  кабелей,  изъеденные
коррозией  изоляционные  плиты,  отполированные  прикосновениями  рук,
стальные штурвалы для  ручного  задраивания  герметических  переборок,
поблекшую краску на приборах противопожарной защиты.  Все  было  такое
запыленное, такое старое...
     Пиркс пнул амортизаторы кресла. Из гидравликов сразу потекло.
     "Другие летали -- ну, и я  смогу",  --  подумал  он,  вернулся  в
коридор и через дверь напротив попал в бортовой проход.
     Рядом с  подъемником  Пиркс  заметил  на  стене  темный  бугорок.
Приложил ладонь -- точно: пломба на  пробоине.  Поискал  рядом  другие
следы, но, по-видимому, здесь заменили целую секцию -- потолок и стены
были гладкими. Он снова взглянул на пломбу. Цемент застыл комками. Ему
почудилось, что он  различает  неясные  отпечатки  рук,  работавших  в
страшной спешке. Пиркс вошел в подъемник и съехал вниз, к реактору.  В
окошечке неторопливо проползали  светящиеся  цифры:  пять...  шесть...
семь... Счет палуб шел сверху.
     Внизу было холодно.  Коридор  изгибался  дугой,  разветвлялся;  в
конце продолговатого  низкого  тамбура  Пиркс  увидел  вход  в  камеру
реактора. Тут  было  еще  холоднее:  пар  от  дыхания  белел  в  свете
запыленных ламп. Пиркс встряхнул головой. Холодильники? Они,  наверно,
где-то  здесь.  Он  прислушался.  Плиты  обшивки    дрожали,    слегка
позвякивая. Он прошел под низко нависшими  сводами,  глухо  вторившими
его  шагам;  ему  все  время  казалось,  что  он  где-то  глубоко,   в
подземелье. Рукоятка герметичных дверей никак не  хотела  поддаваться.
Он нажал сильнее -- рукоятка не дрогнула. Пиркс уже хотел стать на нее
ногой, но разобрался в механизме замка:  сначала  надо  было  вытащить
предохранительный шплинт.
     За  этими  дверями  оказались  еще   одни,    двустворчатые    на
вертикальной оси, толстые, будто вели в  сокровищницу.  Лак  на  стали
потрескался. На уровне глаз можно было  различить  оставшиеся  красные
буквы:
     ОП... СНО... ТЬ
     Пиркс очутился в тесном, очень темном проходе.  Когда  он  ступил
ногой на порог, что-то щелкнуло, прямо в лицо  ударил  белый  свет,  и
тотчас вспыхнуло табло с черепом над скрещенными костями.
     "Ну и боялись же они тогда", -- подумал Пиркс.
     Когда он начал спускаться в камеру, металлические  ступени  глухо
загудели. Помещение, куда он  попал,  напоминало  дно  высохшего  рва:
прямо  перед  ним  на  высоту  двух  этажей  поднималась  похожая   на
крепостную  стену  выпуклая  защитная   стена    реактора,    покрытая
зеленовато-желтыми  бугорками.  Это  были  пломбы  на  местах  прежних
утечек. Пиркс попытался их пересчитать, но, когда взобрался на  помост
и увидел  всю  стену  сверху  донизу,  отказался  от  своей  затеи:  в
некоторых местах из-под пломб уже не было видно бетона.
     Помост,  поддерживаемый  железными  столбиками,   отделялся    от
остальной части камеры прозрачными стенами,  будто  на  него  насадили
стеклянный  ящик.  Пиркс  догадался,  что  это    свинцовое    стекло,
предохраняющее от жесткого  излучения;  но  все  равно  этот  памятник
атомной архитектуры казался ему бессмыслицей.
     Под  небольшим  козырьком  торчали   лучеобразно    растопыренные
счетчики Гейгера, нацеленные  в  чрево  котла.  В  особой  нише  Пиркс
обнаружил циферблаты -- все мертвые,  кроме  одного.  Реактор  был  на
холостом ходу.
     Пиркс спустился вниз и, став на колени,  заглянул  в  контрольный
колодец.  Зеркала  перископа  почернели   от    старости.    Многовато
радиоактивного шлака; впрочем, Марс -- не Юпитер, можно обернуться  за
десять дней. Похоже, что топлива хватит на несколько таких рейсов.  Он
привел в действие кадмиевые  тормозные  стержни.  Стрелка  дрогнула  и
нехотя передвинулась в  другой  конец  шкалы.  Проверил  опоздание  --
сойдет! Лишь бы контролер СТП смотрел сквозь пальцы.
     В углу что-то шевельнулось. Два зеленых огонька. Пиркс  уставился
на них и вздрогнул: они медленно двигались. Пиркс подошел  ближе.  Это
был кот. Черный, худой. Кот тихо мяукнул и прижался к его ноге.  Пиркс
улыбнулся и оглянулся. Высоко на железной  полке  в  клетках  медленно
копошилось что-то белое. Время от времени между проволочными  прутьями
поблескивали черные бусинки глаз. Белые  мыши.  Их  возили  иногда  на
старых  кораблях  как  живые   индикаторы    радиоактивности.    Пиркс
наклонился, хотел погладить  кота,  но  тот  ускользнул  из-под  руки,
повернулся к самой темной, суженной части камеры, тихо мяукнул, выгнул
спину и, напружинив лапы, направился к  бетонному  скату,  за  которым
чернело нечто вроде прямоугольного прохода.  Кончик  поднятого  хвоста
напряженно задрожал, кот  крался  дальше,  он  уже  был  еле  виден  в
полумраке. Пиркс, заинтересованный, пригнув голову, следил за  ним.  В
покатой стене виднелись полуоткрытые квадратные дверцы, за ними что-то
слабо  поблескивало.  Сначала  Пирксу  показалось,  что   это    бухта
металлического троса. Кот  настороженно  всматривался  в  эти  светлые
отблески, напрягшийся хвост слегка подрагивал.
     -- Ну, что еще? Нет там ничего, -- пробурчал Пиркс и,  присев  на
корточки, заглянул в темноту. Там кто-то сидел. Матовые  блики  лежали
на скорчившейся фигуре. Кот, тихонько мяукая, пошел к  дверцам.  Глаза
Пиркса  привыкали  к  темноте:  он  все  отчетливее  различал  острые,
поблескивающие,  высоко  поднятые   колени,    тускло    отсвечивающие
металлические  наколенники   и    охватившие    их    сегментированные
металлические руки. Только голова скрывалась в тени. Кот мяукнул.
     Одна рука со скрипом шевельнулась, высунулась наружу и,  опершись
железными пальцами об пол, образовала наклонный  помост,  по  которому
кот молниеносно шмыгнул вверх и устроился на плече сидящего.
     -- Эй ты, -- сказал Пиркс, обращаясь то ли к коту, то ли  к  тому
созданию, которое медленно, будто преодолевая огромное  сопротивление,
начало убирать  руку.  Слова  Пиркса  подействовали.  Железные  пальцы
стукнулись о бетон.
     -- Кто там? -- послышался голос, искаженный,  словно  он  шел  из
железной трубы. -- Терминус говорит -- кто?
     -- Что ты тут делаешь? -- спросил Пиркс.
     -- Терминус... я... холодно... плохо... вижу... -- прогудел голос.
     -- Присматриваешь за реактором? -- спросил Пиркс. У него не  было
надежды узнать  что-нибудь  от  автомата,  обветшавшего,  как  и  весь
корабль, но  зеленые  кошачьи  глаза  почему-то  мешали  ему  оборвать
разговор.
     -- Терминус... реактором, -- загудело в бетонном убежище. -- Я...
реактором... реактором, --  повторял  автомат  с  каким-то  глуповатым
самодовольством.
     -- Встань! -- крикнул Пиркс, ибо ничего другого не пришло  ему  в
голову.
     Внутри заскрежетало. Пиркс отступил на шаг, глядя,  как  из  тьмы
выдвигаются и  выворачиваются  наружу  две  металлические  перчатки  с
растопыренными пальцами, как они хватаются за  края  ниши  и  начинают
вытягивать  туловище,  которое  протяжно   затрещало.    Металлическое
туловище  согнулось,  автомат  вылез  наружу  и  начал  распрямляться,
скрежеща и скрипя суставами. На запыленных сочленениях пластин панциря
выступили капли масла. Похожий  больше  на  рыцаря  в  латах,  чем  на
автомат, робот медленно раскачивался из стороны в сторону.
     -- Здесь твое место? -- спросил Пиркс.
     Стеклянные  глаза  автомата,  медленно  оглядывая  все    вокруг,
разошлись  в  разные  стороны,  и    косоглазие    придало    плоскому
металлическому лицу выражение совершенной тупости.
     -- Пломбы... приготовлены... два... шесть... восемь...  фунтов...
плохо... видно... холодно...
     Голос исходил не из головы, а из широкой грудной клетки автомата.
     Кот, свернувшись в клубок, смотрел на Пиркса с  высоты  железного
плеча.
     -- Пломбы... готовы, -- скрипел Терминус;  руки  его  непрестанно
двигались, и эти  движения  были  элементами  хорошо  знакомой  Пирксу
операции: соединенными в лопатку ладонями Терминус  захватывал  что-то
из  воздуха  и  бросал  куда-то  вперед.  Так  переменными  движениями
пломбируют радиоактивную течь. Оксидированное  туловище  раскачивалось
все сильнее, черный кот царапнул когтями по железу, но не удержался  и
с сердитым фырканьем черной полосой ринулся вниз,  скользнув  по  ноге
Пиркса. Автомат  словно  не  заметил  этого.  Он  умолк.  Только  руки
судорожно подергивались  --  остаточные,  гаснущие  движения  казались
затухающим, немеющим эхом его слов. Наконец он замер.
     Пиркс взглянул  на  стену  реактора,  всю  в  подтеках,  покрытую
темными  пятнами  цементных  пластырей,  окаменевшую  от  старости,  и
повернулся к Терминусу. Тот был, вероятно, очень стар  --  кто  знает,
может, даже старше корабля. Правое плечо, видимо, меняли, на бедрах  и
голенях виднелись явные следы сварки -- около швов металл, раскаленный
и остывший, стал почти темно-синим.
     -- Терминус! -- крикнул Пиркс роботу совсем так, будто  обращался
к глухому. -- Иди на свое место!
     -- Слушаю. Терминус.
     Автомат попятился как раз к открытому убежищу и,  скрежеща,  стал
протискиваться внутрь. Пиркс оглянулся, ища кота, но тот исчез.  Пиркс
вернулся наверх, задраил герметичные двери  и  на  лифте  поднялся  на
четвертую палубу, в навигационную кабину.
     Широкая и низкая, с почерневшими  дубовыми  панелями  и  балочным
потолком,  она  напоминала  корабельную  каюту.  Здесь  были   судовые
иллюминаторы в медных кольцевых рамах. Сквозь стекла проникал  дневной
свет. Такая была мода лет сорок назад  --  даже  пластиковые  покрытия
стен  делали  под  дерево.  Пиркс  распахнул  иллюминатор  и  чуть  не
стукнулся головой о стену. Иллюзию дневном освещения создавали скрытые
лампы. Он захлопнул окно и отвернулся. Со столов свисали  карты  неба,
бледно-голубые, как моря в географическом атласе;  по  углам  валялись
рулоны использованной кальки, испещренные курсовыми кривыми; чертежная
доска под точечным рефлектором вся была исклевана  циркулями.  В  углу
стоял письменный стол, перед ним -- дубовое кресло на шаровом шарнире,
дающем возможность устанавливать его в любой плоскости. Сбоку тянулись
вделанные в панель рассохшиеся библиотечные шкафы.
     Настоящий Ноев ковчег.
     Не  потому  ли  агент  после  подписания  договора  сказал;  "Вам
достался исторический корабль?"
     Старый -- еще не исторический.
     Пиркс принялся один за другим выдвигать  ящики  стола  и  наконец
нашел судовой журнал -- большой, в залоснившемся кожаном переплете  со
стершимся тиснением и потускневшими металлическими  застежками.  Пиркс
все еще стоял, словно не решался занять огромное  просиженное  кресло.
Он открыл журнал. На первой странице  стояла  дата  пробного  рейса  и
фотограмма технического акта верфи. Пиркс заморгал: тогда его  еще  не
было на свете. Он поискал последнюю запись -- сейчас  она  была  самой
важной. Все совпадало с тем, что ему сказал агент: корабль уже  неделю
загружался машинами и всякой мелочью для Марса. Старт,  намеченный  на
двадцать восьмое, отложен, три дня идут  начисления  за  простой.  Вот
почему такая спешка!  Начисления  за  простой  в  земном  порту  могут
разорить и миллионера.
     Он медленно перелистывал страницы, не  читая  поблекших  записей,
замечая только отдельные стереотипные обороты речи,  курсовые  данные,
результаты вычислений -- не задерживался ни  на  чем,  будто  искал  в
журнале что-то другое. Из потока записей вынырнула  одна  --  в  верху
страницы: "Корабль  отправлен  на  верфи  Амперс-Харт  для  ремонта  I
категории".
     Дата была трехлетней давности.
     Ну, и что  же  они  там  улучшили?  Он  не  отличался  чрезмерным
любопытством, однако проглядел опись работ,  удивляясь  все  больше  и
больше: сменили носовую броню, шестнадцать палубных секций,  шпангоуты
крепления реактора, герметичные переборки.
     Новые переборки и шпангоуты?
     Правда, агент что-то говорил о какой-то  давней  аварии.  Но  это
была не обычная авария, а скорее катастрофа.
     Пиркс начал  листать  страницы  в  обратном  порядке,  --  может,
удастся узнать что-нибудь из записей, сделанных до ремонта. Нашел порт
назначения -- Марс. Груз -- мелкие товары. Экипаж:  первый  офицер  --
инженер Пратт, второй -- Вайн, пилоты Поттер и Нолан, механик -- Симон.
     А командир?
     Еще страница --  и  Пиркс  вздрогнул.  Дата  приемки  корабля  --
девятнадцать лет назад. И подпись: первый навигатор -- Момссен.
     Момссен!
     Пиркса бросило в жар.
     Как это Момссен? Ведь не тот же это Момссен? Ведь... ведь  там...
был другой корабль!
     Но дата совпадала: с тех пор прошло девятнадцать лет.
     Минутку. Только не спешить. Не спешить.
     Он снова взялся за бортовой журнал. Размашистый,  четкий  почерк.
Выцветшие чернила. Первый день полета. Второй, третий. Умеренная  течь
реактора: 0.4 рентгена  в  час.  Наложили  пломбу.  Вычисления  курса.
Ориентация по звездам.
     Дальше, дальше!
     Пиркс не читал -- глаза стремительно бегали по строчкам.
     Есть!
     Дата, которую он заучивал в школе еще мальчишкой, и под ней:
     "В  16.40  по   корабельному    времени    принято    метеоритное
предупреждение Деймоса об  облаке,  идущем  с  юпитеровой  пертурбации
Леонид, со скоростью сорок  километров  в  секунду  встречным  курсом.
Прием метеоритного предупреждения подтвержден. Объявлена тревога.  При
постоянной течи реактора 0.4 рентгена  в  час  начат  обходной  маневр
полной тягой с ориентировочным выходом на Дельту Ориона".
     Ниже, с новой строки:
     "В 16.51 по корабельному времени на..."
     Больше на странице ничего не  было.  Ничего  --  никаких  знаков,
каракулей, пятен, ничего, кроме  непонятно  почему  удлиненной,  а  не
закругленной, как положено, вертикальной черточки последней буквы "а".
В извилистой линии длиной в несколько миллиметров, которой, сползая со
строки на белую равнину листа, обрывалась  запись,  было  все:  грохот
попаданий, воющий свист вырывающегося из корабля воздуха, крики людей,
у которых лопались глазные яблоки...
     Но ведь тот корабль назывался иначе. Иначе! Как?
     Это походило на сон: Пиркс никак не мог вспомнить название, столь
же известное, как название корабля Колумба!
     Господи, как же назывался корабль -- последний корабль Момссена?!
     Он бросился к книжному шкафу. Толстый том справочника Ллойда  сам
попался под руку. Название, кажется, начиналось на  "К".  "Космонавт"?
Нет. "Кондор"?  Нет.  Что-то  подлиннее,  какая-то  драма,  герой  или
рыцарь...
     Он  бросил  том  на  письменный  стол  и,  прищурившись,    начал
внимательно осматривать стены. На панели между книжным шкафом и шкафом
с картами висели приборы: гигрометр, индикатор излучения,  регистратор
углекислого газа...
     Он по очереди перевернул их. Никаких надписей. Впрочем, они вроде
были новые.
     Там, в углу!
     Привинченное к дубовой плите, светилось табло  радиографа.  Таких
уже не делают: смешные, отлитые из латуни украшения  окружали  диск...
Пиркс быстро выдвинул шурупы, осторожно вытащил их кончиками  пальцев,
дернул  рамку  --  она  осталась  у  него  в  руке  --  и   перевернул
металлическую  коробочку.  Сзади,  на    золотистой    латуни,    было
выгравировано одно слово: "КОРИОЛАН".
     Это был тот самый корабль.
     Он оглядел  кабину.  Значит,  здесь,  в  этом  кресле,  тогда,  в
последний миг, сидел Момссен?
     Пиркс  открыл  справочник  Ллойда  на  букве  "К".    "Корсар"...
"Кориолан"... Корабль Компании... 19 тысяч тонн массы покоя... выпущен
с верфи...  реактор  ураново-водяной,  система  охлаждения...  тяга...
выведен на линию Земля - Марс. Потерян после  столкновения  с  потоком
Леонид. Спустя шестнадцать лет найден  патрульным  кораблем  в  афелии
орбиты... После ремонта первой категории, проведенного в  Амперс-Харт,
выведен Южной компанией на  линию  Земля  -  Марс...  Груз  --  мелкие
товары... страховой тариф... Нет, не то... Есть!
     ... под названием "Голубая звезда".
     Пиркс закрыл глаза. Как тут  тихо.  Изменили  название.  Наверно,
чтобы избежать трудностей с вербовкой команды. Так вот почему агент...
     Он стал припоминать, что говорили на Базе, -- это  их  патрульный
корабль отыскал остов "Кориолана".  Метеоритные  предупреждения  в  те
времена всегда  приходили  слишком  поздно.  Опубликованное  комиссией
заключение было кратким: "Несчастный случай. Виновных нет". А  экипаж?
Было доказано, что не все  погибли  сразу;  среди  уцелевших  оказался
командир, и он сделал  все,  чтобы  люди,  отрезанные  друг  от  друга
секциями искореженных палуб, понимавшие, что надежды на спасение  нет,
не пали духом и держались до последнего баллона кислорода -- до конца.
Было еще что-то, какая-то  жуткая  подробность,  о  которой  несколько
недель твердила пресса, пока ее не заслонила новая сенсация.  Что  это
было?
     Вдруг он  увидел  огромный  лекционный  зал,  доску,  исчерченную
формулами, у которой, весь измазанный мелом, терзается  Смига,  а  он,
Пиркс, склонив голову над выдвинутым  ящиком  стола,  украдкой  читает
распластанную на  дне  газету.  "Кто  может  пережить  смерть?  Только
мертвый". Ну да! Точно! Лишь один уцелел в катастрофе, потому  что  не
нуждался ни в кислороде, ни  в  пище  и  мог  пролежать,  придавленный
обломками, шестнадцать лет -- автомат!
     Пиркс встал. Терминус! Наверняка, наверняка Терминус! Он тут,  на
корабле. Стоит только захотеть, решиться...
     Чепуха! Механический идиот,  машина  для  пломбирования  пробоин,
глухая и слепая от  старости.  Пресса  в  извечном  стремлении  выжать
кричащими  заголовками  максимум  сенсации  из  любого    происшествия
превратила его в таинственного свидетеля трагедии,  которого  комиссия
якобы слушала при  закрытых  дверях.  Пиркс  припомнил  тупой  скрежет
автомата. Чепуха, явная чепуха!
     Пиркс захлопнул судовой журнал, бросил в ящик и взглянул на часы.
Восемь. Надо торопиться. Он отыскал документацию груза. Трюмы были уже
задраены,  портовый  и  санитарный  контроль    пройден,    таможенные
декларации подписаны -- все готово. Он просмотрел товарный  сертификат
и удивился отсутствию полной спецификации. Машины -- ладно,  но  какие
машины? Какая  тара?  Почему  нет  диаграммы  загрузки  с  вычисленным
центром тяжести? Ничего,  кроме  общего  веса  и  схематичного  эскиза
размещения груза в трюмах. В кормовом отсеке всего 300 тонн -- почему?
Может, корабль ходит на уменьшенной тяге? И о таких  вещах  он  узнает
случайно, чуть ли не в последний момент?! Пиркс все торопливее рылся в
папках, в скоросшивателях, разбрасывал бумаги, -- но не мог найти  ту,
которую искал; история Момссена постепенно улетучивалась из памяти, --
случайно взглянув на вынутый из оправы радиограф, он даже вздрогнул от
удивления. В этот момент ему попался список, из которого он узнал, что
в нижнем трюме, прилегающем дном к защитной  плите  реактора,  уложено
сорок восемь ящиков продовольствия. И опять в  спецификации  оказалось
лишь общее определение: "скоропортящиеся пищевые продукты". Почему  же
их поместили там, где вентиляция хуже всего, а  температура  во  время
работы двигателей наиболее высокая? Нарочно, чтобы  испортились,  так,
что ли?
     Послышался стук.
     -- Войдите!  --  сказал  он,  как  попало  рассовывая   в   папки
разбросанные по столу бумаги.
     Вошли двое. С порога отрапортовали:
     -- Боман, инженер-атомник.
     -- Симс, инженер-электрик.
     Пиркс  встал. Симс  --  молодой,  щуплый  человечек  с  бегающими
глазами на беличьем лице -- то и дело покашливал.  В  Бомане  Пиркс  с
первого  взгляда  признал  ветерана.  Его  лицо  покрывал   загар    с
характерным  оранжевым  оттенком,  какой  придает   коже    длительное
воздействие небольших, наслаивающихся доз космического  облучения.  Он
едва доходил Пирксу до плеча: во времена, когда Боман начинал  летать,
еще принимался во внимание каждый килограмм веса на борту. Он был худ,
но лицо казалось распухшим, под глазами темнели мешки, как у всех, кто
не  первый  год  подвергается  сильным  перегрузкам.  Нижняя  губа  не
закрывала зубов.
     "Вот и я когда-нибудь буду так выглядеть", -- подумал Пиркс,  идя
им навстречу и протягивая руку.

     2

     Ад начался в девять. На ракетодроме все шло как  обычно:  очередь
на старт, каждые шесть минут бормотание мегафонов, сигнальные  ракеты;
потом гул, рев, грохот двигателей на пробе полной тяги. После  каждого
старта каскадами опадала высоко взбитая пыль. Она не успевала  осесть,
а с командной вышки сообщали, что путь открыт. Все  спешили,  стараясь
урвать хотя бы несколько минут, как всегда бывает в грузовом  порту  в
часы пик; почти все корабли шли на Марс, отчаянно требовавший машин  и
зелени, -- люди там месяцами не видели овощей, гидропонические солярии
еще только строились.
     К очередным ракетам тем временем подвозили краны,  бетономешалки,
части конструкций, кипы стекловаты, цистерны с цементом, нефтью,  тюки
с лекарствами. По сигналу люди укрывались кто где -- в  противолучевых
рвах, в бронированных тягачах, но не успевал  бетон  остыть,  как  они
опять возвращались к работе. В  десять,  когда  солнце,  все  в  дыму,
красное, словно опухшее, поднялось над гopизoнтом,  защитные  бетонные
стенки  между  стартовыми  площадками  были  уже  изрыты,   закопчены,
разъедены огнем. Глубокие трещины наспех заделывали быстро застывающим
цементом, который грязными фонтанами бил из шлангов;  антирадиационные
команды в большеголовых  скафандрах  выскакивали  из  транспортеров  и
струями сжатого песка счищали радиационные  загрязнения;  повсюду  под
рев сирен метались разрисованные  красно-черными  шашечками  вездеходы
контроля. На башне командного пункта кто-то драл глотку в мегафон,  на
вершинах острых шпилей крутились огромные бумеранги радаров, --  одним
словом, все было так, как и должно быть.
     Пиркс разрывался на  части.  Оставалось  еще  принять  на  палубу
доставленное в последний момент свежее мясо, загрузить питьевую  воду,
проверить  температуру  холодильников  (минимальная  составляла  минус
пять, контролер СТП покачивал головой, но в конце концов смилостивился
и подписал); компрессоры, только что вышедшие из капитального ремонта,
при первой же  пробе  потекли.  Голос  Пиркса  постепенно  уподоблялся
иерихонской  трубе.  Вдруг  выяснилось,  что  вода  размещена   плохо:
какой-то кретин закрыл вентили прежде, чем  заполнились  нижние  баки.
Пиркс подписывал бумаги -- ему подсовывали по пять штук сразу,  --  не
зная, что подписывает.
     На часах было одиннадцать, до старта час -- и тут новости!
     Командный пункт не разрешал взлет из-за чрезмерных  радиоактивных
осадков, которые дает старая система дюз, --  у  корабля  должен  быть
вспомогательный бороводородный привод, как  у  "Гиганта"  --  грузовой
ракеты, что стартовала в шесть, Пиркс, уже охрипший  от  крика,  вдруг
успокоился. Диспетчер отдает себе отчет в том, что  говорит?  Он  что,
только сейчас заметил "Голубую звезду"? Тут могут быть большие,  очень
большие неприятности. О чем идет речь? Дополнительная защита? Из чего?
Мешки с песком? Сколько? Пустячок -- три тысячи штук!  Пожалуйста!  Он
все равно стартует в назначенное время.  Компания  будет  оштрафована?
Пожалуйста, штрафуйте!
     Пиркс потел. Все  будто  сговорились:  электрик  ругал  механика,
который не проверил аварийную систему; второй пилот  выбежал  на  пять
минут, и до сих пор на  корабле  его  нет  --  прощается  с  невестой;
фельдшер  вообще  исчез;  сорок  бронированных  мамонтов  подъехали  к
кораблю, окружили его, и люди в черных  комбинезонах  бегом  принялись
таскать мешки с песком, семафор на командной вышке только и делал, что
подгонял их; пришла какая-то  радиограмма,  вместо  пилота  ее  принял
электрик, забыл записать в радиожурнал, да это и не его дело. У Пиркса
голова шла кругом, он только притворялся, будто понимает происходящее.
За двадцать  минут  до  старта  Пиркс  принял  драматическое  решение:
приказал перекачать всю воду из носовых резервуаров на корму. Будь что
будет, самое худшее -- вода закипит; зато устойчивость лучше.
     В одиннадцать сорок проверка двигателей. Теперь отступать некуда.
Оказалось, на корабле есть стоящие  люди,  особенно  ему  пришелся  по
вкусу инженер Боман -- того не было ни видно, ни слышно, а все шло как
часы:  продувка  дюз,  малая  тяга,  полная.  Второй  пилот,    мулат,
возвратился от невесты в унылом настроении. Все уже лежали в  креслах,
когда объявился фельдшер. За шесть минут до  взлета,  когда  командная
вышка выкинула сигнал "К старту",  они  были  готовы.  Динамик  ревел,
хрипел, бормотал; наконец стрелка автомата замерла  на  нуле  --  путь
открыт. Старт!
     Пиркс, разумеется, знал, что 19 тысяч тонн -- это  не  патрульная
скорлупка, где места хватает только чтобы широко  улыбнуться;  корабль
не блоха, сам не подскочит, надо давать тягу, но --  ничего  подобного
он не ожидал. На циферблате половина  мощности,  весь  корпус  дрожит,
грозя разлететься на куски, а индикатор нагрузки на опоры  показывает,
что они еще не оторвались от бетона. У  Пиркса  мелькнула  мысль,  что
"Звезда" зацепилась за что-то, -- говорят, такие вещи случаются раз  в
сто лет, -- но в этот момент стрелка сдвинулась. Огненный столб поднял
"Звезду", она дрожала, стрелка гравиметра как сумасшедшая  плясала  по
шкале. Пиркс, вздохнув, откинулся в кресте, расслабил мускулы.  Теперь
он при всем желании ничего сделать не мог. Ракета шла  вверх.  Тут  же
они получили по радио предупреждение за старт на  полной  мощности  --
это увеличивает радиоактивное заражение. Компания будет  дополнительно
оштрафована. Компания? Очень хорошо, пусть  платит,  черт  ее  побери!
Пиркс только поморщился, он даже и  не  пытался  спорить  с  командным
пунктом, доказывать, что стартовал на половинной тяге. Что ж теперь --
садиться  обратно,  вызывать  комиссию  и   требовать    протокольного
распечатывания записи в уранографах?
     Впрочем, сейчас Пиркса  занимало  совсем  другое  --  прохождение
через атмосферу. В жизни он еще не летал на корабле,  который  бы  так
трясся. Подобные  ощущения  могли  бы,  наверное,  испытывать  люди  в
передней части средневекового тарана, пробивающего стену.  Все  кругом
прыгало, их так мотало в ремнях, что душа вон, гравиметр никак не  мог
решиться: показывал то 3.8, то 4.9, бесстыдно подбирался к пятерке  и,
словно испугавшись, тут же слетал на тройку. Словно у  них  дюзы  были
набиты клецками. Они шли уже на полной мощности, и Пиркс обеими руками
прижимал шлем к голове, иначе не слышал голоса пилота в  шлемофоне  --
так ревела "Звезда"! Это не был  победный  баллистический  грохот.  Ее
борьба с земным притяжением напоминала агонию, полную отчаяния. Добрых
две минуты казалось, что они не стартуют, а висят неподвижно, изо всех
сил отталкивая от себя планету, -- так ощутимы были мучительные усилия
"Звезды"! Все будто расплылось от вибрации, и Пирксу  показалось,  что
он слышит треск лопающихся швов, но это уже была чушь: в таком аду  не
услышать даже гласа труб, призывающих на Страшный суд.
     Температура оболочки носа... о, это был  единственный  индикатор,
который не колебался, не отступал, не  прыгал  и  не  задерживался,  а
спокойно лез вверх, словно перед ним  был  еще  целый  метр  места  на
шкале, а не самые последние, красные цифры -- 2500, 2800. Когда  Пиркс
взглянул туда, в запасе оставались всего две черточки. А  "Звезда"  не
достигла  даже  орбитальной  скорости;  все,  чего  они  добились    к
четырнадцатой минуте полета, -- это 6.6 километра в секунду! Его вдруг
ошеломила жуткая мысль, как в кошмаре, которые порой бывают у пилотов,
-- что "Звезда" вообще  не  оторвалась  от  Земли,  а  мелькнувшие  на
экранах облака -- попросту  пар,  бьющий  из  лопнувших  охладительных
труб! Но дело все же обстояло не так плохо: они летели. Фельдшер лежал
белый как мел и страдал. Пиркс подумал, что от его медицинской  помощи
пользы будет мало. Инженеры держались хорошо, а Боман даже не  вспотел
-- лежал себе с закрытыми глазами, седой,  спокойный,  худенький,  как
мальчишка. Из-под кресел, из амортизаторов  летели  брызги  --  поршни
дошли почти до упора. Пиркса  интересовало,  что  будет,  если  они  и
вправду дойдут.
     Он  привык  к  совершенно  другому,  современному    расположению
циферблатов, и потому взгляд его все время попадал не туда,  когда  он
хотел  проконтролировать  тягу,  охлаждение,    скорость,    состояние
оболочки, и прежде всего, вышли ли они на синергическую.
     Пилот, с которым они перекрикивались  по  внутренней  связи,  как
будто немного растерялся: то  выходил  на  курс,  то  сходил  с  него;
колебания, разумеется, небольшие, дробные, но при пробивании атмосферы
достаточно, чтобы один борт начал нагреваться  сильнее  другого  и  на
обшивке возникли колоссальные термические напряжения,  --  последствия
могут быть ужасными. Пиркс себя утешал,  что,  если  уж  эта  косматая
скорлупина выдержала столько стартов, она выдержит и этот.
     Стрелка термопары дошла до конца шкалы: 3500  градусов  --  ровно
столько у них было снаружи; если ничего не сменится, то  через  десять
минут оболочка начнет расползаться -- карбиды тоже  не  вечны.  Какова
толщина обшивки?  Показатели  отсутствовали;  во  всяком  случае,  она
порядком обгорела. Пирксу становилось жарко, но только от  переживаний
-- внутренний термометр, как и при  старте,  показывал  двадцать  семь
градусов.  Они  поднялись  на   шестьдесят    километров,    атмосфера
практически осталась внизу, скорость  7,4  километра  в  секунду.  Шли
немного ровнее, но почти на тройном ускорении --  "Звезда"  двигалась,
как свинцовая болванка. Казалось, никакими средствами ее не  разогнать
как следует -- даже в пустоте. Почему? Пиркс понятия не имел.
     Спустя полчаса они вышли на курс "Арбитра" -- за  этим  последним
из пеленгующих спутников предстояло выйти на трассу Земля -- Марс. Все
выпрямились в креслах. Боман массировал лицо. Пиркс чувствовал, что  и
у него немного набрякли губы, особенно нижняя. У других глаза налились
кровью, опухли, они сухо кашляли, хрипели, но  это  было  нормально  и
обычно проходило через час. Реактор работал так себе. Правда, тяга  не
уменьшилась, но и не возросла, хотя в пустоте должна была увеличиться,
-- этого почему-то не происходило. Законы  физики,  похоже,  были  для
"Звезды"  не  столь  обязательны.  Ускорение  было  почти  нормальным,
земным, скорость -- 11 километров в секунду. Предстоял еще  разгон  до
нормальной крейсерской скорости, чтобы  не  тащиться  до  Марса  целые
месяцы. Пока они шли прямо на "Арбитр".
     Пиркс, как всякий  навигатор,  ждал  от  "Арбитра"  одних  только
неприятностей: или заметят слишком длинный, недозволенный  инструкцией
выхлопной огонь, или помехи радиоприему из-за ионизационных разрядов в
дюзах, а может быть, потребуют, чтобы Пиркс переждал,  пока  пропустят
какой-то более важный корабль. Но на этот  раз  ничего  не  случилось.
"Арбитр"  пропустил  их  сразу  и  еще  послал  вдогонку  радиограмму:
"Глубокого вакуума". Пиркс  ответил,  и  на  этом  обмен  космическими
любезностями окончился.
     Они легли на  курс.  Пиркс  приказал  увеличить  тягу,  ускорение
возросло, теперь можно было двигаться, размяться, встать. Радиотехник,
выполнявший  одновременно  обязанности  кока,  пошел  в  камбуз.  Всем
хотелось есть, особенно Пирксу, который с утра ничего  не  ел,  а  при
старте изрядно попотел. В рубке повышалась  температура  --  внутрь  с
опозданием проникал жар  раскаленной  обшивки.  Пахло  жидким  маслом,
вытекшим из гидравликов и разлившимся лужицами вокруг кресел.
     Боман спустился к реактору проверить,  нет  ли  нейтронной  течи.
Пиркс наблюдал за звездами и разговаривал с электриком.  Оказалось,  у
них есть общие знакомые. У Пиркса  впервые  с  того  момента,  как  он
ступил на палубу, немного полегчало на душе. Какая уж она ни есть, эта
"Звезда", а 19 тысяч тонн -- не фунт изюму. Вести такой  гроб  гораздо
труднее, чем обычную грузовую ракету, а стало быть, и чести больше,  и
опыт накапливается.
     В полутора миллионах километров за "Арбитром"  на  них  обрушился
первый удар: пообедать не удалось. Кок-радиотехник бессовестно подвел.
Больше всех скандалил фельдшер; оказалось,  у  него  больной  желудок,
перед самым стартом он купил несколько кур и одну отдал  радиотехнику,
-- теперь в бульоне полно перьев. Остальным достались бифштексы  --  с
ними можно было провозиться до второго пришествия.
     -- Закаленные они, что ли? -- сказал второй  пилот  и  так  ткнул
вилкой бифштекс, что он выпрыгнул из тарелки.
     Нечувствительный к насмешкам  радиотехник  посоветовал  фельдшеру
процедить бульон. Пиркс чувствовал, что должен вмешаться в их спор, но
не знал, как это сделать. Ему было смешно.
     Пообедав консервами, Пиркс  вернулся  в  рубку.  Приказал  пилоту
провести контрольное  фиксирование  звезд,  вписал  в  судовой  журнал
показания  гравиметров,  взглянул  на  циферблаты  реактора    и    аж
присвистнул. Не реактор,  а  вулкан:  кожух  разогрелся  до  восьмисот
градусов -- и это через четыре часа полета! Криоген  циркулировал  под
максимальным давлением -- двадцать атмосфер.  Пиркс  задумался.  Самое
худшее  как  будто  уже  позади.  Посадка  на  Марсе  не  проблема  --
притяжение наполовину меньше, атмосфера разреженная. Как-нибудь сядем.
А вот с реактором надо что-то  делать.  Он  подошел  к  Вычислителю  и
подсчитал, сколько еще идти с такой тягой, чтобы  набрать  крейсерскую
скорость.  При  скорости  меньше  80  километров  получится  громадное
опоздание.
     Семьдесят восемь часов -- ответил Вычислитель.
     За семьдесят восемь таких часов  реактор  взорвется.  Лопнет  как
яйцо. В этом Пиркс не сомневался. Он решил набирать скорость  рывками,
понемногу. Правда, это несколько усложнит курс, к  тому  же  временами
придется лететь без тяги и, значит, без гравитации, а это  не  так  уж
приятно. Другого выхода,  однако,  не  было.  Он  приказал  пилоту  не
сводить глаз с астрокомпаса, а сам съехал на лифте вниз,  к  реактору.
Идя полутемным коридором через грузовые трюмы, он услышал приглушенный
грохот, будто по железным плитам двигался целый отряд.  Пиркс  ускорил
шаги. Вдруг под ногами у него черной полосой  метнулся  кот,  и  сразу
где-то рядом хлопнула дверь. Когда он добрался до освещенного грязными
лампами главного коридора, все уже  утихло.  Перед  ним  была  пустота
почерневших стен, и только в глубине какая-то лампочка вздрагивала  от
недавнего сотрясения.
     -- Терминус! -- крикнул Пиркс наугад.
     Ответило только эхо. Он вернулся и по бортовому переходу добрался
до тамбура реактора. Бомана, который спустился  сюда  раньше,  уже  не
было. Иссушенный воздух жег глаза.  В  воронках  вентиляторов  бушевал
горячий ветер, шумело и гудело, как в паровой котельной. Реактор,  как
и  полагается  реактору,  работал  беззвучно  --  выли  работавшие   с
предельной нагрузкой агрегаты  охлаждения.  Километры  замурованных  в
бетон труб, по которым  бежала  ледяная  жидкость,  издавали  странные
бормочущие  стоны,  будто  жаловались  на  что-то.  Стрелки  помп   за
чечевицами стекол дружно склонились вправо. Среди циферблатов светился
как месяц, самый важный  --  отмечающий  плотность  потока  нейтронов.
Стрелка почти  касалась  красной  черты  --  картина,  которая  любого
инспектора СТП могла довести до инфаркта.
     Шероховатая от цементных латок, похожая на скалу  бетонная  стена
полыхала мертвенным жаром, плиты помоста слегка вибрировали, передавая
телу неприятную дрожь, свет ламп  маслянисто  расплывался  в  мигающих
дисках вентиляторов; одна из белых сигнальных  ламп  заморгала,  потом
погасла; вместо нее  вспыхнул  красный  сигнал.  Пиркс  спустился  под
помост, где находились выключатели, но оказалось, что  Боман  опередил
его: таймер был установлен на разрыв цепной реакции через четыре часа.
Пиркс не тронул его, только проверил счетчики  Гейгера.  Они  спокойно
тикали. Индикатор показывал небольшую утечку -- 0.3  рентгена  в  час.
Пиркс заглянул в темный угол камеры. Там было пусто.
     -- Терминус! -- крикнул он. -- Эй! Терминус!
     Ответа не было. В клетках белыми пятнышками  беспокойно  метались
мыши: видно, они плохо себя чувствовали в  этой  поистине  тропической
жаре. Пиркс вернулся наверх, запер за собой дверь. В холодном коридоре
его зазнобило -- рубашка была мокрой от пота. Сам не зная зачем, Пиркс
побрел по темным, сужающимся в конце коридорам  кормы,  пока  путь  не
преградила глухая стена. Он прикоснулся  к  ней  ладонью.  Стена  была
теплая. Пиркс вздохнул, пошел обратно, поднялся на четвертую палубу  в
навигаторскую и принялся вычерчивать курс. Когда он с этим  управился,
часы показывали девять. Пиркс удивился: он не заметил,  как  пролетело
время. Потушил свет и вышел. Входя в лифт, он  почувствовал,  что  пол
мягко уходит из-под ног: автомат в соответствии с программой  выключил
реактор.
     В слабо освещенном ночными лампами коридоре средней части корабля
мерно шумели вентиляторы.  Свет,  казалось,  дрожал  в  сталкивающихся
потоках воздуха. Пиркс слегка оттолкнулся  от  двери  лифта  и  поплыл
вперед. В боковом отсеке  коридора  было  еще  темнее.  В  голубоватом
сумраке он проплывал мимо дверей кают, в которые до сих пор так  и  не
удосужился заглянуть. Выходы резервных люков, обозначенные  рубиновыми
лампочками, чернели своими воронками. Плавно, будто во  сне,  двигался
он под выгнутыми сводами, распластавшись  над  своей  огромной  тенью,
пока  не  вплыл  через  приоткрытые  двери  в    большую,    необжитую
кают-компанию. Под ним в полосе света ряды  кресел  обступали  длинный
стол. Пиркс  повис  над  столом,  словно  водолаз,  исследующий  трюмы
затонувшего  корабля.  В  слабо  поблескивающих  стеклах   затанцевали
отражения  ламп,  рассыпались  голубыми  огоньками  и   погасли.    За
кают-компанией открывалось другое, еще более темное помещение --  даже
привыкшие к темноте  глаза  Пиркса  ничего  не  могли  разглядеть.  Он
кончиками пальцев коснулся эластичной поверхности,  не  зная,  потолок
это или пол. Слегка оттолкнулся, развернулся, как пловец,  и  бесшумно
двинулся  дальше.  В   бархатной    черноте    мерцали,    отсвечивая,
продолговатые, расставленные в ряд  предметы.  Он  почувствовал  холод
гладкой поверхности -- умывальники. Ближайший  был  в  черных  пятнах.
Кровь? Пиркс осторожно попробовал рукой -- тавот.
     Еще одна дверь. Пиркс, остановившись  в  воздухе,  открыл  ее.  В
сером полумраке перед его лицом возникли призрачным хороводом какие-то
бумаги, книги и, слабо прошелестев, исчезли. Он снова оттолкнулся,  на
этот раз ногами, и, окруженный клубами пыли,  которая  не  оседала,  а
тянулась за ним рыжим шлейфом, вынырнул через открытую дверь в коридор.
     Цепочка ночных огней горела не мигая --  казалось,  голубая  вода
залила палубы. Он подплыл к протянутому  под  потолком  тросу.  Петли,
когда он выпускал их из рук, медленно извивались,  словно  разбуженные
прикосновением.
     Пиркс насторожился. Где-то неподалеку послышался стук: кто-то бил
молотком по металлу. Пиркс поплыл на этот  звук,  то  нараставший,  то
гаснувший, и наконец увидел! вделанные в пол ржавые рельсы, по которым
когда-то доставлялись в главные трюмы грузовые  платформы.  Теперь  он
летел быстро, чувствуя, как воздух обтекает лицо. Звук становился  все
громче. Под  потолком  Пиркс  заметил  дюймовую  трубу,  выходящую  из
поперечного коридора, -- старую линию трубопровода.  Пиркс  дотронулся
до нее -- труба задрожала. Удары соединялись в группы, по два, по три.
Вдруг он понял. Морзянка!
     -- Внимание...
     Три удара.
     -- Внимание...
     Три удара.
     -- Я-з-а-п-е-р-е-б-о-р-к-о-й, -- грохотала труба.
     Буквы лепились одна к другой.
     -- Л-е-д-в-е-з-д-е...
     Лед? Он сначала не понял. Какой лед? Что это значит? Кто...
     -- К-о-н-т-е-й-н-е-р -- л-о-п-н-у-л, -- отозвалась труба.
     Пиркс не снимал с нее ладони. Кто передает? Откуда? Он  попытался
себе представить, как идет трубопровод. Это был  аварийный  канал,  он
шел  с  кормы  и  имел  ответвления  на  всех  горизонтах.  Кто    это
упражняется! Что за идея! Пилот?
     -- П-р-а-т-т -- о-т-з-о-в-и-с-ь -- П-р-а-т-т...
     Пауза.
     У Пиркса перехватило дух. Это имя поразило его как удар. Какое-то
мгновение он расширенными глазами смотрел  на  трубу,  потом  бросился
вперед. "Это второй пилот",  --  подумал  он.  Добрался  до  поворота,
оттолкнулся и, набирав скорость, полетел в рубку, а труба звенела  над
ним:
     -- В-а-й-н -- э-т-о -- С-и-м-о-н...
     Звуки стали удаляться. Он потерял трубу из вида -- она свернула в
поперечный коридор. Пиркс резко оттолкнулся от стены, влетел в коридор
и сквозь облако пыли разглядел колено и глухой конец трубы, заделанный
ржавой заглушкой. Труба кончалась тут -- она не шла в рубку. Значит..,
значит, это с кормы? Но... там... никого нет...
     -- П-р-а-т-т -- в -- ш-е-с-т-о-м -- в  --  п-о-с-л-е-д-н-е-м...--
звенела труба.
     Пиркс, словно летучая мышь,  висел  под  потолком,  вцепившись  в
трубу согнутыми пальцами. Кровь стучала в висках. После короткой паузы
снова послышались удары:
     --...б-а-л-л-о-н-е -- о-с-т-а-л-о-с-ь -- т-р-и-д-ц-а-т-ь  --  д-о
-- н-у-л-я...
     Три удара.
     -- М-о-м-с-с-е-н -- о-т-з-о-в-и-с-ь -- М-о-м-с-с-е-н...
     Пиркс огляделся. Было совсем тихо,  только  заслонка  вентилятора
хлопала за поворотом под порывами ветра, и  выдуваемый  мусор,  лениво
кружась, тянулся вверх, отбрасывая тени на потолок, словно там  целыми
роями носились большие нескладные  ночные  бабочки.  Вдруг  посыпались
стремительные удары:
     -- П-р-а-т-т -- П-р-а-т-т -- П-р-а-т-т -- М-о-м-с-с-е-н -- н-е --
о-т-в-е-ч-а-е-т -- в -- с-е-д-ь-м-о-м -- е-с-т-ь -- к-и-с-л-о-р-о-д --
м-о-ж-е-ш-ь -- л-и -- п-р-о-й-т-и -- п-р-и-е-м...
     Пауза. Свет ламп не менялся, мусор  и  пыль  медленно  кружились.
Пиркс хотел отпустить трубу, но не мог -- ждал. Труба зазвучала:
     -- С-и-м-о-н -- М-о-м-с-с-е-н-у -- П-р-а-т-т -- в --  ш-е-с-т-о-м
--  з-а  --  п-е-р-е-б-о-р-к-о-й  --  с  --    п-о-с-л-е-д-н-и-м    --
б-а-л-л-о-н-о-м -- М-о-м-с-с-е-н -- о-т-з-о-в-и-с-ь -- М-о-м-с-с-е-н...
     Последний тяжелый удар. Труба  долго  вибрировала.  Пауза.  Потом
несколько непонятных ударов и быстрая дробь:
     -- С-л-а-б-о -- д-о-х-о-д-и-т -- с-л-а-б-о -- д-о-х-о-д-и-т...
     Тишина.
     -- П-р-а-т-т -- о-т-з-о-в-и-с-ь -- П-р-а-т-т -- п-р-и-е-м...
     Труба дрогнула. Словно совсем издалека доходили отрывистые удары.
     Три точки, три тире, три точки -- SOS. Каждый следующий удар  был
слабее. Еще два тире, еще одно. И протяжный  замирающий  звук,  словно
кто-то скреб или царапал трубу. Это можно было услышать  лишь в  такой
абсолютной тишине.
     Пиркс  оттолкнулся  и  головой  вперед  полетел  вдоль  трубы  --
сворачивал вслед  за  ней,  поднимался,  опускался,  рассекая  головой
воздух. Открытая шахта. Наклонный спуск.  Сужающиеся  коридоры.  Одни,
вторые, третьи ворота грузовых отсеков. Стало темнее.  Боясь  потерять
трубу, он скользил  по  ней  пальцами  --  черная  затвердевшая  грязь
обдирала ладони. Палубы остались позади, он находился в помещении  без
полов  и  потолков,  отделяющем  внешнюю  оболочку  от  трюмов;  между
поперечными балками темнели распухшие  тела  резервных  баков,  сверху
кое-где пробивались пыльные полосы света. Он посмотрел вверх и  увидел
в черной шахте две цепочки ламп, свет которых казался рыжим  от  пыли,
тянувшейся за Пирксом  длинным  облаком  как  дым  невидимого  пожара.
Воздух тут был затхлый, душный, пахло нагретым  железом.  Пиркс  парил
среди еле заметных металлических конструкций, а труба протяжно звенела:
     -- П-р-а-т-т -- о-т-з-о-в-и-с-ь -- П-р-а-т-т...
     Трубопровод разветвлялся. Пиркс зажал руками оба отростка,  чтобы
определить, откуда идет звук, но так и  не  разобрал.  Наугад  свернул
влево. Какой-то люк. Сужающийся, черный как уголь туннель. В конце  --
круг света. Пиркс выскочил из туннеля и оказался в тамбуре реакторной.
     -- Э-т-о -- В-а-й-н -- П-р-а-т-т -- н-е -- о-т-в-е-ч-а-е-т...  --
звенел труба, когда он открывал первые двери. В  лицо  ударил  горячий
воздух. Пиркс поднялся  на  помост.  Выли  компрессоры.  Теплый  ветер
растрепал  ему  волосы.  Он  видел  сбоку  бетонную  стену   реактора;
светились циферблаты, красными каплями дрожали огоньки сигналов.
     -- С-и-м-о-н -- В-а-й-н-у  --  с-л-ы-ш-у  --  М-о-м-с-с-е-н-а  --
п-о-д-о -- м-н-о-й, -- грохотала труба рядом с ним.  Она  выходила  из
стены и дугой спускалась вниз до соединения с главным трубопроводом.
     Перед  развилкой,  раскорячившись,  стоял  Терминус    и    делал
молниеносные движения, будто боролся с невидимым противником.  Полными
горстями он швырял цементное  тесто,  расплющивал  хлопками,  придавал
форму и переходил к следующему отрезку -- тогда наступала пауза. Пиркс
вслушался в ритм его работы. Ходящие шатунами руки выстукивали:
     -- М-о-м-с-с-е-н  --  б-р-о-с-ь  --  ш-л-а-н-г  --  П-р-а-т-т  --
т-е-р-я-е-т -- к-и-с-л-о-р-о-д...
     Терминус застыл с поднятыми руками, повиснув в  воздухе  напротив
собственной,  почти  человеческой  тени.   Его    квадратная    голова
наклонялась то вправо, то влево:  он  проверял  следующее  соединение.
Наклонился. Сложив ладони  совком,  набрал  цемент.  Замахнулся.  Руки
вошли в ритм -- труба задрожала от ударов:
     -- Н-е -- о-т-в-е-ч-а-е-т -- н-е -- о-т-в-е-ч-а-е-т...
     Пиркс перевесил ноги через перила и плавно спустился вниз.
     -- Терминус! -- крикнул он, еще не коснувшись пола.
     -- Слушаю, -- тотчас ответил автомат. Его левый глаз повернулся к
человеку, правый продолжал ходить в орбите, следя за  руками,  которые
облепляли трубу цементом, выбивая:
     -- П-р-а-т-т -- о-т-з-о-в-и-с-ь -- П-р-а-т-т -- п-р-и-е-м...
     -- Терминус! Что ты стучишь?! -- крикнул Пиркс.
     -- Утечка. Четыре десятых рентгена в час. Заделываю места утечек,
-- глухим басом ответил автомат, а его руки одновременно отбивали:
     -- Э-т-о  --  В-а-й-н  --  М-о-м-с-с-е-н  --  о-т-з-о-в-и-с-ь  --
М-о-м-с-с-е-н...
     -- Терминус! -- снова крикнул Пиркс, глядя  то  на  металлическое
лицо со скошенным на него левым глазом, то на мелькающие металлические
ладони.
     -- Слушаю, -- так же монотонно повторил автомат.
     -- Что ты... передаешь морзянкой?
     -- Заделываю утечки, -- ответил низкий голос.
     -- С-и-м-о-н -- В-а-й-н-у -- и -- П-о-т-т-е-р-у -- П-р-а-т-т-а --
н-о-л-ь -- М-о-м-с-с-е-н  --  н-е  --  о-т-в-е-ч-а-е-т...  --  гремело
железо  под  его  мелькающими  руками.   Тяжелое    цементное    тесто
расплющивалось,  стекало,  руки  подхватывали    его,    пришлепывали,
прижимали к закругленной  поверхности.  На  какой-то  момент  поднятые
вверх руки застыли, потом  автомат  наклонился,  набрал  новую  порцию
цемента; посыпалась лавина стремительных ударов:
     -- М-о-м-с-с-е-н  --   М-о-м-с-с-е-н    --    М-о-м-с-с-е-н    --
о-т-з-о-в-и-с-ь -- М-о-м-с-с-е-н -- М-о-м-с-с-е-н -- М-о-м-с-с-е-н  --
М-о-м-с-с-е-н...
     Ритм бешено ускорялся, трубопровод дрожал  и  стонал  под  градом
ударов, это походило на бесконечный крик.
     -- Терминус!  Перестань!  --  Пиркс  бросился  вперед  и  схватил
автомат за покрытые маслом локти -- они выскользнули у  него  из  рук.
Терминус замер, напрягшись. Было слышно только протяжное чавканье помп
за бетонной стеной.
     Корпус автомата лоснился, залитый маслом, -- оно стекало  по  его
столбообразным ногам. Пиркс отступил.
     -- Терминус... -- проговорил он тихо, -- что ты... -- И осекся.
     Металлические ладони с громким лязгом сомкнулись.  Они  потерлись
друг о друга, сдирая остатки присохшего цемента, которые не упали вниз
-- затанцевали в воздухе, расплываясь, как круги дыма.
     -- Что ты... делал? -- спросил Пиркс.
     -- Заделываю   утечки.  Четыре  десятых  рентгена  в  час.  Можно
продолжать?
     -- Ты выстукивал морзянкой. Что ты передавал?
     -- Морзянкой, -- монотонно повторил  автомат  и  добавил:  --  Не
понимаю. Можно заделывать дальше?
     -- Можно,  --   буркнул  Пиркс,  глядя  на  огромные,    медленно
распрямляющиеся руки. -- Да, можно...
     Пиркс ждал. Терминус отвернулся от него. Он  набрал  левой  рукой
цемент и молниеносным движением бросил на стену.  Укрепил,  расплющил,
разгладил -- три удара. Теперь правая рука поспешила к левой, и  труба
забубнила:
     -- П-р-а-т-т -- л-е-ж-и-т -- в -- ш-е-с-т-о-м...
     -- М-о-м-с-с-е-н...
     -- О-т-з-о-в-и-с-ь -- М-о-м-с-с-е-н..,
     -- Где Пратт?! -- дико крикнул Пиркс.
     Терминус, железные руки  которого  мелькали  в  свете  ламп,  как
блестящие полосы, тотчас ответил:
     -- Не знаю.
     Одновременно он выстучал с такой скоростью, что Пиркс едва  успел
разобрать:
     -- П-р-а-т-т -- н-е-о-т-в-е-ч-а-е-т...
     И тут случилось что-то  странное.  На  серию,  отбиваемую  правой
рукой, наложилась другая, гораздо  более  слабая,  --  ее  выстукивали
пальцы левой. Сигналы перемешались,  и  несколько  секунд  трубопровод
дрожал от грома двойных ударов, из которых вынырнула замирающая серия:
     -- М-р-з-н-у-т-р-у-к-и -- н-е-м-г-у -- у-ж...
     -- Терминус... --  одними  губами  прошептал  Пиркс,  отступая  к
металлическим ступеням. Автомат не слышал. Его туловище, лоснящееся от
масла, подрагивало в такт движениям рук.  Даже  не  слушая,  по  одним
отблескам маслянистого металла Пиркс мог прочесть:
     -- М-о-м-с-с-е-н -- о-т-з-о-в-и-с-ь...

     3

     Пиркс лежал на спине. Тьма в его глазах роилась блестками.
     Пратт шел в глубь корабля. Так? У него кончился кислород. Те двое
не могли ничем помочь. А Момссен? Почему он не отвечал? Может, был уже
мертв? Нет, Симон его слышал. Он был  где-то  близко,  за  стеной.  За
стеной? Значит, в помещении Момссена был воздух. Иначе Симон ничего бы
не слышал. Что он слышал? Шаги? Почему они его вызывали? Почему он  не
отвечал?
     Разбитые на  точки  и  тире  голоса  агонии.  Терминус.  Как  это
случилось? Его нашли под грудой обломков на дне  камеры.  Наверное,  в
том месте, где трубопровод выходил наружу.  Заваленный  обломками,  он
мог слышать людей. Почему,  ведь  тяжести  не  было?  Что  мешало  ему
двигаться? Пожалуй, холод.  Автоматы  не  могут  двигаться  при  очень
низкой температуре. Масло застывает в суставах. Жидкость в  гидравлике
замерзает и разрывает  маслопроводы.  Действует  только  металлический
мозг -- только мозг. Он мог слышать и фиксировать  слабеющие  сигналы;
они сохранились в электронных  витках  его  памяти,  словно  это  было
вчера. А сам он ничего не знает? Как так может  быть?  Не  знает,  что
сигналы накладывают отпечаток на ритм его работы? Может, он лжет? Нет,
автоматы не лгут.
     Усталость заливала Пиркса, как черная вода. Может, не  полагалось
это  слушать?  Было  в  этом  что-то  мерзкое  --  наблюдать   агонию,
запечатленную во всех подробностях, следить  за  ее  развитием,  чтобы
потом анализировать каждый сигнал, мольбу  о  кислороде,  крик.  Этого
нельзя делать, если не можешь помочь. Сознание его помутилось,  он  не
знал, о чем думает, но  все  еще  беззвучно  повторял  одними  губами,
словно возражал кому-то:
     -- Нет. Нет. Нет.
     Потом не было уже ничего.
     Очнулся он в полной темноте. Хотел сесть, но пристегнутое ремнями
одеяло не пустило. Он  на  ощупь  управился  с  ремнями,  зажег  свет.
Двигатели работали. Пиркс набросил халат. Несколько раз согнул колени,
оценивая ускорение. Тело весило  больше  ста  килограммов.  Полтора  g
примерно? Ракета меняла курс, он явственно ощущал вибрацию; встроенные
шкафы  протяжно,  предостерегающе  скрипели,  дверцы  одного  из   них
открылись, гневно каркая; все незакрепленные предметы, одежда, ботинки
понемногу перемещались в сторону кормы, словно  объединенные  каким-то
тайным, неожиданно вдохнувшим в них жизнь намерением.
     Пиркс подошел к шкафчику внутренней связи, открыл дверцу.  Внутри
стоял аппарат, похожий на старинный телефон.
     -- Рубка! -- крикнул Пиркс  в  микрофон  и  поморщился  от  звука
собственного голоса -- так болела голова. -- Говорит первый. Что там?
     -- Поправка курса, капитан, -- ответил далекий голос  пилота,  --
нас чуточку снесло.
     -- Сколько?
     -- Ше... семь секунд.
     -- Как реактор? -- нетерпеливо спросил он.
     -- Шестьсот двадцать в кожухе.
     -- А в трюмах?
     -- Бортовые по пятьдесят два, килевые -- сорок семь, кормовые  --
двадцать девять и пятьдесят пять.
     -- Какое отклонение, Мунро?
     -- Семь секунд.
     -- Допустим, -- ответил Пиркс и бросил трубку.
     Пилот,  разумеется,  соврал.  Для  семисекундной   поправки    не
требовалось таких ускорений. Отклонение от курса он оценил в несколько
градусов.
     Дьявольски греются эти трюмы. Что в кормовом? Продукты? Он сел за
письменный стол.
     "Голубая  звезда"  Земля  --  Марс.  Владельцу  корабля.  Реактор
нагревает груз. Нет  спецификации  груза  на  корме.  Прошу  указаний.
Навигатор Пиркс".
     Пиркс еще писал, когда двигатели смолкли и сила тяжести  исчезла,
--  нажав  на  карандаш,  он  вдруг  взлетел  в  воздух.   Нетерпеливо
оттолкнулся  от  потолка,  опять  уселся  в  кресло    и    перечитают
радиограмму. Подумав, разорвал листок и сунул клочки в ящик.
     Сонливость прошла  совершенно,  осталась  только  головная  боль.
Одеваться  не  хотелось:  в  невесомости  это  оборачивалось   сложной
процедурой,  состоящей  из  серии  неуверенных  скачков  и  возни    с
отдельными частями туалета. Пиркс выплыл  из  каюты,  как  был,  --  в
халате поверх пижамы.
     Голубизна  ночного  освещения  скрадывала  плачевное    состояние
внутренней обшивки. В четырех ближайших нишах  зияли  чернотой  выходы
мерно  дышащих  вентиляционных  каналов,  валявшийся  повсюду    мусор
стягивался к ним словно ил, увлекаемый подводным течением.
     Бесконечная тишина заполняла корабль. Вслушиваясь  в  нее,  почти
без движения повиснув перед своей  огромной  тенью,  которая  наискось
лежала на стене, Пиркс прикрыл глаза. Случалось, люди засыпали в таком
положении, а это небезопасно: любой импульс двигателей для маневра мог
швырнуть беззащитное тело на пол  или  потолок.  Пиркс  не  слышал  ни
вентиляторов, ни ударов своего пульса.  Ему  казалось,  ночную  тишину
корабля он может отличить от любой другой. На Земле ощущаются какие-то
границы  тишины,  ее  недолговечность,  краткость;  среди  лунных  гор
человек несет с  собой  собственное  маленькое  молчание,  запертое  в
скафандре, но усиливает каждый скрип ремней,  каждый  хруст  суставов,
даже дыхание и удары пульса.
     Только корабль ночью растворяется в черном ледяном безмолвии.
     Пиркс поднес часы к глазам. Скоро три. "Если так пойдет и  дальше
-- мне конец". Он оттолкнулся от выпуклой переборки и, словно  гасящая
скорость птица, раскинув руки, спланировал на порог  каюты.  Издалека,
будто из железного подземелья, до него долетел еле слышный звук:
     -- Банг-банг-банг...
     Три удара.
     Чертыхнувшись, он  захлопнул  дверь,  снял  халат  и,  не  глядя,
швырнул его в воздух; халат  медленно  вздулся  и,  словно  гротескный
призрак, поплыл вверх. Пиркс погасил свет, лег, накрыл голову подушкой.
     -- Идиот!   Проклятый  железный  идиот!  --    повторял    Пиркс,
зажмурившись и дрожа от непонятной ярости. Но усталость  быстро  взяла
верх: незаметно он снова уснул.
     Пиркс открыл глаза около семи. Еще в полусне поднял руку. Она  не
упала -- тяжести не было. Пиркс оделся. Направляясь в рубку,  невольно
прислушался. Было тихо.
     Перед  дверями  он  задержался.  На  матовых    стеклах    лежали
зеленоватые, словно под водой, отблески радарных экранов.  Внутри  был
полумрак. Плоские полосы дыма плавали перед экранами. Слышалось слабое
треньканье  --  какая-то  земная  музыка,  ее  перебивали  космические
помехи. Пиркс сел  позади  пилота,  ему  не  хотелось  даже  проверять
гравиметрические записи.
     -- Когда включите тягу?
     Пилот был догадлив.
     -- В восемь. Но, если хотите вымыться, капитан, могу дать сейчас.
Разницы никакой.
     -- Э, нет. Пусть уж будет порядок, -- буркнул Пиркс.
     Наступило  молчание,  только  в  динамике  жужжала   однообразная
механическая мелодия. Пиркса опять стало клонить в сон.  Временами  он
погружался в дремоту,  и  тогда  из  тьмы  выползали  большие  зеленые
кошачьи  глаза.  Пиркс  моргал,  глаза  превращались   в    светящиеся
циферблаты; он балансировал на грани яви и сна,  когда  динамик  вдруг
захрипел и произнес:
     -- Говорит   Деймос.  Семь  тридцать.    Передаем    еженедельную
метеоритную сводку для внутренней зоны. Под  влиянием  гравитационного
поля Марса в потоке Драконид, уже  покинувшем  сферу  Пояса,  возникло
краевое завихрение. Сегодня оно будет проходить через секторы 83, 84 и
87. Метеоритная станция Марса оценивает  размеры  облака  в  четыреста
тысяч кубических километров. В связи  с  этим  секторы  83,  84  и  87
объявляются закрытыми для навигации  до  особого  сообщения.  Передаем
состав облака, полученный нами непосредственно с баллистических зондов
Фобоса. По последним данным облако состоит из микрометеоритов  классов
X, XY, Z...
     -- Хорошо, что это нас не касается, -- заметил пилот, -- я только
что позавтракал, представляете, каково сейчас было  бы  давать  полный
ход!
     -- Сколько мы делаем? -- спросил, вставая, Пиркс.
     -- Больше пятидесяти.
     -- Да? Неплохо, -- буркнул Пиркс.
     Он проверил курс, записи  уранографов,  величину  утечки  --  она
держалась на одном уровне -- и пошел в каюткомпанию.  Там  уже  сидели
оба офицера. Пиркс ждал, не заговорит ли кто-нибудь о  ночных  стуках,
но разговор все время  вертелся  вокруг  тиража  лотереи,  которого  с
нетерпением дожидался Симс. Он  рассказывал  о  коллегах  и  знакомых,
которым посчастливилось выиграть.
     Позавтракав, Пиркс направился в  навигаторскую,  чтобы  вычертить
пройденный отрезок пути. Но вскоре он воткнул циркуль в доску, вытащил
из  ящика  судовой  журнал  и  отыскал  состав   последнего    экипажа
"Кориолана".
     "Офицеры:  Вайн  и  Пратт.  Пилоты:  Нолан  и  Поттер.   Механик:
Симон..."  Пиркс  сосредоточенно  вглядывался  в  размашистый   почерк
командира. Потом бросил журнал в ящик,  закончил  чертеж  и,  захватив
рулон, отправился в рубку. Через  полчаса  он  точно  рассчитал  время
прибытия на Марс. На обратном пути заглянул через стеклянную  дверь  в
каюткомпанию. Офицеры играли в шахматы, фельдшер сидел у телевизора  с
электрогрелкой  на  животе.  Пиркс  заперся  в  каюте  и    просмотрел
радиограммы, взятые у пилота. Он  не  заметил,  как  его  сморил  сон.
Несколько раз ему казалось сквозь дремоту, будто включились двигатели,
и он силился проснуться, но не просыпался, а лишь видел  во  сне,  как
встает, идет в рубку, находит ее пустой  и  в  поисках  когонибудь  из
команды начинает  плутать  по  лабиринту  черных  как  уголь  кормовых
коридоров. Очнулся Пиркс за столом, весь  в  поту,  злой,  потому  что
понимал, какая предстоит ночь после стольких часов дневного сна. Когда
под вечер пилот включил двигатели, он  воспользовался  этим  и  принят
горячую  ванну.  Освежившись,    пошел    в    кают-компанию,    выпил
приготовленный радиотехником кофе и по телефону спросил  вахтенного  о
температуре реактора. Она приближалась к тысяче градусов,  но  еще  не
дошла до критической. Около десяти его вызвала рубка: они прошли  мимо
какого-то корабля, который спрашивал,  нет  ли  у  них  врача.  Пиркс,
узнав, что речь идет об остром приступе аппендицита, счел за благо  не
предлагать своего медика, тем более что за ними  в  каких-нибудь  трех
миллионах километров  шел  большой  пассажирский  корабль,  выразивший
готовность застопорить ход и выслать врача.
     День прошел вяло, без  происшествий.  В  одиннадцать  белый  свет
сменился на всех палубах, за  исключением  рубки  и  камеры  реактора,
тлением голубоватых ночных ламп. В каюткомпании чуть ли не до полуночи
горела лампочка над шахматной доской. Там сидел Симс  и  играл  сам  с
собой. Пиркс пошел проверить температуру в донных трюмах и  по  дороге
наткнулся на возвращавшегося от реактора Бомана. Инженер был  настроен
неплохо: утечка не возрастала, охлаждение работало вполне исправно.
     Боман попрощался и оставил Пиркса  в  пустом  холодном  коридоре.
Слабая струя воздуха  тянулась  вверх,  остатки  пропыленной  паутины,
окружавшей вентиляционные окна, беззвучно трепетали. Пиркс долго ходил
по коридору, соединяющему главные трюмы, под  его  сводами,  высокими,
как в церкви.
     Двигатели смолкли за несколько минут до полуночи. С разных концов
корабля  до  него  долетели  резкие  и  приглушенные,  удаляющиеся   и
слабеющие звуки. Это незакрепленные предметы,  продолжая  двигаться  с
ускорением, ударялись о стены, потолки,  полы.  Эхо  ударов  наполнило
вдруг оживший корабль, еще мгновение дрожало в воздухе, потом  угасло,
и снова наступила тишина, подчеркнутая мерным шумом вентиляторов.
     Пиркс вспомнят, что в навигаторской ящик стола покоробился,  и  в
поисках стамески спустился по длинному, узкому,  как  кишка,  коридору
между трюмом левого борта и кабельным туннелем на  склад  --  пожалуй,
самое пыльное место на корабле. Вдобавок пыль, окутавшая его с ног  до
головы, не оседала, и он, едва не  задохнувшись,  ощупью  добрался  до
выхода. Пиркс был  уже  почти  в  центре  корабля,  когда  в  коридоре
раздались  шаги.  Тяжести  не  было  --  идти  мог  только    автомат.
Действительно, звонким шагам сопутствовало хлопанье прилипающих к полу
магнитных присосок. Пиркс подождал, пока в проходе не появился  черный
на фоне далеких ламп силуэт. Терминус шел, неуверенно  раскачиваясь  и
широко размахивая руками.
     -- Эй, Терминус! -- крикнул Пиркс, выходя из тени.
     -- Слушаю.
     Тяжелая фигура остановилась, корпус по инерции наклонился вперед,
качнулся и медленно вернулся в вертикальное положение.
     -- Что ты тут делаешь?
     -- Мыши, -- ответил голос из-за грудного  щита  --  казалось,  из
кольчатого панциря говорит охрипший карлик. -  Мыши  спят  неспокойно.
Просыпаются. Бегают. Хотят пить. Если хотят пить, им надо  дать  воды.
Мыши много пьют, когда высокая температура.
     -- А ты что делаешь? -- спросил Пиркс.
     -- Высокая   температура.  Хожу.  Всегда  хожу,   если    высокая
температура. Воду мышам. Если выпьют и уснут -- хорошо.  Часты  ошибки
из-за высокой температуры. Наблюдаю. Выхожу, возвращаюсь  к  реактору.
Воду мышам...
     -- Ты несешь воду мышам? -- спросил Пиркс.
     -- Да. Терминус.
     -- А где вода?
     Автомат  еще  дважды  повторил  "высокая  температура",  и  снова
казалось, что в нем спрятан человек, потому что Терминус в  недоумении
стал быстро и как-то беспомощно подносить  руки  к  глазам,  объективы
которых задвигались в глазницах, следя за металлическими ладонями.  Он
проговорил:
     -- Нет воды. Терминус.
     -- Где же она? -- настаивал Пиркс.
     Прищурившись, он наблюдают  за  возвышающимся  над  ним  роботом,
который издал несколько нечленораздельных звуков  и  неожиданно  изрек
басом:
     -- За... Забыл.
     Пиркс растерялся -- так  беспомощно  это  прозвучало.  С  минуту,
наверно, он глядел на слегка покачивающийся стальной корпус.
     -- Забыл, да? Иди к реактору. Возвращайся. Слышишь?
     -- Слушаю.
     Терминус заскрежетал, сделал разворот на месте и  стал  удаляться
тем же слишком  твердым,  одеревенелым,  будто  старческим  шагом.  На
повороте  он  споткнулся,  тяжело  взмахнул  руками,    восстанавливая
равновесие, и исчез в боковом проходе. Еще  какое-то  время  слышалось
эхо его шагов.  Пиркс  хотел  вернуться  к  себе,  потом  раздумал  и,
бесшумно плывя над полом, добрался до шестого вентиляционного колодца.
Передвижение  по  колодцам  было  запрещено  даже   при    выключенных
двигателях, но он пренебрег запретом. Сильно оттолкнулся от ограждения
и за десять секунд пролетел семь  этажей,  которые  отделяли  середину
корабля от кормы. В камеру реактора он не  вошел.  В  стене,  примерно
посередине, виднелся длинный засов. Пиркс подплыл к нему, открыл узкие
дверцы. За дверцами было вделанное в  сталь  прямоугольное  оконце  из
свинцового стекла, образующее заднюю стенку клеток с мышами. Благодаря
этому можно было наблюдать за ними, не входя в камеру.
     За стеклом он увидел  грязные  пустые  донца  клеток.  Дальше  за
проволочными сетками, в глубине камеры,  поблескивал  в  свете  высоко
укрепленной  лампы  облитый  водой  корпус  робота.   Автомат    почти
горизонтально висел в воздухе, лениво двигая руками. Его  панцирь  был
покрыт белыми мышами; они рысцой  бегали  по  наплечьям,  по  грудному
щиту, скапливались там, где в углублениях членистого  живота  большими
каплями собралась вода: мыши слизывали ее,  подскакивали,  взлетали  в
воздух. Терминус ловил их, они скользили между его железными пальцами,
их хвостики причудливо закручивались.  Картина  была  странная,  такая
комичная, что Пирксу стало смешно. Терминус совал  пойманных  мышей  в
клетку, его мегалитическое лицо совсем приблизилось к  глазам  Пиркса,
но робот, по-видимому, не заметил его. Еще  две-три  мышки  летали  по
воздуху; Терминус поймал их, запер  клетку  и  исчез  из  поля  зрения
Пиркса, только гигантская тень, словно зацепившись за  муфту  главного
трубопровода, размазанным крестом легла на бетон реактора.
     Пиркс тихо закрыл дверцы, вернулся в каюту, разделся и лег, но не
мог уснуть. Он принялся  за  записки  астронавигатора  Ирвинга;  глаза
горели, словно в них попал песок, голова отяжелела, но спать все равно
не хотелось. Он с тоской подумал, что до утра далеко, накинул халат  и
вышел.
     На  пересечении  главного  коридора  с  бортовым  он  услышал   в
вентиляционном отверстии звуки шагов и приложил ухо к  решетке.  Звук,
искаженный эхом стального колодца, шел  снизу.  Пиркс  оттолкнулся  от
решетки,  с  минуту  плыл  ногами  вперед,   потом    по    ближайшему
вертикальному проходу попал на корму. Шаги зазвучали громче,  замерли,
послышались снова. Автомат  возвращался. Пиркс поджидал его под  самым
потолком высокого в этом месте коридора. В глубине коридора скрежетали
шаги,  потом  звук  исчез.  Пиркс  начал  терять  терпение,  но   шаги
возобновились, из прохода вынырнула  длинная  тень,  и  вслед  за  ней
показался Терминус. Он прошел под Пирксом так близко, что было  слышно
биение его  гидравлического  сердца.  Терминус  сделал  еще  несколько
шагов, остановился и издал протяжное шипение. Потом он качнулся вправо
и влево, будто кланяясь железным стенам, и двинулся дальше. У  темного
входа в  боковой  коридор  робот  снова  остановился.  Заглянул  туда.
Протяжное шипение повторилось. Пиркс поплыл вслед за громадной фигурой.
     -- Ксс, ксс... -- слышал он все отчетливее.
     Терминус  опять  остановился  перед   очередным    вентиляционным
колодцем и попытался просунуть голову через решетку. Потерпев неудачу,
он зашипел,  медленно  распрямился  и  заковылял  дальше.  Пирксу  это
надоело.
     -- Терминус! -- крикнул он.
     Автомат, как раз наклонявшийся, застыл, не окончив движения.
     -- Слушаю, -- сказал он.
     -- Что ты опять тут делаешь?
     Пиркс всматривался в приплюснутую металлическую маску,  хотя  она
не была лицом и по ней нельзя было ничего прочесть.
     -- Ищу... -- ответил Терминус. -- Ищу... кота.
     -- Что?!
     Терминус начал выпрямляться. Он вытягивался  вверх  --  медленно,
чуть поскрипывая суставами, в его движениях чудилось нечто угрожающее;
руки автомата безвольно свисали, словно он забыл о них.
     -- Ищу кота, -- повторил он.
     -- Зачем?!
     Терминус с минуту молчал, застыв, как железная статуя.
     -- Не знаю, -- ответил он тихо, и Пиркс смутился.
     Мертвая тишина, тусклый свет ламп, заржавевшие  рельсы  грузового
пути и закрытые ворота делали коридор похожим на  штольню  заброшенной
шахты.
     -- Хватит, -- сказал наконец Пиркс. -- Возвращайся к  реактору  и
не выходи оттуда. Слышишь?!
     -- Слушаю.
     Терминус повернулся и ушел. Пиркс  остался  один.  Поток  воздуха
миллиметр за миллиметром сносил его, висящего между полом и  потолком,
к открытой пасти вентилятора. Он оттолкнулся ногой от стены, свернул к
подъемнику и помчался вверх, минуя по дороге черные зевы колодцев,  из
которых,  словно  тиканье  огромных  часов,   доносились    слабеющие,
удаляющиеся шаги автомата.

     4

     Пять следующих дней Пиркс был поглощен  математикой.  При  каждом
новом включении реактор грелся все  больше,  а  толку  от  его  работы
становилось все меньше. Боман предполагал, что  нейтронные  отражатели
доживают  свой  век.  Это  подтверждала  и  медленно,  но    неуклонно
возраставшая утечка. Пиркс  проделывал  сложнейшие  расчеты,  стараясь
правильно  дозировать  время  тяги  и  охлаждения.    Когда    реактор
простаивал, Пиркс перебрасывал криоген с бортовых трюмов  в  кормовые,
где стояла настоящая тропическая  жара.  Это  бесконечное  лавирование
требовало терпения -- Пиркс часами просиживал у Вычислителя и  методом
проб и ошибок искал наилучшее решение. В результате они  прошли  сорок
три миллиона километров с ничтожным опозданием. На пятый  день  полета
наперекор пессимистическим предсказаниям  Бомана  они  развили  нужную
скорость. Реактор теперь мог остывать до  самой  посадки  --  выключая
его, Пиркс вздохнул  с  облегчением.  Пилотируя  эту  старую  грузовую
ракету, он видел звезды гораздо реже, чем на Земле. Впрочем, он ими не
интересовался, даже красным, как медяк, диском  Марса  --  он  был  по
горло сыт курсовыми кривыми.
     В последние сутки пути,  поздним  вечером,  когда  темнота,  чуть
разреженная голубыми огнями, будто увеличивала корабль, он вспомнил  о
трюмах, куда до сих пор не заглядывал.
     Пиркс вышел из кают-компании,  где  Симс,  как  всегда,  играл  в
шахматы с Боманом, и на лифте спустился на корму. Он  не  видел  и  не
слышал Терминуса после встречи в коридоре. Пиркс только  заметил,  что
кот куда-то бесследно исчез, словно его никогда не было на корабле.
     В  слабо  освещенных  центральных  помещениях  корабля  с   тихим
шелестом циркулировали воздушные потоки. Когда Пиркс открыл  дверь,  в
зале зажглись лампочки, покрытые толстым слоем пыли. Он обошел трюм из
конца в конец. Среди ящиков, громоздившихся почти до  самого  потолка,
оставался узкий проход. Пиркс проверил натяжение закрепленных  в  полу
стальных лент, которыми стягивались пирамиды груза; он  забыл  закрыть
за собой дверь, и оживший сквозняк  высасывал  из  темных  углов  кучи
опилок, мусора, пакли, которые еле заметно покачивались в воздухе, как
ряска на воде.
     Пиркс вышел в коридор, когда донеслись медленные, мерные удары:
     -- Внимание...
     Три удара.
     С минуту он дрейфовал в  потоке  воздуха,  который  поднимал  его
вверх. Хочешь не хочешь -- приходилось слушать.
     Переговаривались двое. Сигналы были слабые,  будто  люди  берегли
силы. Один часто сбивался, словно забывал  азбуку  Морзе.  Иногда  они
подолгу молчали,  иногда  начинали  выстукивать  одновременно.  Черный
коридор с редкими лампами казался бесконечным, и шумящий в  нем  ветер
будто исходил из бездонной пустоты.
     -- С-и-м-о-н -- с-л-ы-ш-и-ш-ь, --  медленно,  неровно  стучало  в
трубе.
     -- Н-е -- с-л-ы-ш-у -- н-е -- с-л-ы-ш-у...
     Пиркс яростно оттолкнулся от стены и,  сжавшись,  подогнув  ноги,
камнем полетел вниз по слабо освещенным  коридорам.  Тонкая  рыжеватая
пыль вокруг ламп сгущалась, и Пиркс понял, что корма недалеко. Тяжелые
двери реакторной были приоткрыты. Пиркс заглянул туда.
     В  камере  было  холодно.  Компрессоры,  остановленные  на  ночь,
молчали,  и  только  странным,  почти  человеческим  голосом  бормотал
скрытый в бетонной стене трубопровод, когда пузыри  воздуха  пробивали
дорогу в густеющей жидкости.
     Терминус, забрызганный цементом,  работал.  Над  его  качающейся,
словно маятник,  головой  ожесточенно  жужжал  вентилятор.  Пиркс,  не
прикасаясь к ступеням лестницы, спустился вниз.
     Руки автомата слабо позвякивали, свежий слой цемента приглушал их
удары.
     -- Н-е -- с-л-ы-ш-у -- п-р-и-е-м...
     Труба  звенела  все  слабее.  Пиркс  стоял  рядом  с   автоматом.
Членистые сегменты живота, заходившие один за  другой,  когда  автомат
наклонялся, напоминали брюшко насекомого. В стеклянных глазах  дрожали
миниатюрные отражения ламп. Уставившись в эти глаза,  Пиркс  вспомнил,
что он совсем один в этой пустой камере с отвесными стенами.  Терминус
не понимал, что делает, он  был  машиной,  передающей  закрепленные  в
памяти серии звуков, -- ничего больше. Удары все слабели.
     -- С-и-м-о-н -- о-т-з-о-в-и-с-ь, -- с трудом разбирал Пиркс.
     Ритм  распадался.  Пиркс  притронулся  к  трубе  в  полуметре  от
согнувшегося робота. Костяшки пальцев стукнули по металлу; в это время
серия ударов на миг оборвалась. Повинуясь внезапному порыву, не  успев
осознать, насколько дико желание вмешаться в  разговор  давно  ушедших
лет, Пиркс начал быстро выстукивать:
     -- П-о-ч-е-м-у -- М-о-м-с-с-е-н  --  н-е  --  о-т-в-е-ч-а-е-т  --
п-р-и-е-м...
     Почти одновременно с первым его ударом застучал и Терминус. Звуки
слились. Рука автомата замерла, словно услышав стук Пиркса, а когда он
кончил, принялась забивать цемент в щель соединения. Труба зазвенела:
     -- У -- н-е-г-о -- к-о-н-ч-а...
     Пауза. Терминус нагнулся, чтобы зачерпнуть цементного теста.  Что
это  было:  начало  ответа?  Пиркс,  затаив  дыхание,  ждал.  Автомат,
выпрямившись, стремительно бросал  и  трамбовал  цемент,  и  по  трубе
неслись ускоряющиеся удары:
     -- С-и-м-о-н -- э-т-о -- т-ы...
     -- Г-о-в-о-р-и-т   --  С-и-м-о-н  --  н-е  --  я  --  к-т-о    --
г-о-в-о-р-и-л -- к-т-о -- г-о-в-о-р-и-л...
     Пиркс втянул голову в плечи. Удары сыпались, как град:
     -- К-т-о   --  г-о-в-о-р-и-л  --  о-т-з-о-в-и-с-ь  --  к-т-о   --
г-о-в-о-р-и-л -- к-т-о -- г-о-в-о-р-и-л -- я  --  С-и-м-о-н  --  я  --
В-а-й-н -- к-т-о -- г-о-в-о-р-и-л -- о-т-з-о-в-и-с-ь...
     -- Терминус! -- крикнул Пиркс. -- Перестань! Перестань!
     Стук прекратился.  Терминус  выпрямился,  но  его  плечи  и  руки
подергивались, корпус била железная лихорадка, и  по  этим  судорожным
движениям Пиркс продолжал читать:
     -- К-т-о -- г-о-в-о-р-и-л -- к-т-о -- к-т-о...
     -- Перестань!!! -- крикнул он еще раз.
     Он смотрел на автомат сбоку -- тяжелые плечи вздрагивали, и блики
света, отражаясь от панциря, повторяли:
     -- К-т-о -- к-т-о...
     Словно опустошенный бурей эмоций, прошедшей сквозь него,  автомат
одеревенел.  Поднимаясь  над  полом,  он  с  грохотом   стукнулся    о
горизонтальное ответвление трубопровода и повис, будто зацепившись  за
трубу, совершенно недвижно; но, вглядевшись, Пиркс уловил еле заметное
подергивание металлической руки:
     -- К-т-о...
     Пиркс не помнил, как оказался  в  коридоре.  Вентиляторы  шумели.
Пиркс плыл навстречу идущему с верхних палуб потоку  холодного  сухого
воздуха. Светлые круги ламп скользили по его лицу.
     Двери каюты были приоткрыты. На столе горела лампа, отбрасывая на
пол узкие полоски света. Потолок тонул во мраке.
     Кто это был? Кто звал его? Симон? Вайн? Но ведь их не  было!  Они
погибли девятнадцать лет назад!
     Так кто же это? Терминус? Но он чинил трубопровод -- и  не  более
того. Пиркс хорошо знал, что услышит,  если  попытается  расспрашивать
его, болтовню о рентгенах, утечках и цементных  пломбах.  Терминус  не
подозревает,  что  его  рабочие  движения  складываются  в    какой-то
призрачный ритм.
     Одно ясно: запись -- если это запись -- не мертва. Кем бы ни были
эти... голоса, эти сигналы, с ними можно говорить. Если только  хватит
мужества...
     Он оттолкнулся от потолка и неуверенно подплыл к  противоположной
стене.  К  черту!  Ему  хотелось  ходить,  ходить  быстрыми    шагами,
чувствовать свой вес, ударять изо всей силы кулаком по столу! Это,  на
первый взгляд, такое удобное состояние, когда предметы  и  собственное
тело превращаются в невесомые тени,  оборачивалось  кошмаром.  Все,  к
чему он прикасался, отодвигалось, отплывало, -- неустойчивое, лишенное
опоры, становилось надутой пустотой, видимостью, сном...
     Сном?
     Погоди. Если мне кто-то снится и я задаю ему вопрос, то, пока мне
не  ответят,  я  не  знаю  ответа.  А  ведь  приснившийся  человек  не
существует за пределами моего мозга, он лишь временно обособленная его
часть. Каждый раздваивается почти ежедневно, вернее,  еженощно,  давая
мимолетно возникающим в мозгу псевдоиндивидуальностям жизнь. Существам
вымышленным или существующим  на  самом  деле.  Разве  не  снятся  нам
зачастую мертвые? Разве не разговариваем мы с ними?
     Мертвые...
     Неужели Терминус?..
     Неосознанно кружа по каюте, проплывая от одной  стены  к  другой,
Пиркс добрался до дверей и ухватился за  них.  Ему  был  виден  темный
отрезок коридора с падающей во тьму полосой света.
     Вернуться туда?
     Вернуться -- и не спрашивать?
     Это какое-то  физическое  явление,  более  сложное,  чем  обычная
запись: автомат -- не прибор для фиксирования звуков. В  нем  возникла
запись,  наделенная   некоторой    самостоятельностью,    способностью
изменяться. Запись, которой -- как это  ни  странно  звучит  --  можно
задать вопросы и узнать... все! Узнать о судьбе Симона, Нолана, Потера
и об этом непонятном, пугающем молчании командира...
     Можно ли представить себе какое-нибудь другое объяснение?
     Пожалуй, нет.
     Пиркс был уверен в этом и все же не двинулся с места, словно ждал
чего-то. В конце  концов  нет  ничего,  кроме  движения  токов  внутри
железного ящика. Никого живого, ни одного; там нет людей, гибнущих  во
тьме разбитого корабля. Наверняка никого!
     Выстукивать вопросы под стеклянным взглядом  Терминуса?  Но  ведь
они не станут по порядку рассказывать свою историю, они  начнут  звать
его, просить кислорода, молить о спасении! Что ответить?  Что  они  не
существуют? Что они "пceвдоиндивидуальности",  изолированные  островки
электронного мозга, его бред? Что их страх -- только имитация  страха,
а их агония, повторяющаяся каждую ночь,  стоит  не  больше  заигранной
пластинки? Он не мог забыть вызванный его вопросом стремительный взрыв
ударов -- крик, которым они, полные изумления и внезапно  проснувшейся
надежды, призывали его, -- эту  бесконечную,  настойчивую,  торопливую
мольбу: "Отзовись!  Кто  говорил?  Отзовись!"  Он  еще  чувствовал  на
кончиках пальцев отчаяние и неистовство этих ударов.
     Они не существуют? А кто же его звал, кто молил о помощи?  И  что
изменится, если специалисты скажут, что за этими криками  нет  ничего,
кроме циркуляции зарядов и колебаний, возбужденных резонансом пластин?
     Пиркс сел за стол. Выдвинул ящик. Яростно придавил вздыбившиеся с
шелестом бумаги, достал ту,  которую  искал,  положил  перед  собой  и
старательно разгладил, чтобы она  не  взлетела  от  дыхания.  Одну  за
другой он стал заполнять печатные рубрики:

          Модель:           AST-PM-105/0044
          Тип:              Универсальный, ремонтный
          Название:         Терминус
          Род повреждения:  Распад функций
          Выводы:

     Пиркс задумался. Он приближал перо к бумаге и опять  отводил.  Он
размышлял о невиновности машин, которых человек  наделил  способностью
мыслить и тем самым сделал их соучастниками своих сумасбродств. О том,
что легенда о Големе,  машине,  взбунтовавшейся  и  восставшей  против
человека, -- ложь, придуманная, чтобы люди, которые отвечают  за  все,
могли эту ответственность с себя сбросить.

          Выводы:           Сдать на слом.

     И  внизу  страницы,  не  дрогнув  ни  одним  мускулом  лица,   он
подписался:

                         Первый пилот Пиркс.





     Станислав Лем.
     Испытание


     -- Курсант Пиркс!
     Голос Ослиного Лужка  заставил  его  очнуться.  Он  как  раз
представил себе, что в часовом кармашке старых гражданских  брюк,
спрятанных  на  дне  шкафа,  завалялась  двухкроновая    монетка.
Серебряная, звенящая, забытая. Еще минуту назад  он  точно  знал,
что там ничего нет -- разве что старая почтовая  квитанция,--  но
постепенно уверил себя, что  монета  там  могла  быть,  и,  когда
Ослиный Лужок назвал его имя, он уже в  этом  не  сомневался.  Он
прямо-таки осязал  ее  округлость  и  видел,  как  она  распирает
кармашек. Можно сходить в кино, и полкроны еще останется. А  если
только на хронику, останется полторы; крону он отложил бы,  а  на
остальное сыграл бы на автоматах. А вдруг  автомат  заест,  и  он
начнет без конца сыпать  монеты  прямо  в  протянутую  ладонь  --
только  успевай  рассовывать  по  карманам  и  опять  подставлять
руку... случилось  же  такое  со  Смигой!  Он  уже  сгибался  под
тяжестью неожиданно привалившего  к  нему  богатства,  когда  его
вызвал Ослиный Лужок.
     Преподаватель, заложив, как обычно, руки за спину и опираясь
на здоровую ногу, спросил:
     -- Курсант Пиркс, что бы вы сделали, если  бы  в  патрульном
полете встретили инопланетный корабль?
     -- Я  бы  приблизился,--  проговорил  он  глухим,  почему-то
огрубевшим голосом.
     Аудитория замерла. Это обещало быть поинтереснее лекции.
     -- Очень хорошо,-- отечески подбодрил его Ослиный Лужок.-- И
что же дальше?
     -- Я бы затормозил,-- выпалил курсант Пиркc,  чувствуя,  что
вышел далеко за переднюю линию  своих  познаний.  Он  лихорадочно
искал в опустевшей вдруг голове какие-то параграфы  "Поведения  в
Пространстве". Ему казалось, что он в жизни туда  не  заглядывал.
Он скромно потупил глаза и увидел, что Смига что-то шепчет одними
губами. Он угадал подсказку и повторил ее вслух, прежде чем смысл
сказанного дошел до него:
     -- Я бы им представился.
     Весь курс застонал от смеха.  Даже  Ослиный  Лужок  не  смог
удержаться. Однако серьезность очень скоро вернулась к нему.
     -- Курсант Пиркc, завтра зайдете ко мне с бортовым журналом.
Курсант Берет!
     Пиркc сел так осторожно, точно стул был из  стекла,  еще  не
совсем остывшего. Он даже не очень-то обижался на Смигу --  такой
уж он был, Смига, не мог пропустить удачной оказии. Он не  слышал
ни слова из того,  что  говорил  Берст,--  тот  чертил  на  доске
кривые,  а  Ослиный  Лужок,  как   обычно,    приглушал    ответы
электронного Вычислителя,  так  что  отвечавший  в  конце  концов
запутывался  в  расчетах.  Устав  разрешал  прибегать  к   помощи
Вычислителя, но у Ослиного Лужка была собственная теория на  этот
счет: "Вычислитель -- тот же человек,--  говорил  он,--  и  может
оплошать". Пиркc и на Ослиного Лужка не обижался. Он вообще ни на
кого не обижался. Почти никогда. Пять минут спустя он  уже  стоял
перед магазином на улице Диерхоф  и  разглядывал  выставленные  в
витрине газовые пистолеты. Из них можно было  стрелять  холостыми
зарядами -- пулевыми и  газовыми,  полный  комплект  шесть  крон,
вместе с сотней патронов. Понятно, на Диерхоф он тоже был  только
в мечтах.
     После звонка курсанты двинулись к выходу,-- но без  крика  и
топота, как первый или второй курс; в конце  концов  они  уже  не
дети! Чуть ли не половина курса пошла в столовую -- есть там пока
было нечего, зато можно было встретить новую официантку. Говорят,
хорошенькая.  Пиркс  медленно  спускался  по   лестнице,    минуя
остекленные стеллажи, заставленные звездными глобусами, и надежда
на то, что в кармашке действительно есть монета, таяла  с  каждым
шагом. На последней ступеньке он  уже  точно  знал,  что  ее  там
никогда не было.
     У арки ворот стояли Берст, Смига  и  Паярц,  с  которым  они
полгода сидели за  одним  столом  на  космодезии.  Он  еще  тогда
замазал тушью все звезды в атласе Пиркса.
     -- У тебя завтра пробный полет,-- сказал Берст, когда  Пиркc
поравнялся с ними.
     -- Порядок,-- отозвался он флегматично. Его  так  просто  не
разыграешь.
     -- Не веришь -- прочти! --  Берст  ткнул  пальцем  в  стекло
доски приказов.
     Пиркс хотел пройти дальше, но  голова  повернулась  сама.  В
списке было только три имени. "Курсант  Пиркс",--  значилось  там
черным по белому, в самом верху.
     Несколько мгновений он ничего не видел.
     Потом откуда-то издалека услышал собственный голос:
     -- Ну так что? Я же сказал -- порядок.
     Дорожка вела между клумбами. В этом году тут было  множество
незабудок,  искусно  высаженных  в  виде  приземляющейся  ракеты.
Лютики изображали выхлопной огонь, но они уже отцвели.  Пиркс  не
видел ни клумб, ни дорожки,  ни  незабудок,  ни  Ослиного  Лужка,
поспешным шагом вышедшего из  бокового  флигеля  Института,  чуть
было не налетел на него в воротах и отдал честь перед  самым  его
носом.
     -- А, Пиркс!  --  сказал  Осиный  Лужок.--  Вы  ведь  завтра
летите? Хорошей тяги! Может, вам посчастливится встретить тех  --
инопланетян.
     Здание общежития находилось напротив, в парке,  за  большими
плакучими ивами. Оно стояло у пруда, и каменные колонны  бокового
крыла высились над самой водой. Кто-то  пустил  слух,  будто  эти
колонны  привезены  прямо  с  Луны,--  вздор,  разумеется,--   но
первокурсники со священным трепетом вырезали на  них  инициалы  и
даты. Где-то там было и имя Пиркса --  он  усердно  выдолбил  его
четыре года назад.
     В своей комнате -- такой маленькой, что он жил в ней один,--
он долго не мог решить, стоит ли открывать шкаф. Он точно помнил,
где  лежат  старые  брюки.  Их  запрещалось  оставлять  у   себя,
потому-то он их  и  оставил.  Ну,  какой  еще  от  них  прок?  Он
зажмурился, присел на корточки, через  приоткрытую  дверцу  сунул
руку вовнутрь -- и ощупал кармашек. Ну конечно, он  так  и  знал.
Там ничего не было.

     Он стоял в ненадутом комбинезоне на  стальном  помосте,  под
самой крышей ангара, цепляясь локтем за трос,  протянутый  вместо
поручней: обе руки у него были заняты. В одной он держал бортовой
журнал, в другой -- шпаргалку. Шпаргалку  одолжил  ему  Смига  --
говорили, что с ней летал весь  курс.  Неясно,  правда,  как  она
возвращалась  обратно,  ведь  после  первого   пробного    полета
курсантов сразу же отправляли на север, на  Базу,  и  зубрежка  к
выпускным  экзаменам  шла уже там.  Но,   видно,    как-то    она
возвращалась,-- может, ее сбрасывали на  парашюте?  Конечно,  это
была только шутка.
     Он стоял на пружинящей стальной  доске,  над  сорокаметровой
бездной,  и  коротал  время,  пробуя  угадать,  будут   ли    его
обыскивать,-- это, увы,  случалось.  В  пробные  полеты  курсанты
брали самые неожиданные и строжайше запрещенные вещи: от  плоских
фляжек с водкой и  жевательного  табака  до  фотографий  знакомых
девушек. Не говоря уж, само  собой,  о  шпаргалках.  Пиркс  долго
искал на себе место, где бы ее спрятать. Он перепрятывал  се  раз
пятнадцать -- в ботинок под пятку, между двумя носками,  за  край
ботинка, во внутренний карман комбинезона, в  маленький  звездный
атлас -- карманные  брать  разрешалось;  подошел  бы  футляр  для
очков, но, во-первых, футляр понадобился бы громадный, во-вторых,
он не носил очков. Чуть позже он сообразил. что в очках его бы не
приняли в Институт.
     Итак,  он  стоял  на  стальном  помосте  в  ожидании   обоих
инструкторов и Шефа, а те почему-то опаздывали,  хотя  старт  был
назначен  на  девятнадцать  сорок,  а   часы    уже    показывали
девятнадцать двадцать семь. Будь у  него  кусочек  пластыря,  он,
пожалуй, прилепил бы шпаргалку  под  мышкой.  Говорят,  коротышка
Джеркес так и сделал, а  когда  инструктор  дотронулся  до  него,
запищал, что, дескать, боится щекотки,-- и проскочил. Но Пиркс не
был похож на человека, который боится щекотки. Он это знал  и  не
обманывался на свой счет. Поэтому он просто  держал  шпаргалку  в
правой руке; потом, вспомнив, что придется здороваться за руку со
всей троицей, переложил шпаргалку в левую,  а  бортжурнал  --  из
левой в правую. Манипулируя таким образом, он незаметно привел  в
движение стальной помост -- тот уже раскачивался, как трамплин. И
тут он услышал шаги. Идущих он увидел  не  сразу  --  под  крышей
ангара было темно.
     Явились  все  трое,  как  обычно  ради  такой  оказии  --  в
мундирах, стройные и подтянутые,  особенно  Шеф.  А  на  нем,  на
курсанте  Пирксе,  был  комбинезон,  который  даже  без   воздуха
выглядел  как  двадцать  сложенных  вместе  доспехов   регбийного
игрока, к тому же по обе стороны высокого ворота свисали  разъемы
кабелей ближней и  дальней  радиосвязи,  на  шее  болтался  шланг
кислородного аппарата с  вентилем  на  конце,  в  спину  врезался
резервный баллон, в двойном противопотном белье  было  дьявольски
жарко, но пуще всего его донимало устройство, благодаря  которому
в полете не надо отлучаться по нужде (впрочем,  в  ракете  первой
ступени,  служившей  для  пробных  полетов,  отлучиться  было  бы
некуда).
     Помост вдруг начал подпрыгивать. Кто-то шел сзади -- это был
Берст, в таком же комбинезоне;  он  четко  отдал  честь  рукой  в
огромной перчатке и остановился  так  близко  от  Пиркса,  словно
всерьез решил спихнуть его вниз.
     Когда начальство двинулось наконец вперед,  Пиркс  удивленно
спросил:
     -- Ты тоже летишь? Тебя же не было в списке.
     -- Брендан заболел. Я за него,-- ответил Берст.
     Пирксу стало как-то не по себе.  В  конце  концов  это  была
редкая, прямо-таки единственная возможность хотя бы на  миллиметр
подняться к недосягаемым  высотам,  на  которых  пребывал  Берст,
словно бы вовсе о том не заботясь. У  них  на  курсе  он  был  не
только самым способным -- с этим Пиркс еще примирился бы, он даже
питал уважение к математическим талантам Берста, с  тех  пор  как
имел случай наблюдать его  мужественный  поединок  с  электронным
Вычислителем: Берст стал отставать  лишь  при  извлечении  корней
четвертой степени; мало того, что он был из состоятельной семьи и
не имел нужды предаваться мечтам о монетах, завалявшихся в старых
штанах,-- но он к тому же  показывал  превосходные  результаты  в
легкой атлетике, прыгал как черт, отлично  танцевал  и,  что  тут
скрывать, был очень хорош  собой,  чего  нельзя  было  сказать  о
Пирксе.
     Они шли по  длинному  помосту  между  решетчатыми  консолями
перекрытия, мимо  выстроенных  в  ряд  ракет,  пока  полумрак  не
сменился солнечным светом: здесь перекрытие было  уже  раздвинуто
на  протяжении  двухсот  метров.  Над  огромными  бетонированными
воронками, которые вбирали  в  себя  и  отводили  пламя  выхлопа,
высились рядом две конусообразных громадины -- во всяком  случае,
Пирксу они показались громадинами: сорок восемь метров в высоту и
одиннадцать в диаметре в самом низу, у ускорителей.
     К люкам, уже открытым, были переброшены мостики,  но  проход
загораживали маленькие красные  флажки  на  гибких  флагштоках  и
свинцовых подставках. Пиркс знал, что сам отодвинет флажок, когда
на вопрос, готов ли он выполнить задание,  ответит  "готов",--  и
сделает это впервые в жизни. И тут же им  овладело  предчувствие,
что,  отодвигая  флажок,  он  споткнется  о  трос  и   непременно
растянется  на  помосте,--  такое  случалось.  А  если  с  кем-то
случалось, то с ним случится наверняка: временами  ему  казалось,
что он невезучий. Преподаватели смотрели на это иначе -- дескать,
он ротозей, растяпа, и вечно думает о чем  угодно,  только  не  о
том, о чем полагалось бы думать. И правда, мало что давалось  ему
с таким трудом,  как  слова.  Между  его  поступками  и  мыслями,
облеченными в слова, зияла... не то чтобы пропасть, но, во всяком
случае, какой-то зазор, который осложнял ему жизнь. Преподаватели
не  догадывались  о  том,  что  Пиркс  мечтатель.  Об  этом    не
догадывался никто. Считалось, что он вообще ни о чем не думает. А
это было не так.
     Краешком глаза он увидел, что Берст уже стоит, как положено,
в одном шаге от переброшенного к люку ракеты мостика, вытянувшись
по  стойке  "смирно"  и  прижав  руки  к   ненадутым    резиновым
сочленениям комбинезона.
     Он подумал, что Берсту к лицу даже этот чудной наряд, словно
сшитый  из  сотни  футбольных  мячей,  и  что  комбинезон  Берста
действительно не надут, тогда как его  собственный  надут  как-то
неравномерно, и поэтому в нем так неудобно ходить, приходится так
широко расставлять ноги. Он  сдвинул  их  как  можно  теснее,  но
каблуки все равно не сходились. Почему же они сходились у Берста?
Непонятно. Впрочем, если бы не Берст, он начисто забыл бы о  том,
что надо встать по стойке "смирно" спиной к ракете, лицом к  трем
людям в мундирах. Сперва они подошли к Берсту --  допустим,  лишь
потому, что тот начинался  на  "Б",  но  и  это  не  было  чистой
случайностью, вернее, было случайностью не в пользу  Пиркса:  ему
всегда приходилось подолгу маяться в ожидании вызова, и он всякий
раз нервничал -- уж если должно случиться что-то плохое, то лучше
бы сразу.
     Он с пятого на десятое слышал, что говорили Берсту,  а  тот,
вытянувшись в струнку, отвечал так быстро, что  Пиркс  ничего  не
понял. Потом они подошли к нему, и,  когда  Шеф  начал  говорить,
Пиркс вдруг вспомнил, что лететь должны были  трое,  а  не  двое,
куда же девался третий? К счастью, он все же услышал слова Шефа и
в последнюю минуту успел выпалить:
     -- Курсант Пиркс к полету готов!
     -- Мда-а...-- протянул Шеф.-- И курсант Пиркс заявляет,  что
здоров телом и духом... гм... в пределах своих возможностей?
     Шеф  любил  украшать    стереотипные    вопросы    подобными
завитушками и мог себе это позволить -- на то он был и Шеф.
     Пиркс подтвердил, что здоров.
     -- На время полета произвожу вас, курсант Пиркс, в пилоты,--
произнес Шеф сакраментальную фразу.-- Задание: вертикальный старт
на половинной мощности ускорителей. Выйти на эллипс  Б-68.  Затем
ввести поправку  для  выхода  на  постоянную  орбиту  с  периодом
обращения 4 часа 26 минут. На орбите  ждать  два  корабля  прямой
связи типа ИО-2. Вероятная зона радарного контакта -- сектор III,
спутник  ПАЛ,  допустимое  отклонение  шесть   угловых    секунд.
Установить радиотелефонную связь с  целью  согласования  маневра.
Маневр: сойти с постоянной орбиты курсом 60  градусов  24  минуты
северной широты,  115  градусов  3  минуты  11  секунд  восточной
долготы.  Начальное  ускорение  2,2  g.  Конечное  ускорение   по
истечении 83 минут -- ноль.  Поддерживая  радиотелефонную  связь,
пилотировать оба ИО-2 в строю треугольником  до  Луны,  выйти  на
временную орбиту в  ее  экваториальной  зоне  согласно  указаниям
Луны-ПЕЛЕНГ, убедиться, что ведомые корабли находятся  на орбите,
сойти с нее и, выбирая ускорение и курс самостоятельно, вернуться
на постоянную орбиту в зоне спутника ПАЛ. Там ожидать  дальнейших
приказаний.
     Курсанты  говорили,  что  скоро  взамен  нынешних  шпаргалок
появятся  электронные  --  электромозги  размером   с    вишневую
косточку; дескать, сунешь их в ухо или под язык, и они  всегда  и
везде подскажут, что хочешь. Но Пиркс в это не верил, полагая  --
вполне основательно,-- что  если что-нибудь  такое  появится,  то
курсанты будут  уже  не  нужны.  Пока  что  ему  пришлось  самому
повторить задание -- и ошибся он только раз,  зато  основательно,
спутав минуты и секунды времени с минутами и  секундами  долготы.
После чего, потный как  мышь  в  своем  противопотном  белье  под
толстой оболочкой комбинезона, стал  ждать  дальнейшего  развития
событий. Повторить-то он повторил, но смысл задания еще не  начал
доходить до него. Единственной застрявшей в голове  мыслью  было:
"Ну и досталось же мне сегодня!"
     В левой руке  он  сжимал  шпаргалку,  правой  протянул  Шефу
бортовой журнал. Устный  пересказ  был  просто  педантством:  все
равно  задание  вручалось  в  письменном  виде,  с    вычерченным
начальным  отрезком  курса.  Шеф  вложил  конверт  с  заданием  в
кармашек, приклеенный к обложке журнала, вернул журнал  Пирксу  и
спросил:
     -- Пилот Пиркс, к старту готовы?
     -- Готов! -- ответил пилот Пиркс. В эту минуту ему  хотелось
лишь одного: очутиться в рулевой  рубке.  Только  бы  расстегнуть
комбинезон, хотя бы у шеи!
     Шеф отступят на шаг.
     -- По  раке-е-там!  --  крикнул  он  великолепным,  стальным
голосом, который, как колокол, перекрыл  глухой,  неустанный  гул
огромного ангара.
     Пиркс развернулся кругом, схватил красный флажок, споткнулся
о трос  ограждения,  в  последний  момент  удержал  равновесие  и
тяжело, словно Голем, вступил на  узенький  мостик.  Он  был  еще
только на середине, когда Берст (сзади  он  все  же  смахивал  на
футбольный мяч) уже входил в свою ракету.
     Пиркс спустил ноги  внутрь,  ухватился  за  толстую  обшивку
люка, съехал по  эластичному  желобу  вниз,  не  притрагиваясь  к
перекладинам ("перекладины -- только  для  умирающих  пилотов",--
говаривал  Ослиный  Лужок),  и  начал   задраивать    люк.    Они
отрабатывали это на тренажерах, а потом на настоящем люке, снятом
с ракеты и установленном посреди  учебного  зала.  Сотни,  тысячи
раз,  до  осточертения  --  левая  рукоятка,  правая    рукоятка,
пол-оборота, проверить  герметичность,  обе  рукоятки  до  конца,
дожать,  проверить  герметичность   под    давлением,    задраить
внутреннюю  крышку  люка,  выдвинуть  противометеоритный   экран,
покинуть  входной  туннель,  запереть  дверцу  кабины,    дожать,
рукоятка, вторая рукоятка, стопор, все.
     Пиркс подумал, что Берст, должно быть,  давно  уже  сидит  в
своем стеклянном колпаке,  тогда  как  он  сам  еще  доворачивает
маховик затвора,-- и тут же вспомнил, что они  ведь  стартуют  не
одновременно, а  с  шестиминутным  интервалом,  так  что  спешить
некуда.  И  все-таки  лучше  заранее  сидеть  на  своем  месте  с
включенным  радиофоном  --  по  крайней  мере  услышишь  команды,
которые отдают Берсту. Интересно, у него-то какое задание?
     Свет в кабине включился автоматически, как только он задраил
наружную крышку люка. Заперев свою лавочку на все засовы,  он  по
маленькому ступеньчатому скату, выстланному шершавым и  в  то  же
время мягким пластиком, перешел на место пилота.
     Бог знает, почему в этих маленьких одноместных ракетах пилот
сидел в большой -- три метра  в  диаметре  --  стеклянной  банке.
Банка эта, хотя и совершенно прозрачная,  была,  конечно,  не  из
стекла и к тому же пружинила  наподобие  толстой,  очень  твердой
резины.  Этот  пузырь,  с   раскладывающимся    креслом    пилота
посередине,  помещался  внутри  самой  рулевой   рубки,    слегка
конусообразной, так что пилот в своем "зубоврачебном кресле" (так
его именовали курсанты) мог свободно  вращаться  по  вертикальной
оси и сквозь прозрачные стенки пузыря, в котором он был заключен,
видел  все  циферблаты,  индикаторы,  передние,  задние,  боковые
экраны, табло обоих вычислителей и астрографа и, наконец,  святая
святых --  траектометр,  на  матовом,  выпуклом  стекле  которого
яркой,  толстой  чертой  обозначался  путь  ракеты   относительно
неподвижных  звезд  в  проекции  Гаррельсбергера.  Элементы  этой
проекции надо было знать наизусть и уметь читать ее по приборам в
любом положении, даже  вися  вверх  ногами.  Слева  и  справа  от
сидящего в кресле пилота располагались  четыре  главные  рукоятки
реактора и рулевых отклоняющих дюз, три аварийные рукоятки, шесть
рычагов  малого  пилотажа,  рычаги  пуска  и   холостого    хода,
регуляторы мощности тяги и  продувки  дюз;  над  самым  полом  --
большое  спицевое   колесо    климатизаторной    и    кислородной
регулировки, рукоятки противопожарного  устройства  и  катапульты
реактора  (на  случай  возникновения  неконтролируемой    ядерной
реакции), тросик с петлей, закрепленной на верхней части шкафчика
с термосами и едой, а под ногами --  тормозные  педали  с  мягким
покрытием и  петлями  в  виде  стремян  и  еще  педаль  аварийной
эвакуации: если на нее нажать (для этого надо было ногой  разбить
ее колпачок), пузырь катапультировался вместе с креслом,  пилотом
и ленточно-кольцевым парашютом.
     Кроме  этой  главной  цели  --  спасения  пилота  в   случае
неустранимой аварии,-- насчитывалось еще не меньше восьми  крайне
важных причин, из-за которых понадобился стеклянный пузырь,  и  в
более благоприятных условиях Пиркс  даже  сумел  бы  одним  духом
перечислить их все, но ни одна из  них  не  казалась  ему  (да  и
другим курсантам) достаточно веской.
     Расположившись как следует, он, с немалым трудом сгибаясь  в
поясе, принялся ввинчивать все  свисавшие  и  торчавшие  из  него
трубки, кабели и провода в разъемы, которыми  ощетинилось  кресло
(причем всякий раз, когда он наклонялся вперед, комбинезон мягкой
булкой упирался  ему  в  живот),  и,  конечно,  перепутал  кабель
радиофона с обогревательным; хорошо еще, что у  них  была  разная
резьба, но ошибку он заметил только тогда, когда пот потек с него
в три ручья; наконец  сжатый  воздух,  шипя,  мгновенно  наполнил
комбинезон,  и  Пиркс  со  вздохом  облегчения  откинулся  назад,
прилаживая руками оба набедренно-наплечных ремня.
     Правый защелкнулся сразу, но левый почему-то не  поддавался.
Ворот, надутый, как автомобильная шина, не  позволял  оглянуться,
он безуспешно  тыкал  вслепую  широкой  застежкой  ремня,--  а  в
наушниках уже заговорили приглушенные голоса:
     --...Пилот Берст на АМУ-18!  Старт  по  радиофону  по  счету
ноль. Внимание -- готов?
     -- Пилот Берст на АМУ-18 готов  к  старту  по  радиофону  по
счету ноль! -- мгновенно отчеканил Берст.
     Пиркс выругался -- и карабин  защелкнулся.  Он  откинулся  в
мягкое кресло, такой обессиленный, словно только что вернулся  из
долгого-долгого, межзвездного рейса.
     -- До старта -- двадцать три... До старта -- двадцать два...
Два...-- бубнило в наушниках.
     Говорят, однажды, услышав громовое "Ноль!",  стартовали  оба
курсанта сразу -- тот, кому полагалось, и другой, ожидавший рядом
своей очереди,-- и вертикальными свечами шли в каких-то  двухстах
метрах друг от друга, рискуя в любое мгновенье столкнуться.  Так,
во всяком случае, рассказывали на курсе. И будто  бы  с  тех  пор
запальный кабель подключают в последний момент, дистанционно, это
делал  сам  комендант  космодрома  из  своей  остекленной  кабины
управления,-- так что весь этот отсчет был просто блефом. Но  как
там на самом деле, никто не знал.
     -- Ноль! -- загремело в наушниках, и одновременно до  Пиркса
донесся приглушенный, протяжный грохот, кресло слегка  задрожало,
чуть сдвинулись с места искорки света в прозрачной оболочке,  под
которой он лежал распростертый, уставившись в потолок -- то  есть
в астрограф, в индикаторы  циркуляции  охлаждения,  тяги  главных
дюз, вспомогательных дюз, плотности потока  нейтронов,  изотопных
загрязнений  и  еще  восемнадцать  других,  из  которых  половина
следила исключительно за самочувствием ускорителя; дрожь ослабла,
стена глухого грохота прошла где-то рядом и  таяла  там,  вверху,
будто в небе поднимали невидимый занавес; гром уходил все дальше,
как обычно, становясь все больше  похожим  на  отголоски  далекой
грозы; наконец наступила тишина.
     Что-то зашипело, зажужжало -- он даже не  успел  испугаться.
Это  автоматическое  реле   включило    заблокированные    прежде
телеэкраны:  если  рядом    кто-нибудь    стартовал,    объективы
закрывались  снаружи,  чтобы  их  не  повредило  слепящее   пламя
атомного выхлопа.
     Пиркс подумал, что  такие  автоматические  устройства  очень
полезны,-- так он  размышлял  о  том  и  о  сем,  пока  вдруг  не
почувствовал, что волосы встают у него дыбом под выпуклым шлемом.
     "Господи, я же лечу! Я, я сейчас полечу!!!" --  мелькнуло  у
него в голове.
     Он судорожно начал готовить рукоятки к  старту  --  то  есть
дотрагиваться до них в нужном порядке, считая про себя: раз, два,
третья...  а  где  четвертая?  --  потом  эта...  так,  вот  этот
индикатор... и  педаль...  нет,  не  педаль...  ага,  вот  она...
красная рукоятка, зеленая, потом на автомат... так... или красная
после зеленой?!
     -- Пилот Пиркс на АМУ-27! -- прервал его размышления  голос,
ударяющий в самое  ухо.--  Старт  по  радиофону  по  счету  ноль!
Внимание -- готов?
     "Еще нет!"  --  порывалось  что-то  крикнуть  устами  пилота
Пиркса, но он ответил:
     -- Пилот Бе... пилот  Пиркс  на  АМУ-27  готов...  э-э...  к
старту по радиофону по счету ноль!
     Он чуть было не сказал  "пилот  Берст",  потому  что  хорошо
запомнил, как тот отвечал. "Дубина!" -- выругал он себя самого  в
наступившей тишине. Автомат (и почему это у всех автоматов  голос
унтер-офицера?) отрывисто лаял:
     -- До старта шестнадцать... пятнадцать... четырнадцать...
     Пилот Пиркс обливался потом.  Он  силился  вспомнить  что-то
ужасно важное -- он знал, что это  вопрос  жизни  и  смерти,--  и
никак не мог.
     --...до старта шесть... пять... четыре...
     Мокрыми пальцами он стиснул стартовую рукоятку. Хорошо  хоть
шероховатая. Неужели  все  так  потеют?  Наверное,  все...--  тут
наушники рявкнули:
     -- Ноль!!!
     Его рука сама -- совершенно сама -- потянула за рукоятку  и,
доведя ее до середины, застыла.  Пророкотало.  Словно  эластичный
пресс упал ему на грудь и на  голову.  "Ускоритель",--  успел  он
подумать, и в глазах потемнело. Однако не очень сильно и лишь  на
мгновенье. Когда зрение вернулось к нему -- хотя  разлившаяся  по
всему телу тяжесть не отпускала  уже  ни  на  миг,--  экраны,  во
всяком случае те три, что  были  прямо  перед  ним,  бурлили  как
убегающее из миллиона кастрюль молоко.
     "Ага, пробиваю облако",-- догадался он. Теперь  мысли  текли
медленней, как-то сонливо, зато он был совершенно спокоен. Спустя
какое-то время им овладело чувство,  будто  он  --  всего  только
зритель этой,  немного  смешной,  картины:  детина  развалился  в
"зубоврачебном кресле" и ни рукой, ни ногой; облака исчезли, небо
еще отдает синевой, но какой-то  поддельной,  словно  подведенное
тушью, а на нем как будто бы звезды -- или это не звезды?
     Да, это были звезды. Стрелки сновали по потолку, по  стенам,
каждая на свой лад, каждая что-то показывала,  и  за  всеми  надо
следить, а у него только пара глаз. Однако в ответ  на  короткий,
повторяющийся писк в наушниках его левая рука сама -- снова  сама
-- потянула за рукоятку  выбрасывателя  ускорителя.  Сразу  стало
полегче -- скорость 7,1 в секунду, высота 201 километр,  заданная
траектория старта на исходе, ускорение 1,9, можно сесть, и вообще
-- теперь-то все только и начинается!
     Он медленно возвращался  в  сидячее  положение,  нажимая  на
подлокотники и поднимая тем самым спинку кресла,-- и вдруг застыл
в ужасе.
     -- Где шпаргалка?!
     Это и была та невероятно важная вещь, которую  он  никак  не
мог вспомнить. Он обшаривал глазами пол, словно вокруг и в помине
не  было  полчищ  подмигивающих  со  всех  сторон    индикаторов.
Шпаргалка валялась под самым  креслом,--  он  наклонился,  ремни,
разумеется, не пустили, времени уже не было, и с таким  чувством,
словно он стоит на самом верху высоченной башни и валится  вместе
с ней в пропасть,  он  достал  из  наколенного  кармана  бортовой
журнал и вынул из конверта задание. Ничего не понять --  где  же,
черт  подери,  орбита  Б-68?  Ага,  вот  эта!  --  он  глянул  на
траектометр и начал входить в поворот. Даже странно --  пока  все
шло как надо.
     На  эллипсе  Вычислитель  благосклонно  выдал  данные    для
поправки, он опять маневрировал, соскочил с орбиты, слишком резко
притормозил, в течение десяти секунд ускорение достигало  3g,  но
ему это было хоть бы что, физически он был очень крепок ("будь  у
тебя мозги как бицепсы,-- говаривал  Ослиный  Лужок,--  из  тебя,
глядишь, и получился бы толк"); с поправкой вышел  на  постоянную
орбиту, по радиофону сообщил данные Вычислителю,  тот  ничего  не
ответил, на его табло проплывали синусоиды холостого хода,  Пиркс
прорычал данные еще раз --  ну  конечно,  забыл  переключиться,--
переключил радиофон, и на табло выскочила мерцающая  вертикальная
линия, а все окошечки  дружно  показывали  одни  единицы.  "Я  на
орбите!" -- обрадовался он. Да, но период обращения -- 4 часа  29
минут, а надо -- 4 и 26. Теперь он уже совершенно  не  соображал,
допустимо такое отклонение или  нет.  Он  напрягал  память,  даже
подумал, не отстегнуть ли ремни,--  шпаргалка  лежала  под  самым
креслом, но черт его знает, может, в ней этого и нет,--  и  вдруг
вспомнил, что говорил им на лекциях Кааль: "Орбиты рассчитываются
с погрешностью 0,3 процента"; на  всякий  случай  ввел  данные  в
Вычислитель:  погрешность  была  в  норме.  "Ну,  более-менее",--
сказал он себе и лишь теперь осмотрелся по-настоящему.
     Сила тяжести исчезла, но он был привязан к креслу на совесть
и только ощущал необычайную  легкость.  Передний  экран:  звезды,
звезды и белесо-бурая полоска в  самом  низу,  боковой  экран  --
ничего, лишь чернота и звезды.  Нижний  экран  --  ага!  Пиркс  с
любопытством разглядывал Землю: он мчался над ней  на  высоте  от
700 до 2400 километров на разных участках орбиты  --  Земля  была
огромная,  заполняла  целый  экран,  он  как  раз  пролетал   над
Гренландией -- ведь это Гренландия? --  пока  он  соображал,  что
это, под ним была уже Северная  Канада.  Вокруг  полюса  сверкали
снега, океан  был  фиолетово-черный,  выпуклый,  гладкий,  словно
отлитый из металла, облаков удивительно мало, точно  по  выпуклой
поверхности кое-где расплескали жидкую кашицу. Пиркс взглянул  на
часы.
     Он летел уже одиннадцать минут.
     Теперь надо было поймать позывные ПАЛа и, проходя через  его
зону, следить за радаром. Как называются те два корабля? РО? Нет,
ИО,-- а номера? Он заглянул в листок  с  заданием,  сунул  его  в
карман вместе с бортовым журналом и шевельнул ручку  настройки  у
себя на груди. Эфир заполняло попискиванье и  потрескиванье,  ПАЛ
-- какой у него код? Ага, Морзе,-- он напрягал  слух,  поглядывал
на экраны, Земля неторопливо вращалась  под  ним,  звезды  быстро
проплывали в экранах, а ПАЛ куда-то запропастился  --  не  видать
его, не слыхать.
     Вдруг он услышал жужжание.
     "ПАЛ? -- подумал он и тут же отбросил эту мысль.-- Глупости,
спутники не жужжат. А что тогда жужжит?"
     "Ничего не жужжит,-- ответил он сам себе.-- Так что же это?"
     Авария?
     В общем-то он даже не  испугался.  Что  еще  за  авария  при
выключенном двигателе? Жестянка разваливается сама по  себе,  что
ли?  А  может,  короткое  замыкание?  Замыкание!  Господи   Боже!
Инструкция на случай  пожара  111-А:  "Пожар  в  пространстве  на
орбите", параграф... а, чтоб им всем! -- все жужжит и жужжит,  он
едва различал попискиванье далеких сигналов.
     "Ну прямо как муха в стакане",-- вконец ошалев, подумал  он,
перебегая глазами от индикатора  к  индикатору,--  и  тут  он  ее
увидел.
     Это была муха-гигант, черная, с зеленоватым отливом, из  тех
омерзительных мух, что, кажется, созданы  лишь  для  того,  чтобы
отравлять людям жизнь, настырная, наглая,  дурацкая  и  в  то  же
время шустрая муха; она каким-то чудом (а как же еще?)  забралась
в ракету и теперь летала  снаружи  стеклянного  пузыря,  жужжащим
комочком тычась в светящиеся циферблаты.
     Пролетая  над  Вычислителем,  в  наушниках  она  гудела  как
четырехмоторный самолет:  там,  над  верхней  рамой  Вычислителя,
помещался  еще  один  микрофон,  резервный,   им    можно    было
пользоваться  без  ларингофона,  встав  с  кресла,  когда  кабели
внутренней  связи  отключены.  Зачем?  На  всякий  случай.  Таких
устройств было множество.
     Он проклинал этот микрофон -- боялся, что  не  услышит  ПАЛ.
Муха, точно ей было этого мало, начала  расширять  зону  облетов.
Несколько минут, не меньше, он невольно  водил  за  ней  глазами,
пока наконец не сказал себе строго, что плевать ему на эту муху.
     Жаль, нельзя подсыпать туда какого-нибудь дуста.
     -- Хватит!
     В  наушниках  зажужжало  так,  что  он    скривился.    Муха
прохаживалась по Вычислителю. Стало тихо -- она чистила крылышки.
Что за мерзкая тварь!
     В наушниках возник ритмичный, далекий писк: три точки, тире,
две точки, два тире, три точки, тире -- ПАЛ.
     "Ну, а теперь надо глядеть в оба!" -- сказал  он  себе,  еще
немного приподнял кресло, чтобы видеть три экрана сразу, еще  раз
проследил  за  вращением  фосфоресцирующего  поискового  луча  на
экране радара и стал ждать. На радаре ничего не было, но по радио
кто-то вызывал:
     -- А-7 Земля-Луна, А-7  Земля-Луна,  сектор  три,  курс  сто
тринадцать, вызывает ПАЛ ПЕЛЕНГ. Дайте пеленг. Прием.
     "Вот незадача, как я теперь услышу мои ИО!" --  встревожился
Пиркс.
     Муха взвыла в наушниках и куда-то пропала. Минуту спустя его
сверху накрыла тень -- словно на лампу уселась летучая мышь.  Это
вернулась муха. Она сновала по стеклянному пузырю,  будто  желала
дознаться, что там такое внутри. Тем временем в эфире становилось
тесно:  он  увидел  ПАЛ  (тот  и  впрямь  походил  на  палицу  --
восьмисотметровый  алюминиевый  цилиндр  со  сферической   шишкой
обсерватории  на  конце);  Пиркс  летел  над  ним   примерно    в
четырехстах километрах  или  чуть  больше  --  и  постепенно  его
обгонял.
     -- ПАЛ  ПЕЛЕНГ  вызывает  А-7  Земля-Луна,  сто  восемьдесят
запятая  четырнадцать,  сто  шесть  запятая  шесть.    Отклонение
возрастает линейно. Конец.
     -- Альбатрос-4 Марс-Земля вызывает ПАЛ-Главный, ПАЛ-Главный,
иду на заправку сектор два, иду на заправку сектор  два,  горючее
на исходе. Прием.
     -- А-7 Земля-Луна вызывает ПАЛ ПЕЛЕНГ...
     Дальше он не расслышал -- все  перекрыло  жужжание.  Наконец
муха затихла.
     -- ПАЛ-Главный Альбатросу-4  Марс-Земля,  заправка  квадрант
семь, Омега-Главная, заправка переносится, Омега-Главная. Конец.
     "Они нарочно тут собрались, чтобы я  ничего  не  услышал",--
подумал Пиркс.
     Противопотное белье плавало на  его  теле.  Муха  с  бешеным
жужжанием кружила "над Вычислителем, словно во что бы то ни стало
хотела догнать собственную тень.
     -- Альбатрос-4 Марс-Земля, Альбатрос-4  Марс-Земля  вызывает
ПАЛ-Главный,  направляюсь  квадрант  семь,  направляюсь  квадрант
семь, прошу вести меня по ближней радиосвязи. Конец.
     Удаляющееся попискиванье радиофона  потонуло  в  нарастающем
жужжании. Потом из него выделились слова:
     -- ИО-2 Земля-Луна, ИО-2 Земля-Луна вызывает АМУ-27, АМУ-27.
Прием.
     "Интересно, кого это он вызывает?" -- подумал Пиркс и  вдруг
подпрыгнул в своих ремнях.
     "АМУ",-- хотел он сказать, но охрипшее горло  не  пропустило
ни звука. В наушниках жужжало. Муха. Он закрыл глаза.
     -- АМУ-27   вызывает  ИО-2  Земля-Луна.  Нахожусь   квадрант
четыре, сектор ПАЛ, включаю позиционные. Прием.
     Он включил позиционные огни  --  два  боковых  красных,  два
зеленых на носу, один голубой сзади -- и ждал. Кроме мухи, ничего
не было слышно.
     -- ИО-2-бис Земля-Луна, ИО-2-бис Земля-Луна, вызываю...
     Снова жужжание.
     "Наверно, меня?" -- подумал он в отчаянии.
     -- АМУ-27 вызывает ИО-2-бис  Земля-Луна,  нахожусь  квадрант
четыре, граничный сектор ПАЛ, все позиционные включены. Прием.
     Теперь оба ИО отозвались одновременно; он  включил  селектор
очередности,  чтобы  приглушить  отозвавшегося  вторым,   но    в
наушниках жужжало по-прежнему. Конечно, муха.
     "Я, наверно,  повешусь",--  подумал  он.  Ему  не  пришло  в
голову, что в невесомости даже такой выход невозможен.
     На экране радара он увидел оба своих корабля: они шли за ним
параллельными курсами в каких-нибудь девяти  километрах  друг  от
друга, то есть в опасной близости; как ведущий, он должен был  их
развести на безопасное расстояние -- 14 километров.  Он  как  раз
уточнял на радаре положение пятнышек, означающих  корабли,  когда
на одно из них уселась муха. Он швырнул в нее  бортжурналом,  тот
не долетел, шлепнулся  о  стекло  пузыря  и,  вместо  того  чтобы
соскользнуть  по  нему,  отскочил  вверх,  ударился   о    крышку
стеклянной банки и принялся свободно порхать -- невесомость! Муха
даже не соизволила отлететь -- она отошла пешком.
     -- АМУ-27 Земля-Луна вызывает ИО-2, ИО-2-бис.  Вас  вижу,  у
вас бортовое сближение. Приказываю перейти на параллельные  курсы
с поправкой ноль запятая ноль один. По завершении маневра перейти
на прием. Конец.
     Пятнышки начали медленно расходиться, может быть, они что-то
ему говорили, но он  уже  слышал  только  муху.  Та  оглушительно
разгуливала по микрофону Вычислителя.  Бросать  в  нее  было  уже
нечем. Бортжурнал парил над ним, мягко шелестя страницами.
     -- ПАЛ-Главный   вызывает  АМУ-27  Земля-Луна.    Освободите
граничный  квадрант,  освободите  граничный  квадрант,   принимаю
транссолнечный. Прием.
     "Вот наглость, транссолнечного еще не хватало --  какое  мне
до него дело?! Преимущество  у  кораблей,  идущих  в  строю!"  --
подумал Пиркс и закричал, вложив в этот крик всю свою  бессильную
ненависть к мухе:
     -- АМУ-27  Земля-Луна  вызывает  ПАЛ-Главный.  Квадранта  не
покидаю,  чихать  я  хотел  на  транссолнечный,  иду   в    строю
треугольником:  АМУ-27,  ИО-2,  ИО-2-бис,  эскадра    Земля-Луна,
ведущий АМУ-27. Конец.
     "Зря  я  насчет  транссолнечного,--  подумал  он.--   Теперь
накинут штрафные очки. Холера их  всех  возьми.  А  за  муху  кто
схлопочет штрафные? Тоже я".
     С этой мухой только ему могло  так  повезти.  Великое  дело,
муха! Он живо вообразил, как покатывались бы  со  смеху  Смига  с
Берстом, узнай они об этой дурацкой  мухе.  В  первый  раз  после
старта он вспомнил о Берсте. Но времени на размышления не было --
ПАЛ все заметнее начинал отставать. Они летели  втроем  уже  пять
минут.
     -- АМУ-27 вызывает ИО-2, ИО-2-бис Земля-Луна. Время двадцать
ноль  семь.  Маневр  выхода  на  параболический  курс  Земля-Луна
начинаем в двадцать ноль десять. Курс сто одиннадцать...--  читал
он с  листка,  который  ему  только  что  удалось,  акробатически
изогнувшись, поймать над головой.  Ведомые  отозвались.  ПАЛ  уже
скрылся из виду, но Пиркс все еще слышал его -- то ли его, то  ли
муху. Вдруг жужжание как бы раздвоилось. Ему захотелось протереть
глаза. Ну да. Их уже было две. Откуда вторая-то вылезла?
     "Теперь они меня доконают",-- спокойно, совершенно  спокойно
подумал он.
     Было даже что-то утешительное в убеждении, что не стоит  уже
стараться, не стоит зря  трепать  нервы  --  они  его  все  равно
угробят. Это продолжалось секунду -- потом он взглянул на часы: о
Господи, именно это время он сам назначил для  начала  маневра  и
даже не взялся еще за рукоятки!
     Но тысячи изнурительных тренировок не  пропали,  как  видно,
даром -- он вслепую, не отрывая глаз от траектометра,  нашел  обе
рукоятки, потянул левую, потом правую. Двигатель глухо отозвался,
что-то зашипело, он почувствовал удар по голове и даже  вскрикнул
от неожиданности. Бортовой журнал корешком врезался ему в лоб  --
под самым козырьком шлема -- и теперь закрывал лицо. Смахнуть его
он не мог -- обе руки были заняты, В наушниках гудели и клокотали
любовные игрища мух на  Вычислителе.  "В  полет  должны  выдавать
револьвер",-- подумал он, чувствуя, как  бортжурнал,  тяжелея  от
перегрузки, расплющивает ему нос.  Он  бешено  мотал  головой  --
только бы  увидеть  траектометр!  Журнал  уже  весил  добрых  три
килограмма; наконец он со стуком упал на пол,-- ну да, было почти
4g. Пиркс сразу же сбросил ускорение до величины, необходимой для
маневрирования, и поставил рукоятки на стопор,-- теперь индикатор
показывал 2g. Неужели мухам это нипочем? Вот именно, нипочем. Они
чувствовали  себя  превосходно.  Так  ему  предстояло  лететь  83
минуты.  Он  посмотрел  на  экран  радара:  оба  ИО  шли  следом,
дистанция  между  ними  и  его  кормой  возросла  километров   до
семидесяти -- потому что несколько секунд ускорение  доходило  до
4g и он выскочил вперед. Не страшно.
     Теперь у него было немного  свободного  времени,  до  самого
конца полета с ускорением, 2g -- не Бог весть что  такое.  Сейчас
он весил сто сорок два кило -- всего лишь. А ведь он, бывало,  по
полчаса просиживал в лабораторной карусели при 4g.
     Конечно, приятного было мало: руки и ноги словно чугунные, а
головой и пошевелить нельзя -- темнеет в глазах.
     Он еще раз проверил  положение  обоих  кораблей  у  себя  за
кормой. Интересно, что теперь делает Берст?  Он  представил  себе
его лицо -- небось хоть в кино  снимай...  Один  подбородок  чего
стоит! Нос прямой, глаза серые, даже  серо-стальные,--  уж  он-то
точно не взял с собой никаких шпаргалок! Впрочем, и ему шпаргалка
пока не понадобилась. Жужжанье в наушниках стало тише -- обе мухи
ползали над его головой  по  стеклянному  верху  банки,  их  тени
задевали  его  лицо,  в  первый  раз  его  даже  передернуло.  Он
посмотрел  вверх  --  черные  мушиные  лапки  на   концах    были
приплюснуты, брюшки отливали в свете ламп металлическим  блеском.
Фу, гадость!
     -- Порыв-8   Марс-Земля  вызывает  Треугольник   Земля-Луна,
квадрант шестнадцать, курс сто одиннадцать запятая  шесть.  Идете
сходящимся со мной  курсом,  схождение  через  одиннадцать  минут
тридцать две секунды, прошу изменить курс. Прием.
     "Ну надо же! -- екнуло у  него  в  груди.--  Лезет,  болван,
напрямик -- видит же, что я в строю!"
     -- АМУ-27, ведущий Треугольник  Земля-Луна  ИО-2,  ИО-2-бис,
вызывает  Порыв-8  Марс-Земля.  Иду  в  строю,  курс  не   меняю,
выполняйте маневр расхождения. Конец.
     Одновременно он искал этого наглеца на радаре -- и нашел!  В
каких-то полутора тысячах километров!
     -- Порыв-8   вызывает  АМУ-27  Земля-Луна,  у  меня  пробита
гравиметрическая   система,    немедленно    выполняйте    маневр
расхождения, точка схождения курсов  сорок  четыре  ноль  восемь,
квадрант Луна четыре, граничная зона. Прием.
     -- АМУ-27  вызывает  Порыв-8  Марс-Земля,  ИО-2,  ИО-  2-бис
Земля-Луна, выполняю маневр расхождения время  двадцать  тридцать
девять, одновременный поворот за ведущим на расстоянии видимости,
отклонение к северу сектор Луна один ноль запятая шесть,  включаю
двигатели малой тяги. Прием.
     Еще продолжая говорить, он включил обе нижние рулевые  дюзы.
Ведомые ответили сразу,  выполнили  поворот,  звезды  проплыли  в
экранах, "Порыв" поблагодарил -- он летел к Луне Главной.  Пиркс,
в неожиданном приливе воодушевления, пожелал ему мягкой  посадки,
это считалось хорошим тоном, тем более что у того была  авария,--
он  видел  его  в  тысяче  километров  от  себя  с    включенными
позиционными огнями,-- потом снова вызвал  свои  ИО,  и  началось
возвращение на прежний курс -- ужас! Известное дело  --  сойти  с
курса легче легкого,  а  вот  поди  отыщи  потом  нужный  отрезок
параболы! Другое ускорение -- он не успевал  вводить  данные,  по
Вычислителю ползали мухи, потом замельтешили  перед  радаром,  их
тени носились по экрану. И откуда  у  этих  тварей  столько  сил?
Прошло добрых двадцать минут, прежде чем  он  вышел  на  заданный
курс.
     "А у Берста, должно быть, дорога как  пылесосом  вычищена,--
подумал Пиркс.-- Впрочем, что  ему!  Он  и  так  управится  одной
левой!"
     Он включил автомат тяги, чтобы на 83 минуте согласно заданию
сбросить ускорение до нуля,-- и тут увидел  такое,  что  насквозь
промокшее противопотное белье показалось ему сшитым изо льда.
     С распределительного щита медленно, по миллиметру,  сползала
белая крышка. Ее, как видно, плохо закрепили, и во  время  рывков
при маневрировании (он действительно  дергал  слишком  уж  резко)
зажимы ослабли. Между тем ускорение все  еще  было  l,7g,  крышка
сползала  медленно,  словно  кто-то  тянул  ее  вниз    невидимой
ниткой,-- и вдруг соскочила, ударилась о стекло колпака  снаружи,
соскользнула по нему и осталась лежать на полу. Заблестели четыре
оголенных медных провода  высокого  напряжения,  а  под  ними  --
предохранители.
     "Ну, и чего я, собственно, перепугался? -- сказал он себе.--
Крышка упала, подумаешь. С крышкой, без крышки, не все ли равно?"
     И все-таки ему было тревожно -- такого случаться не  должно.
Если  слетает  крышка  с  предохранителей,  то  может  и    корма
отвалиться.
     До конца полета с ускорением оставалось всего двадцать  семь
минут, когда он  сообразил,  что  после  выключения  тяги  крышка
станет невесомой и начнет летать по кабине. Пожалуй, еще наделает
бед? Да нет, вряд ли. Слишком легка. Даже стеклышка не  разобьет.
Э-э, обойдется.
     Он поискал взглядом мух,-- гоняясь друг за  дружкой,  жужжа,
мельтеша, они описывали круги вокруг банки, пока не  уселись  под
предохранителями. Он потерял их из виду.
     На экране радара он нашел оба своих ИО -- на заданном курсе.
Передний экран заполнял огромный, вполнеба, лунный диск. Когда-то
они проходили селенографическую практику в кратере Тихо, и  Берст
с помощью обычного переносного теодолита смог вычислить... э-э, к
дьяволу, чего он только не может! Пиркс попытался  отыскать  Луну
Главную на внешнем склоне кратера Архимеда. Она глубоко  зарылась
в скалы и была почти не видна; лишь  по  сигнальным  огням  можно
было бы различить отутюженную посадочную площадку --  разумеется,
ночью, но теперь там светило солнце.  И  хотя  станция  лежала  в
полосе тени от кратера, контраст с ослепительно сверкающим диском
был так резок, что слабые сигнальные огни совершенно терялись.
     Луна выглядела так, словно на нее не ступала нога  человека,
от Лунных Альп на равнину Моря  Дождей  ложились  длинные-длинные
тени. Он вспомнил, как перед полетом на Луну -- всей  группой,  и
летели они простыми пассажирами --  Ослиный  Лужок  попросил  его
проверить, видны ли с Луны звезды седьмой величины, а  он,  осел,
согласился с величайшей готовностью! У него начисто  вылетело  из
головы, что днем с Луны звезд вообще  не  видно:  слишком  слепит
глаза сияние солнца, отраженное от  лунной  поверхности.  Ослиный
Лужок потом еще долго донимал его этими "звездами с Луны". Лунный
диск понемногу распухал на экранах -- в переднем он уже  вытеснял
последние клочки черного неба.
     Странно  --  жужжание  стихло.  Он  глянул  направо  --    и
остолбенел.
     Одна муха сидела на выпуклом боку предохранителя  и  чистила
крылышки, другая с ней заигрывала. В каких-то миллиметрах от  них
блестел кабель.  Изоляция  кончалась  чуть  выше  --  все  четыре
провода, толщиной почти с карандаш, были оголены,  напряжение  не
слишком высокое, 1000 вольт, поэтому и расстояние между ними было
небольшим -- семь миллиметров. Он случайно знал, что семь. Как-то
они разбирали всю проводку, и за то, что он  не  знал  расстояния
между проводами, ассистент наговорил ему всякого. Муха  покончила
с флиртом и теперь ползала по голому  проводу.  Понятно,  это  ей
ничем не грозило. Но если бы ей вздумалось перелезть на другой...
Как видно, это-то ей и вздумалось: она  зажужжала  и  уселась  на
крайнем медном проводе. Как  будто  во  всей  кабине  не  нашлось
другого места! Если ее передние лапки окажутся на одном  проводе,
а задние на другом...
     Ну и что? В худшем случае будет короткое замыкание, впрочем,
муха, пожалуй, не  так  уж  и  велика.  А  даже  если...  что  ж,
закоротит на секунду, предохранитель автоматически выключит  ток,
муха сгорит, автомат опять включит ток, вот и все,-- зато от мухи
он будет избавлен! Как загипнотизированный,  он  смотрел  на  щит
высокого напряжения. И все-таки лучше бы этой твари не пробовать.
Короткое замыкание -- один дьявол знает, чем это может кончиться.
Вроде бы ничем -- но лучше не надо.
     Время: еще восемь минут на постепенно убывающей тяге.  Скоро
конец.  Он  еще  не  перевел  взгляд  с  циферблата,  как  что-то
сверкнуло -- и свет погас. На какую-то треть секунды, не  дольше.
"Муха!"  --  успел  он  подумать,  с  затаенным  дыханием  ожидая
включения автомата. Автомат сработал.
     Свет зажегся, но оранжевый, тусклый, и тут же предохранитель
щелкнул опять.  Темень.  Автомат  снова  включил  ток.  Выключил.
Включил. И так пошло -- без конца. Свет загорался  вполнакала,  в
чем дело? В  мгновенных,  периодически  повторяющихся  проблесках
света он с трудом разглядел: от мухи -- эта тварь втиснулась-таки
между проводами -- остался обугленный трупик, он-то  и  продолжал
соединять провода.
     Нельзя  сказать,  чтобы  он  очень  уж  испугался.  Он   был
неспокоен, да, но разве после  старта  он  успокаивался  хоть  на
минуту? Часы были плохо видны. Табло индикаторов имели автономное
освещение, радар тоже. Тока хватало  ровно  настолько,  чтобы  ни
аварийные  огни,  ни  резервная  цепь  не  включалась,--  но   не
настолько, чтобы было светло. До выключения двигателей оставалось
четыре минуты.
     Ему не приходилось об  этом  заботиться:  редуктор  выключит
двигатель автоматически. Ледяная  струйка  пробежала  у  него  по
спине -- как же выключит, если в сети замыкание?
     Он было засомневался: может, это не та цепь,  а  другая?  --
пока не сообразил,  что  это  главные  предохранители,  Для  всей
ракеты и всех цепей. Но реактор, реактор-то сам по себе?..
     Реактор -- да. Но не  автомат.  Он  ведь  сам  его  включил.
Значит, надо теперь  отключить.  Или  лучше  не  трогать?  Может,
все-таки обойдется?
     Конструкторы не учли, что в кабину может попасть  муха,  что
крышка может сползти и будет замыкание -- да какое!
     Свет мигал не переставая. Что-то надо было делать. Но что?
     Очень просто: переключить главный рубильник  --  сзади,  под
полом. Он отключит главную цепь и подсоединит аварийную. Только и
всего.  Ракета  сконструирована  не  так  уж   бестолково,    все
предусмотрено, и даже с запасом надежности.
     Интересно, а Берст тоже сразу бы до этого додумался? Как  ни
обидно -- пожалуй, да. И даже... но оставалось всего две  минуты!
Он не успеет выполнить маневр! Пиркс рванулся в своих ремнях.  Он
же напрочь забыл о тех!
     Он закрыл глаза и сосредоточился.
     -- АМУ-27 ведущий Земля-Луна вызывает ИО-2, ИО-2-бис. У меня
замыкание  в  рулевой  рубке.  Маневр   выхода    на    временную
стационарную орбиту  над  экваториальной  зоной  Луны  выполню  с
опозданием... э-э... неопределенной продолжительности. Выполняйте
маневр самостоятельно в установленное время. Прием.
     -- ИО-2-бис  ведущему  АМУ-27  Земля-Луна.  Выполняю  маневр
выхода на временную стационарную орбиту над экваториальной  зоной
совместно с ИО-2. У  тебя  девятнадцать  минут  до  Диска.  Желаю
удачи. Конец.
     Едва дослушав, он  отвинтил  кабель  радиофона,  кислородный
шланг, второй кабель, поменьше,-- ремни он отстегнул еще  раньше.
Когда он вставал с кресла, автомат редуктора  вспыхнул  рубиновым
светом.  Кабина  периодически    выныривала    из    темноты    в
мутно-оранжевый  полусвет.  Двигатель  не  включился.   Рубиновый
огонек глядел из полутьмы, словно спрашивая  совета.  Послышалось
монотонное гудение -- сигнал тревоги. Автомат не  смог  выключить
двигатели.
     С трудом удерживая равновесие, он бросился туда, за кресло.
     Рубильник помещался в кассете, вделанной в пол.  Кассета  --
заперта на ключ. Так и есть, заперта. Он рвал на себя  крышку  --
та не поддавалась. Где ключ?
     Ключа не было. Он дернул еще раз -- впустую.
     Он выпрямился. Смотрел перед собой невидящими глазами --  на
передних экранах сияла уже не серебристая, а  белая,  как  горные
снега, огромная Луна. Зубчатые тени  кратеров  проплывали  по  ее
диску. Включился радарный альтиметр -- или он работал уже  давно?
Под его мерное тиканье из полутьмы выскакивали  зеленые  цифирки:
расстояние -- двадцать одна тысяча километров.
     Свет непрерывно мигал,  предохранитель  выключал  и  включал
ток. Но кабина уже не погружалась во тьму: призрачное сияние Луны
наполняло ее и лишь ненамного ослабевало, когда лампы  загорались
полуживым светом.
     Корабль летел все прямо и прямо, продолжая набирать скорость
при остаточном ускорении  0,2g,--  а  Луна  притягивала  его  все
сильнее. Что делать?! Он еще раз метнулся к кассете,  пнул  ногой
крышку -- сталь даже не дрогнула.
     Сейчас! О Господи! Как он мог так  поглупеть!  Надо...  надо
всего лишь попасть туда, за прозрачную стенку! Ведь можно  же!  У
самого  выхода,  где  стеклянный  пузырь,  сужаясь,  переходит  в
воронку, которая заканчивается у люка, под табличкой "ТОЛЬКО  ПРИ
АВАРИИ РАСПРЕДЕЛИТЕЛЯ" есть покрытый красным лаком  рычаг.  Стоит
его перевести, и стеклянная банка приподнимется почти на метр  --
можно пролезть, каким-нибудь кусочком изоляции очистить провода
и...
     В один прыжок он очутился у красного  рычага.  "Болван!"  --
мысленно рявкнул он на себя, вцепился в стальной рычаг  и  рванул
его так, что в плечах хрустнуло. Рукоятка выскочила во всю  длину
отливающего  маслом  стального  прута,--  а   банка    даже    не
шелохнулась. Он ошалело таращился на нее --  в  глубине  виделись
экраны, заполненные сияющей Луной, свет по-прежнему мигал над его
головой,-- он дернул еще  раз,  хотя  рукоятка  и  так  была  уже
выдвинута до предела... Все напрасно...
     Ключ! Ключ от кассеты с рубильником! Он ничком  бросился  на
пол, заглянул под кресло. Там валялась только шпаргалка...
     Лампы непрестанно мигали, предохранитель включал и  выключал
ток. Когда огни гасли, все вокруг становилось белым, как  скелет,
словно выструганным из костей.
     "Конец!" -- подумал он. Катапультироваться вместе с  банкой?
Вместе с креслом, в капсуле? Нельзя,  парашют  не  сработает,  на
Луне ведь нет атмосферы. "На помощь!!!" -- хотелось ему крикнуть,
но звать было некого -- он был один. Что делать?! Должен же  быть
какой-нибудь выход!
     Он снова рванулся к рукоятке -- рука чуть  не  выскочила  из
суставов. От отчаяния хотелось заплакать. Так глупо, так глупо...
Где ключ? Почему механизм заело? Альтиметр... Он бросил взгляд на
табло: девять с половиной тысяч километров. На  сверкающем  диске
ясно виднелись зубчатые края Тимохариса. Ему почудилось, будто он
уже видит то место, где врежется в покрытую пемзой  скалу.  Будет
гром, вспышка и...
     Вдруг, в секундном  проблеске  света,  его  бешено  скачущие
глаза упали на четверной ряд медных  жил.  Там  отчетливо  чернел
уголек,  соединявший  провода,--  все,  что  осталось  от   мухи.
Выставив плечо, он отчаянно, по-вратарски  прыгнул  вперед,  удар
был страшный, он чуть не лишился сознания. Стенка не дрогнула. Он
вскочил,  тяжело  дыша,  с  окровавленным  ртом,  готовый   снова
броситься на стеклянную стену.
     Посмотрел вниз.
     Рукоятка малого  пилотажа.  Для  больших,  порядка  10g,  но
кратковременных  ускорений.  Действовала  она  напрямую,    через
механическое сцепление. И на долю секунды давала аварийную тягу.
     Но ею он мог лишь прибавить скорость, то есть -- еще быстрее
долететь  до  Диска.  А  не  затормозить.  Тяга   была    слишком
кратковременной. А торможение должно  быть  непрерывным.  Значит,
малый пилотаж -- бесполезен?
     Он кинулся к рукоятке, падая, схватил ее,  рванул,  уже  без
амортизирующей защиты кресла; ему показалось, что  кости  у  него
разлетаются, так его бросило о пол. Он дернул еще раз.  Еще  один
страшный, мгновенный прыжок ракеты! Он  ударился  головой  оземь,
если бы не пенопласт -- разбился бы вдребезги.
     Предохранитель звякнул  --  и  мигание  вдруг  прекратилось.
Кабину залило нормальное, спокойное сияние ламп.
     Мгновенные ускорения малого пилотажа двойным  ударом  выбили
трухлявый уголек,  застрявший  между  проводами.  Замыкание  было
устранено. Чувствуя соленый привкус крови во рту,  он  прыгнул  в
кресло, словно нырял с трамплина, но промахнулся, пролетел высоко
над  спинкой,--  страшный  удар  о  верх  пузыря,  лишь   отчасти
смягченный шлемом.
     Как  раз  тогда,  когда  он   отталкивался    для    прыжка,
заработавший автомат выключил двигатель. Остаточная сила  тяжести
исчезла. Корабль, теперь уже по инерции, камнем  падал  прямо  на
скалистые руины Тимохариса.
     Он оттолкнулся от потолка. Кровавая слюна -- его собственная
-- серебристо-красными пузырьками плавала  возле  него.  Отчаянно
извиваясь, он вытягивал руки к спинке кресла. Выгреб из  карманов
все, что там было, и швырнул за спину.
     Сила отдачи медленно, мягко подтолкнула  его,  он  опускался
все  ниже,  пальцы,  вытянутые  так,  что  лопались    сухожилия,
царапнули ногтями никелированную трубку и впились в  нее.  Теперь
он уже не отпустил. Головой вниз, как гимнаст, выполняющий стойку
на брусьях, подтянулся, поймал ремни, съехал по ним вниз, обернул
их вокруг туловища -- застежка... застегивать  было  некогда,  он
зажал конец ремня зубами -- держало.  Теперь  руки  на  рукоятки,
ноги -- в стремянные педали!
     Альтиметр: до Диска -- тысяча восемьсот километров. Ну  что,
успеет затормозить? Исключено! 45  километров  в  секунду!  Нужно
выполнить разворот, глубокий выход из пике -- только так!
     Он выключил рулевые дюзы -- 2, 3, 4g! Мало! Мало!
     Дал полную тягу на разворот. Сверкающий ртутью диск, до  сих
пор словно бы встроенный в экран, дрогнул  и  начал  все  быстрее
уплывать вниз. Кресло поскрипывало под  растущей  тяжестью  тела.
Корабль описывал дугу над самой поверхностью Луны, дугу огромного
радиуса,  ведь  скорость  была  громадная.  Рукоятка  стояла   не
шелохнувшись, доведенная до упора. Его все  глубже  вдавливало  в
губчатое сиденье, дыхание  перехватывало  --  комбинезон  не  был
соединен  с  кислородным  компрессором,  он    чувствовал,    как
прогибаются ребра,  сероватые  пятна  замелькали  перед  глазами.
Ежесекундно ожидая потери зрения, он все же не  отрывал  глаз  от
рамки радарного альтиметра,  перемалывавшего  в  своих  окошечках
цифры, один ряд выскакивал за другим: 990  -  900  -  840  -  760
километров...
     Он знал, что идет  на  полной  тяге,  и  все-таки  продолжал
выжимать рукоятку. Он делал самый крутой  поворот,  какой  только
был  возможен,  и  все  же  продолжал  терять  высоту  --   цифры
по-прежнему уменьшались, хотя все медленнее и медленнее -- он все
еще был в нисходящей части огромной дуги.  С  трудом  --  глазные
яблоки едва поворачивались -- он скосился на траектометр.
     Экран аппарата, как и обычно при полете в  опасной  близости
от небесных тел, показывал не только траекторию корабля, вместе с
ее слабо мерцающим вероятным продолжением, но и  профиль  участка
лунной поверхности, над которым выполнялся маневр.
     Обе кривые -- полета и лунного профиля --  почти  сходились.
Пересекались они или нет?
     Нет. Но его дуга почти касалась  поверхности.  Было  неясно,
проскользнет он над Диском -- или врежется в  грунт.  Погрешность
составляла семь-восемь километров, и  Пиркс  не  мог  знать,  где
проходит кривая: над скалами или под ними.
     В глазах темнело -- 5g делали свое. Но сознания он не терял.
Лежал, ослепший,  стиснув  пальцы  на  рукоятках,  чувствуя,  как
понемногу сдают амортизаторы кресла. В то, что пришел  конец,  он
не верил.  Просто  не  мог  поверить.  Уже  и  губы  отказывались
пошевелиться -- и в наступившей  для  него  темноте  он  медленно
считал про себя: двадцать один... двадцать два... двадцать три...
двадцать четыре.
     При счете "пятьдесят" мелькнула мысль: вот оно, столкновение
-- если ему вообще суждено случиться. И  все-таки  он  не  разжал
ладоней. Ему становилось все хуже: удушье, звон в  ушах,  во  рту
полно крови, в глазах -- кровавая темень...
     Пальцы разжались сами -- рукоятка  медленно  сдвинулась,  он
уже ничего не слышал, ничего не видел.  Тьма  постепенно  серела,
дышать становилось  легче.  Он  хотел  открыть  глаза,--  но  они
оставались все время открытыми и теперь горели  огнем:  пересохла
роговица.
     Он сел.
     Гравиметр показывал 2g. Передний  экран  --  пуст.  Звездное
небо. Луны ни следа. Куда девалась Луна?
     Она осталась внизу -- под ним. Из своего  смертельного  пике
он взмыл ввысь -- и теперь удалялся от нее с убывающей скоростью.
Как  близко  он  прошел   над    Луной?    Альтиметр,    конечно,
зарегистрировал, но в эту минуту у него были дела  поважнее,  чем
выпытывать цифровые данные у прибора. Лишь теперь до его сознания
дошло, что сигнал тревоги  наконец-то  замолк.  Много  пользы  от
такого сигнала! Уж лучше бы  подвесили  колокол.  Погост  --  так
погост. Что-то тихонько зажужжало  --  муха!  Та,  вторая!  Жива,
проклятая тварь! Она кружила над самой  банкой.  Во  рту  у  него
торчало что-то отвратительное, шершавое, с привкусом  полотна  --
конец предохранительного ремня! Он все еще сжимал его в зубах.  И
даже не замечал этого.
     Он застегнул ремни, положил ладони на рукоятки: теперь  надо
вывести ракету на заданную орбиту.  Обоих  ИО,  конечно,  и  след
простыл, но он должен дотянуть, куда следует, и доложить  о  себе
Луне Навигационной. А может, Луне Главной, ведь  у  него  авария?
Черт их разберет! Или сидеть тихо? Исключено! Когда он  вернется,
увидят кровь, даже стеклянный верх забрызган красным  (теперь  он
это заметил),  впрочем,  регистрирующее  устройство  записало  на
пленку все, что тут творилось,-- и  безумства  предохранителя,  и
его борьбу с аварийной рукояткой. Хороши эти АМУ, нечего сказать!
А еще лучше те, что подсовывают пилотам такие гробы!
     Но пора уже было рапортовать, а он все еще не знал, кому; он
отпустил плечевой ремень, нагнулся и протянул руку  к  шпаргалке,
валявшейся под креслом. В конце концов, почему бы и не  заглянуть
в нее? Хоть теперь пригодится.
     И  тут  позади  он  услышал  скрип  --  точь-в-точь    будто
отворилась какая-то дверь.
     Никакой двери там не было, он знал  это  точно,  а  впрочем,
привязанный ремнями к креслу, не мог обернуться,-- но  на  экраны
упала полоса света, звезды поблекли, и  он  услышал  приглушенный
голос Шефа:
     -- Пилот Пиркс!
     Он хотел вскочить, ремни не пустили, он опять упал в  кресло
-- с ощущением, будто сходит с  ума.  В  проходе  между  стенками
кабины и пузыря появился Шеф. Шеф стоял перед ним в  своем  сером
мундире, серыми глазами смотрел на него -- и улыбался.  Пиркс  не
понимал, что такое с ним происходит.
     Стеклянная оболочка  приподнялась  --  он  машинально  начал
отстегивать  ремни,  встал,--  экраны  за  спиной  Шефа  внезапно
погасли, словно их ветром задуло.
     -- Совсем  неплохо,  пилот  Пиркс,--  сказал  Шеф.--  Совсем
неплохо.
     Пиркс все еще не соображал, что с  ним,  и,  стоя  навытяжку
перед Шефом, сделал нечто ужасное -- повернул  голову,  насколько
позволял надутый ворот.
     Весь проход вместе с люком раздался по сторонам -- как будто
ракета здесь лопнула. В полосе вечернего  света  виднелся  помост
ангара, какие-то люди на нем, тросы, решетчатые консоли...  Пиркс
с полуоткрытым ртом взглянул на Шефа.
     -- Подойди-ка, дружище,-- сказал Шеф и медленно протянул ему
руку. Пиркс пожал ее. Шеф усилил пожатие и добавил: --  От  имени
Службы  Полетов  выражаю  тебе  признательность,  а  от    своего
собственного -- прошу извинения. Это... это необходимо. А  теперь
зайдем-ка ко мне. Ты сможешь умыться.
     Он направился к выходу. Пиркс пошел за ним, ступая тяжело  и
неуклюже. На воздухе  было  холодно  и  дул  слабый  ветерок:  он
проникал в ангар через раздвинутую часть перекрытия.  Обе  ракеты
стояли на прежних местах -- только к их носовым частям  тянулись,
провисая дугой, длинные, толстые кабели. Раньше этих  кабелей  не
было.
     Стоявший на помосте инструктор  что-то  ему  говорил.  Через
шлем было плохо слышно.
     -- Что? -- машинально переспросил он.
     -- Воздух! Выпусти воздух из комбинезона!
     -- А, воздух...
     Пиркс повернул вентиль -- зашипело.  Он  стоял  на  помосте.
Двое в белых халатах чего-то ждали перед тросами ограждения.  Нос
ракеты казался распоротым. Мало-помалу  его  охватывала  какая-то
странная слабость... изумление... разочарование... все отчетливее
перераставшее в гнев.
     Рядом открывали люк второй ракеты.  Шеф  стоял  на  помосте,
люди в белых халатах что-то объясняли  ему.  Из  люка  послышался
слабый шорох...
     Какой-то  коричневый,   полосатый,    извивающийся    клубок
выкатился оттуда,  смутным  пятном  мелькала  голова  без  шлема,
захлебывалась ревом...
     Ноги под ним подогнулись.
     Этот человек...
     Берст врезался в Луну.


     Патруль


 © Stanislav Lem, Patrol, 1959
 (C) Константин Душенко, перевод, 1993

     На дне коробочки стоял домик под красной крышей с крохотными
черепичками. Он был похож на малину  --  даже  лизнуть  хотелось.
Если коробочку потрясти, из окружавших домик кустов выкатывались,
словно розовые жемчужинки, три поросенка. И тотчас же из норы под
лесом -- лес был лишь нарисован на внутренней  стенке  коробочки,
но будто живой -- выбегал черный  волк  и,  щелкая  при  малейшем
движении зубастой, красной изнутри пастью,  мчался  к  поросятам,
чтобы их проглотить. Должно быть, внутри  у  него  был  магнитик.
Требовалась немалая ловкость, чтобы этому помешать. Постукивая по
дну коробочки ногтем мизинца, надо было завести поросят в  домик,
через дверку, которая не всегда к тому же  распахивалась.  Вещица
не больше пудреницы -- а  можно  скоротать  с  ней  полжизни.  Но
теперь, в невесомости, она была бесполезна. Пилот  Пиркс  не  без
грусти поглядывал на рычаги ускорителей. Одно небольшое  движение
-- и тяга двигателей, даже самая слабая, устранит невесомость, и,
вместо того чтобы без  толку  таращиться  в  черную  пустоту,  он
занялся бы судьбой поросят.
     К сожалению, регламент не предусматривал включения  атомного
реактора ради спасения трех розовых поросят. Больше того:  лишние
маневры в пространстве категорически запрещались. Как  будто  это
было бы лишним маневром!
     Пиркс медленно спрятал коробочку в карман.  Пилоты  брали  с
собой куда более странные вещи,  особенно  в  дальние  патрульные
рейсы -- такие, как этот. Раньше начальство  Базы  сквозь  пальцы
смотрело на пустую трату урана ради запуска в  небеса,  вместе  с
пилотами, всяких курьезных вещиц, вроде заводных птичек,  клюющих
рассыпанные по столу крошки, механических шершней, гоняющихся  за
механическими осами, китайских головоломок из никеля  и  слоновой
кости, -- и никто уже не помнил, что заразил Базу  этим  безумием
маленький Аарменс:  отправляясь  в  патруль,  он  просто  отбирал
игрушки у своего шестилетнего сына.
     Такая идиллия продолжалась довольно  долго,  почти  год,  --
пока ракеты не начали пропадать без вести.
     Впрочем,  в  те  спокойные  времена  пилоты   не    жаловали
патрульные рейсы, а зачисление в группу,  прочесывающую  пустоту,
считалось  знаком  личной  немилости  со  стороны  Шефа.   Пиркса
назначение в патрульную группу вовсе не удивило; это как корь  --
раньше ли, позже ли, каждый должен через это пройти.
     Но потом не вернулся Томас, большой, грузный Томас,  который
носил ботинки сорок пятого размера, обожал розыгрыши и воспитывал
пуделей -- самых умных в  мире,  конечно.  Даже  в  карманах  его
комбинезона можно было найти шкурку от колбасы и кусочки  сахара,
а Шеф подозревал, что порой он тайком проносит в  ракету  пуделя,
-- хотя Томас божился, что  ничего  такого  ему  и  в  голову  не
приходило. Возможно.  Этого  никто  уже  не  узнает,  потому  что
однажды в июле, вечером, Томас взлетел, взяв с собой два  термоса
с кофе -- он всегда очень  много  пил,  --  а  третий  оставив  в
кают-компании Базы, чтобы, вернувшись, выпить такого кофе,  какой
он любил -- смешанный с гущей и сваренный с сахаром. Термос  ждал
его  очень  долго.  На  третий  день  в  семь  утра  истек   срок
"допустимого опоздания", и имя Томаса записали мелом на  доску  в
навигационной рубке. Такого у них еще не случалось -- лишь  самые
старшие пилоты помнили время, когда аварии были делом обычным,  и
даже  любили  рассказывать  товарищам  помоложе  леденящие  кровь
истории о тех временах, когда метеоритная тревога  объявлялась  с
упреждением в пятнадцать секунд -- как раз вовремя, чтобы  успеть
попрощаться с семьей. По радио, разумеется. Но это и в самом деле
было давным-давно. Доска  в  навигационной  всегда  пустовала  и,
собственно, оставалась там лишь в силу инерции.
     В девять вечера  было  еще  довольно  светло.  Все  дежурные
пилоты вышли из радиорубки и стояли, задрав  головы  к  небу,  на
газонах, окружавших огромную бетонированную посадочную  площадку.
Шеф вернулся из города  вечером,  снял  с  катушек  все  ленты  с
записями сигналов автоматического передатчика Томаса и поднялся в
остекленную башню обсерватории, маленький купол которой  вращался
как обезумевший, зыркая во все стороны черными раковинами радаров.
     Томас полетел на маленьком  АМУ,  и,  хотя,  как  утешал  их
сержант из группы заправщиков, атомного топлива  на  АМУ  хватило
бы, чтобы облететь половину Млечного Пути, все смотрели  на  него
как на полного идиота, а кто-то даже  смачно  его  обругал,  ведь
кислорода у Томаса было всего на пять суток, да еще восьмичасовой
неприкосновенный запас.  Четыре  дня  кряду  восемьдесят  пилотов
Станции, не считая множества прочих --  всего  почти  пять  тысяч
ракет, -- прочесывали сектор, в котором пропал Томас. И не  нашли
ничего, будто он растворился в пространстве.
     Вторым был Уилмер. Его,  правду  сказать,  мало  кто  любил;
собственно, для этого не было ни одного серьезного повода -- зато
множество мелких. В разговоре он никому  не  давал  закончить  --
непременно  старался  вставить  словцо.    По-дурацки    смеялся,
совершенно некстати, и чем больше этим раздражал окружающих,  тем
смеялся громче. Когда  ему  не  хотелось  утруждать  себя  точной
посадкой, он садился прямо на траву, выжигая ее до самых  корней,
на метр в глубину. Но стоило кому-нибудь залететь в его сектор на
четверть миллипарсека, как он немедленно подавал рапорт, --  даже
если это был его товарищ по Базе.  Были  и  другие  причины,  уже
совершенно пустяшные, о которых и  говорить-то  неловко,  --  он,
например, вытирался чужими полотенцами, чтобы подольше не пачкать
собственное, -- но, когда он  не  вернулся  на  Базу,  все  вдруг
обнаружили, что Уилмер -- отличный  парень  и  надежный  товарищ.
Снова  безумствовал  радар,  пилоты  летали  без  смены  и    вне
расписания, радисты из службы прослушивания не  уходили  домой  и
спали на смену у стены, на  лавке,  --  даже  обед  им  приносили
наверх; Шеф, уехавший было в отпуск, вернулся спецрейсом,  пилоты
прочесывали сектор четверо суток, а настроение у всех было такое,
что за не согнутый, как положено,  шплинт  в  какой-нибудь  гайке
готовы  были  шею  свернуть  механику;  приехали  две    комиссии
экспертов, АМУ-116,   как   две  капли  воды  похожий  на  ракету
Уилмера,  разобрали  буквально  до  винтика,  как  часы,  --  без
малейшего результата.
     Правда, в секторе было тысяча шестьсот триллионов кубических
километров, но он считался спокойным -- ни случайных  метеоритов,
ни постоянных метеоритных потоков; даже орбиты  старых,  уже  сто
лет не появлявшихся комет не  пересекали  его,  а  известно,  что
такая комета иногда рассыпается на  кусочки  где-нибудь  рядом  с
Юпитером, в "мельнице" его возмущений, и потом мало-помалу  сорит
на старой орбите осколками распавшегося ядра. Но в  этом  секторе
не было решительно ничего -- ни один спутник, ни один астероид не
залетали сюда, не говоря уж о целом их поясе; и как  раз  потому,
что пустота была в нем  такая  "чистая",  пилоты  не  любили  тут
патрулировать.
     Тем не менее Уилмер  был  уже  вторым  пилотом,  исчезнувшим
здесь, а его регистрационная лента  --  разумеется,  десятикратно
прокрученная, сфотографированная, скопированная и  пересланная  в
Институт -- сообщила ровно столько же, сколько лента  Томаса,  то
есть ничего. Какое-то время сигналы приходили, а потом перестали.
Автоматический передатчик высылал их довольно редко -- раз в час.
После Томаса осталось одиннадцать, после Уилмера --  четырнадцать
таких сигналов. И это все.
     После  второго  исчезновения  начальство   развило    бурную
деятельность. Сперва проверили все ракеты  --  атомные  реакторы,
газораспределение,  каждый  винтик;  за    поцарапанное    стекло
корабельных часов можно было остаться без отпуска. Потом заменили
часовые  механизмы  всех  передатчиков,  словно  это  они    были
виноваты!  Теперь  контрольные  сигналы    передавались    каждые
восемнадцать минут. В этом не было еще ничего плохого,  напротив;
плохо было то, что на взлетной площадке стояли теперь два офицера
самого высокого ранга и безжалостно отбирали все без  изъятия  --
клюющих и поющих птичек, бабочек, карманные игры, -- целая  груда
конфискованных мелочей вскоре выросла в кабинете Шефа. Злые языки
говорили даже, что дверь кабинета так часто заперта потому,  что,
дескать, он сам во все это играет.
     Только в свете  этих  событий  можно  по-настоящему  оценить
незаурядное искусство пилота Пиркса, который несмотря ни  на  что
сумел пронести на борт  своего  АМУ  домик  с  тремя  поросятами.
Правда, радости от этого было  мало  --  разве  только  моральное
удовлетворение.
     Патрульный полет тянулся уже девятый  час.  Тянулся  --  это
самое  подходящее  слово.  Пилот  Пиркс  сидел  в  своем  кресле,
опутанный ремнями, как  мумия,  только  руки  и  ноги  оставались
свободны, -- и с апатией поглядывал на экраны. Шесть  недель  они
летали парами, соблюдая дистанцию в триста километров,  но  потом
База вернулась к прежней  тактике:  сектор  был  пуст,  абсолютно
пуст, и даже одной  патрульной  ракеты  было  для  него  чересчур
много; но нельзя же оставлять "дыру" на звездных картах, так  что
полеты,  теперь  уже  одиночные,  продолжались.  Пиркс  стартовал
восемнадцатым, считая с отмены парных полетов.
     За неимением лучших занятий  он  размышлял  о  том,  что  же
все-таки случилось с Томасом и Уилмером. На  Базе  о  них  теперь
почти и не вспоминали, но в патрульном рейсе  человек  достаточно
одинок, чтобы позволить себе даже самые  бесплодные  размышления.
Пиркс летал уже почти три года (два года четыре месяца, если быть
совершенно точным) и считал себя старым волком. Космическая скука
прямо-таки изводила его, хотя он вовсе не был склонен к позерству.
     Патрульный полет сравнивали, не без оснований, с ожиданием в
приемной дантиста --  с  той  только  разницей,  что  дантист  не
приходил. Звезды, понятно, не  двигались,  Земли  не  было  видно
совсем, или, если уж очень повезет, она появлялась  на  экране  в
виде крохотного обрезка посиневшего ногтя, да и то лишь в  первые
два  часа  полета,  а  потом  становилась  звездой,  похожей   на
остальные,  только  постепенно  перемещавшейся.  На  Солнце,  как
известно, смотреть  вообще  нельзя.  В  этих  условиях  китайские
головоломки и карманные  игры  становились  делом  первостепенной
важности. Однако обязанностью пилота  было  висеть  в  коконе  из
предохранительных ремней, следить за обычными экранами и  экраном
радара,  время  от  времени  докладывать  Базе,  что  ничего   не
случилось, проверять индикаторы холостого хода  реактора;  иногда
-- но это уж крайне редко -- из патрулируемого сектора  приходила
просьба о помощи или даже сигнал SOS, и тогда надо было гнать  во
весь дух; но такая удача выпадала не чаще одного-двух раз в год.
     Если во все это хорошенько вдуматься, станет ясно, что  даже
самые невероятные мысли и фантазии пилотов, прямотаки  преступные
с точки зрения Земли и обычных пассажиров ракет,  были  в  высшей
степени  человеческими.  Когда  вокруг  тебя  полтора   триллиона
кубических километров пустоты, в которой не найдешь даже  щепотки
папиросного пепла,  желание,  чтобы  хоть  что-нибудь  произошло,
пусть даже это будет ужасная катастрофа, превращается в настоящую
манию. За свои сто семьдесят два  патрульных  рейса  пилот  Пиркс
прошел через разные стадии: делался сонным,  мрачнел,  чувствовал
себя  стариком,  впадал  в  чудачества,  был  близок  к  мысли  о
каком-нибудь,  отнюдь  не  тихом  умопомешательстве  и,  наконец,
начал, почти как в курсантские годы, выдумывать  всякие  истории,
нередко настолько замысловатые, что для их завершения не  хватало
и целого рейса. И все-таки продолжал скучать.
     Забираясь в лабиринт своих одиноких раздумий,  Пиркс  хорошо
понимал, что ничего он, конечно, не выдумает и тайна исчезновения
двух его товарищей останется неразгаданной: разве не  бились  над
ней, который ух  месяц,  лучшие  эксперты  Базы  и  Института  --
известно, с каким результатом! Конечно, лучше было бы  пустить  в
ход  волка  и  трех  поросят:  занятие,  быть  может,  столь   же
бесплодное, но более невинное, это  уж  точно.  Однако  двигатели
молчали, и включать  их  не  было  ни  малейшего  повода,  ракета
мчалась  по  отрезку  невероятно  вытянутого  эллипса,  так   что
поросятам приходилось ждать лучшей поры.
     Итак: что же случилось с Томасом и Уилмером?
     Профан, мыслящий прозаически, начал бы с предположения,  что
их  ракеты  с  чем-то  столкнулись,  скажем,  с  метеоритом   или
скоплением космической пыли, с остатками кометного ядра или  хотя
бы с обломком старой ракеты. Однако  вероятность  такого  события
просто ничтожна -- куда легче наткнуться  на  крупный  бриллиант,
лежащий посреди оживленной улицы.
     Со скуки -- только со  скуки  --  Пиркс  начал  подбрасывать
Вычислителю цифры, составлять уравнения, подсчитывать вероятность
столкновений, -- пока не получилась такая цифра, что  Вычислителю
пришлось  срезать  восемнадцать  последних  знаков,  чтобы    она
поместилась в его окошках.
     Впрочем, пустота была и вправду пуста.  Ни  остатков  старых
комет, ни скоплений космической пыли  --  ничего.  Корпус  старой
ракеты, конечно, мог сюда залететь -- чисто теоретически, как и в
любую  другую  точку  Космоса,  --  через  невообразимо   большое
количество лет. Но Томас и Уилмер заметили бы его издалека, самое
малое за 250 километров,  а  если  бы  он  выскочил  прямо  из-за
Солнца, метеоритный радар поднял бы  тревогу  не  меньше  чем  за
тридцать секунд до столкновения; а если бы пилот прозевал  сигнал
тревоги -- скажем, задремав, --  то  маневр  расхождения  был  бы
выполнен автоматически. Допустим даже, что автомат отказал; такое
чудо могло случиться раз -- но не дважды на протяжении  считанных
дней. Вот такие примерно гипотезы предложил бы  профан,  которому
невдомек, что пилота  подстерегает  уйма  опасностей  посерьезнее
встречи с метеоритом или трухлявым кометным ядром.  Ракета,  даже
такая маленькая, как АМУ, состоит почти из ста четырнадцати тысяч
жизненно важных деталей, -- жизненно важных, то есть таких, выход
которых из строя ведет к  катастрофе.  Потому  что  менее  важных
деталей в ней миллион с лишним. Но если такая  беда  и  случится,
ракета после смерти пилота не разлетится бесследно  и  никуда  не
исчезнет, -- по старому присловью пилотов, в  пустоте  ничего  не
пропадает,  и,  если  ты  оставил  там   портсигар,    достаточно
рассчитать элементы его траектории, а  потом  явиться  на  то  же
место  в  надлежащее  время,  и  портсигар   с    астрономической
точностью, секунда  в  секунду,  влетит  тебе  прямо  в  руки.  В
пространстве каждое тело бесконечно кружит  по  своей  орбите,  и
корпуса ракет, потерпевших аварию, почти всегда рано  или  поздно
отыскиваются.  Большие  Вычислители  Института  вычертили   свыше
сорока  миллионов  орбит,  по  которым  могли  двигаться   ракеты
пропавших  пилотов,  и  все  они  были   проверены,    то    есть
прозондированы узконаправленными  лучами  самых  мощных  радарных
систем, какими располагает Земля. С известным уже результатом.
     Это не значит, конечно,  что  прозондировали  всю  Солнечную
систему. В ее безмерности ракета  невообразимо  мала  --  гораздо
меньше, чем атом по сравнению с земным шаром; но искали  повсюду,
где ракеты могли находиться, при условии, что пилоты не  покинули
свои сектора с максимальной скоростью. Но с чего бы им убегать из
своих секторов? Ведь они не получали  никаких  сигналов,  никаких
вызовов, и случиться с ними ничего не могло -- это было доказано.
     Получалось, что Уилмер и Томас  вместе  со  своими  ракетами
испарились, как капли воды, упавшие на раскаленную плиту, --  или
же, что...
     Профан с воображением, в отличие от  прозаического  профана,
объяснил  бы  таинственное  исчезновение  происками  таящихся   в
пространстве чужезвездных существ, столь же высокоразвитых, сколь
и злокозненных.
     Но астронавтика развивалась не первый год, и в этих  существ
уже мало кто верил, раз  во  всем  исследованном  Космосе  их  не
нашли.  Число  анекдотов  о  "существах",   пожалуй,    превысило
количество  кубических  километров  в  Солнечной  системе,  и  за
исключением зеленых новичков, которые  пока  что  летали  лишь  в
кресле, подвешенном к потолку лабораторного зала, никто не дал бы
за их существование даже клочка старой бумаги.  Возможно,  жители
отдаленных звезд существуют, -- но только очень уж отдаленных.
     Несколько  примитивных  моллюскообразных,  несколько   видов
лишайников,  бактерий,  водорослей,  инфузорий,  неизвестных   на
Земле, -- вот, собственно, весь улов экспедиций за  долгие  годы.
Впрочем, допустим даже, что эти создания существуют,  --  неужели
им  больше  нечего  делать,  кроме  как  подстерегать   крохотные
патрульные  корабли  в  неимоверно,  безнадежно  пустом    уголке
пространства? Да и  как  они  ухитрились  бы  подкрасться  к  ним
незамеченными?
     Вопросов, превращавших эту гипотезу в  сплошную,  гигантскую
несообразность, было много,  так  много,  что  игра  окончательно
теряла смысл. И хотя на девятом часу полета Пиркс не  остановился
бы перед самыми замысловатыми  допущениями,  все  же  ввиду  этих
непреложных, отрезвляющих истин ему приходилось совершать насилие
над  собой,  чтобы  хоть  на  минуту  поверить  в    демонических
пришельцев со звезд.
     Несмотря на невесомость, он уставал сидеть в одном положении
и  время  от  времени  менял  наклон  кресла,  к  которому    был
пристегнут;  потом  поочередно  посматривал  направо  и   налево,
причем, как  ни  странно,  вовсе  не  видел  трехсот  одиннадцати
индикаторов,  контрольных  лампочек,  пульсирующих   экранов    и
циферблатов, -- ведь мы не вглядываемся в черты  лица,  знакомого
так хорошо и так давно, что вовсе не нужно изучать изгиб его рта,
рисунок бровей или расположение морщинок на лбу, чтобы знать, что
оно выражает. Циферблаты и  контрольные  лампочки  сливались  для
Пиркса в единое целое, которое говорило ему, что все  в  порядке.
Глядя же прямо  перед  собой,  он  видел  оба  передних  звездных
экрана, а  между  ними  --  свое  собственное  лицо,  окаймленное
утолщенным по  сторонам,  закрывающим  часть  лба  и  подбородка,
желтым шлемом.
     Между звездными экранами располагалось зеркало,  не  слишком
большое и размещенное так, что пилот видел в нем только себя -- и
ничего больше. Неизвестно было, почему и зачем оно там. То  есть,
конечно, это было известно, но мудреные доводы  в  пользу  такого
решения мало кого убеждали. Придумали их психологи. Мол,  как  ни
странно это звучит, но человек, особенно если он долго  находится
в одиночестве, временами теряет контроль над  своим  сознанием  и
своими  эмоциями  и  ни  с  того  ни  с  сего  может  впасть    в
гипнотическое оцепенение, даже сон без  сновидений,  с  открытыми
глазами, и не  всегда  способен  очнуться  вовремя.  А  некоторые
оказываются во власти неизвестно откуда  взявшихся  галлюцинаций,
маниакальных страхов  или  внезапного  возбуждения,  и,  дескать,
лучшее средство против всего этого  --  контроль  за  собственным
лицом. Правда,  целыми  сутками  видеть  собственную  физиономию,
словно впечатанную в стену, и волей-неволей следить за  всеми  ее
ужимками -- занятие не слишком приятное. Об этом мало кто  знает,
кроме  пилотов  патрульных  ракет.  Начинается  все  невинно:  ты
состроишь какую-нибудь гримасу, чуть  скривишься  или  улыбнешься
собственному отражению, а потом уже идут одна за  другой  гримасы
все  более  дикие;  так  всегда  бывает,  когда  ситуация   столь
неестественная затягивается дольше, чем в силах выдержать человек.
     К счастью, Пиркса, в отличие  от  некоторых  его  товарищей,
собственное лицо заботило мало. Понятно, никто этого не  проверял
-- да и как проверишь? -- но, по слухам, иные  в  приступе  скуки
или какого-то уж совершенно немыслимого отупения вытворяли такое,
о чем тяжело рассказывать, -- к примеру,  плевали  в  собственное
отражение, а потом, устыдившись, были вынуждены делать  строжайше
запрещенные вещи -- отстегивать ремни, вставать и  в  невесомости
идти, вернее плыть, к зеркалу, чтобы успеть  его  очистить  перед
посадкой.  Утверждали  даже,  будто  Вюрц,  который  врезался  на
тридцать  три  метра  в  глубь  бетонной  плиты,  слишком  поздно
спохватился, что надо вытереть зеркало,  и  занялся  этим,  когда
корабль уже входил в атмосферу.
     Пилот Пиркс никогда ничего такого не делал и, что важнее, не
ощущал ни малейшей охоты плюнуть в зеркало, -- а  борьба  с  этим
искушением  кое-кого,  говорят,  доводила  чуть    ли    не    до
помешательства; смеяться над этим мог лишь тот, кто  ни  разу  не
патрулировал в одиночку. Пиркс всегда,  даже  если  его  изводила
жесточайшая скука, умел отыскать для себя нечто устойчивое  и  на
этот стержень наматывал все остальные, сбивчивые и неясные  мысли
и чувства, словно запутанную, бесконечную нить.
     Циферблат -- самый обычный, часовой -- показывал одиннадцать
ночи. Через тринадцать минут ракете предстояло  достигнуть  самой
удаленной от Солнца  точки  своей  орбиты.  Пиркс  несколько  раз
кашлянул,  проверяя  микрофон,  зачем-то  предложил   Вычислителю
извлечь корень четвертой степени  из  8769983410567396,  даже  не
посмотрел на результат, который Вычислитель  выдал  с  величайшей
поспешностью, перемалывая в своих окошечках цифирки и  нервно  их
перетряхивая, словно от этого результата зависело Бог знает  что;
подумал, что после посадки сперва выбросит через люк перчатки  --
просто так, потом закурит и пойдет в столовую, где сразу  закажет
что-нибудь жареное, острое, с красным перцем и еще кружку пива --
он любил пиво, -- и тут он увидел светлое пятнышко.
     Он смотрел  на  левый  передний  экран  вроде  бы  невидящим
взглядом и всеми мыслями был уже в столовой, он  даже  чувствовал
запах хорошо поджаренной картошки -- ее готовили  специально  для
него, -- и все же, едва этот светлячок вплыл в  середину  экрана,
он весь так напрягся, что взлетел бы  под  потолок,  если  бы  не
ремни.
     Экран -- имевший около метра  в  диаметре  --  выглядел  как
черный колодец. Почти точно  в  центре  светилась  Ро  Змееносца,
Млечный Путь двойной полосой рассекало темное,  тянувшееся  почти
до самого края зияние пустоты, а по обе стороны от него  искрился
рассыпанный порошок звезд. В эту неподвижную  картину  размеренно
вплыла светлая точечка, маленькая, но гораздо более заметная, чем
любая звезда. Не то чтобы она светила особенно ярко -- нет, Пиркс
заметил ее сразу потому, что она двигалась.
     В пространстве встречаются  движущиеся  светлые  точки.  Это
позиционные огни ракет. Обычно они выключены, и зажигают их  лишь
по радиовызову, для опознания. Позиционные огни у ракет разные --
у пассажирских одни, у  грузовых  другие;  свои  огни  у  быстрых
баллистических,  у  патрульных,  у  ракет  космической    службы,
заправщиков и так далее. Расположение  и  цвет  огней  совершенно
различны, не бывает огней одного только цвета --  белого.  Белого
цвета нет, чтобы всегда можно было отличить ракету от звезд. Ведь
если одна ракета  летит  точно  вслед  другой,  ее  пилоту  белый
позиционный огонь покажется неподвижным,  и  он  будет  введен  в
заблуждение. А этого следует избегать.
     Но светлячок, лениво вплывший в экран, был совершенно белым,
-- Пиркс почувствовал, что глаза у него мало-помалу лезут на лоб.
Он даже не моргал, так боялся потерять  его  из  виду.  И  только
почувствовав жжение в глазах, моргнул, но все осталось как  было.
Белая точка спокойно перемещалась по экрану, до  противоположного
края ей оставалось всего сантиметров пятнадцать. Еще минута --  и
она уйдет за экран.
     Руки пилота Пиркса сами, без помощи зрения, отыскали  нужные
рукоятки.  Реактор,  работавший  на  холостом  ходу,    мгновенно
пробудился, и ракету швырнуло вперед. Пиркса вдавило  в  губчатое
кресло, звезды в экранах сдвинулись с мест, Млечный  Путь  стекал
наискось вниз, словно был и вправду  из  молока,  зато  светлячок
замер: нос ракеты шел точно за ним, был нацелен на него, как  нос
гончей -- на затаившуюся  в  кустах  куропатку.  Вот  что  значит
сноровка! Весь маневр не занял и десяти секунд.
     За все это время Пиркс еще ничего не успел подумать, и  лишь
теперь его осенила мысль, что это, должно быть,  галлюцинация  --
такого ведь не бывает. Эта мысль делала ему  честь.  Обычно  люди
слишком  доверяют  собственным  чувствам  и,  встретив  на  улице
умершего знакомого, скорее готовы поверить в его воскресение, чем
в то, что сами они повредились в уме.
     Пилот Пиркс сунул руку  в  кармашек,  устроенный  в  обшивке
кресла, достал оттуда флакончик, вставил в обе ноздри  выходившие
из горлышка стеклянные трубочки и потянул носом,  так  что  слезы
выступили  на  глазах.   Психран,    говорят,    прерывал    даже
каталептическое состояние  йогов  и  явление  ангелов  Господних.
Однако светлячок  по-прежнему  плыл  в  середине  левого  экрана.
Сделав, что полагалось, Пиркс сунул флакончик на  прежнее  место,
слегка сманеврировал рулями и, убедившись, что идет за светлячком
сходящимся курсом, взглянул на радар, чтобы оценить  расстоя  ние
до движущегося объекта.
     И это было вторым потрясением: экран метеорадара  был  пуст;
поисковый луч яркой, фосфоресцирующей полоской кружил и кружил по
экрану, не регистрируя никакого свечения -- решительно никакого.
     Пилот Пиркс, разумеется, не подумал, будто перед ним  дух  в
светящемся ореоле. В духов он  вообще  не  верил,  хотя,  бывало,
рассказывал о них знакомым женского пола,  но  к  спиритизму  это
отношения не имело.
     Пиркс просто решил, что то, за чем  он  летит,  не  является
природным космическим телом: такие  тела  всегда  отражают  пучок
радарных лучей.  Только  искусственные  тела,  снабженные  особым
покрытием, которое поглощает, гасит  и  рассеивает  сантиметровое
излучение, не дают радиоэха.
     Пилот Пиркс откашлялся и размеренно произнес, чувствуя,  как
мышцы гортани мягко нажимают на ларингофон:
     -- АМУ-111 Патрульной  Службы  вызывает  объект,  летящий  в
секторе тысяча сто два запятая  два,  приблизительным  курсом  на
сектор тысяча четыреста четыре, с одним белым позиционным  огнем.
Сообщите свои позывные. Сообщите свои позывные. Прием.
     И стал ждать, что будет дальше.
     Проходили секунды, минуты --  ответа  не  было.  Зато  пилот
Пиркс заметил, что светлячок бледнеет, -- а значит, удаляется  от
него. Радарный дальномер был бесполезен,  но  на  крайний  случай
оставался оптический. Пиркс выдвинул ногу далеко вперед  и  нажал
на педаль. Дальномер съехал сверху  --  он  походил  на  бинокль.
Левой рукой Пиркс приставил его  к  глазам  и  стал  наводить  на
резкость.
     Пятнышко он поймал почти сразу -- и разглядел еще кое-что. В
объективе оно выросло до  размеров  горошины,  видимой  метров  с
пяти,  то  есть,  учитывая  масштаб  расстояний,   было    просто
громадным. Вдобавок  по  его  круглой,  но  словно  бы  несколько
сплюснутой поверхности медленно проплывали --  справа  налево  --
еле  заметные  потемнения,  будто  кто-то  водил  толстым  черным
волосом  перед  самым  объективом.  Потемнения  были    мглистые,
неотчетливые, но направление их движения не  менялось  --  только
справа налево.
     Пиркс  принялся  крутить  регулятор   фокусировки,    однако
пятнышко упорно не желало  попадать  точно  в  фокус;  тогда  при
помощи второй призмы, специально для  этого  предназначенной,  он
рассек  изображение  надвое  и  начал   сдвигать    разъединенные
половинки; когда же это ему  удалось,  взглянул  на  шкалу  --  и
остолбенел в третий раз.
     Светящийся объект летел в четырех километрах от него!
     Как если бы кто-то,  выжимая  полную  скорость  на  гоночной
машине,  очутился  в  пяти  миллиметрах  от  другой  машины    --
четырехкилометровое сближение в пространстве столь  же  опасно  и
недопустимо.
     Пирксу оставалось  сделать  уже  немногое.  Датчик  наружной
термопары  он  нацелил  на  светлячок,   ручкой    дистанционного
управления перемещал визир до тех  пop,  пока  тот  не  совпал  с
молочно светящейся точкой, и краешком глаза уловил результат:  24
градуса по  Кельвину.  Стало  быть,  светлячок  имел  температуру
окружающего пространства -- всего на 24 градуса выше  абсолютного
нуля.
     Теперь  он,  собственно,  был  совершенно  уверен,  что  это
пятнышко не может ни существовать, ни  светиться,  ни  тем  более
двигаться; но так как  оно  по-прежнему  плыло  перед  самым  его
носом, Пиркс продолжал лететь за ним вслед. Светлячок тускнел все
заметнее и все быстрее. Минуту спустя Пиркс убедился, что до него
уже сто километров, -- и прибавил скорость.
     И тут случилось, пожалуй, самое удивительное.
     Сначала светлячок позволял себя догонять -- до него было 80,
70, 50, 30 километров,  --  а  потом  снова  ушел  вперед.  Пиркс
увеличил скорость до 75 километров в секунду. Светлячок -- до 76.
Пиркс снова прибавил тягу  --  но  теперь  уже  всерьез.  Он  дал
половинную  мощность  дюз,  и  ракету  швырнуло  вперед.  Тройная
перегрузка вдавила его в подушки кресла.  АМУ  обладал  небольшой
массой покоя и разгонялся в  темпе  гоночного  автомобиля.  Через
минуту он давал уже 140.
     Светлячок -- 140.5.
     Пилот Пиркс почувствовал, что ему становится жарко.  Он  дал
полную  мощность.  АМУ-111  весь  запел,  как  натянутая  струна.
Указатель скорости ракеты относительно неподвижных  звезд  быстро
полз вверх: 155 -- 168 --177-- 190 -- 200.
     При двухстах  Пиркс  посмотрел  в  дальномер  --  выдающееся
достижение, достойное десятиборца, ведь ускорение доходило до 4 g.
     Светлячок все отчетливее приближался, рос -- сперва он был в
двух десятках, потом  в  десяти,  наконец,  в  шести  километрах;
минута, и вот он уже в трех.  Теперь  он  был  много  крупнее  --
словно горошина, видимая на расстоянии вытянутой  руки.  Мглистые
потемнения проплывали по его диску.  По  яркости  он  не  уступал
звездам второй величины, но это был именно диск, а не точка.
     АМУ-111  выкладывался  до  конца.  Пиркс  им  гордился.    В
маленькой кабине ничто не дрогнуло  даже  при  скачке  на  полную
мощность -- вибрации ни следа. Тяга шла точно  по  оси,  шлифовка
дюз идеальная, реактор тянул как зверь.
     Светлячок приближался -- но теперь очень  медленно.  Он  уже
был  в  двух  километрах,  когда  Пиркс   принялся    лихорадочно
размышлять.
     Уж очень странно все это выглядело. Светлячок не принадлежал
никакому земному кораблю. Космические пираты? Просто  смешно.  Их
нет и в помине, да и что им делать в секторе, который  еще  более
пуст, чем старая бочка? Светлячок двигался очень быстро, свободно
менял скорость, разгонялся  и  тормозил  одинаково  резко.  Когда
хотел -- убегал от  ракеты,  а  теперь  понемногу  позволял  себя
догонять. И это не нравилось  Пирксу  больше  всего.  Именно  так
ведет себя... приманка. Скажем, червяк перед носом у рыбы.
     И конечно, сразу же мелькнула мысль о крючке.
     "Ну, погоди  у  меня",  --  подумал  Пиркс  и  внезапно  так
тормознул, будто перед ним выскочил  по  меньшей  мере  астероид,
хотя радар был по-прежнему пуст, а на экранах ничего не менялось.
Он инстинктивно втянул голову в плечи и плотно прижал  подбородок
к груди, чувствуя, как автомат стремительно наполняет  комбинезон
дополнительной порцией  сжатого  кислорода,  чтобы  ослабить  шок
торможения, -- и все же на какое-то время его сознание помутилось.
     Стрелка гравиметра прыгнула  на  минус  7,  завибрировала  и
медленно сползла на минус 4. АМУ-111 сразу  сбросил  почти  треть
скорости -- он делал теперь 145 километров в секунду.
     А где светлячок? Уж не пропал  ли?  --  встревожился  Пиркс.
Нет, вот он. Но далековато. По оптическому дальномеру  --  в  240
километрах. АМУ пролетал больше за две секунды. Значит, сразу  же
после его маневра светлячок резко сбавил скорость!
     Вот тогда-то -- позже он сам удивлялся, что только тогда, --
ему пришло в голову, что это, должно быть, и есть  то  загадочное
нечто, которое встретили Томас и Уилмер.
     До этой минуты он вообще не думал  об  опасности.  А  теперь
вдруг его охватил  страх.  Впрочем,  совсем  ненадолго.  Конечно,
такого просто не может быть, -- ну,  а  если  это  все-таки  огни
чужого, инопланетного корабля? Пятнышко явно к нему приближалось,
снижало скорость, теперь оно было уже в 60--50--30 километрах, он
сам чуть прибавил и поразился тому, как моментально оно  выросло,
-- оно висело у него на  носу,  в  двух  километрах,  было  опять
совсем рядом!
     Еще  в  одном  кармашке  кресла  лежал  бинокль  --  ночной,
двадцатичетырехкратный;  использовали  его  очень  редко:   если,
скажем, радар отказал, а надо подойти  к  планетному  спутнику  с
теневой  стороны.  Но  теперь  бинокль  очень  помог.  При  таком
увеличении он видел пятнышко все равно что в неполных ста метрах:
это был небольшой диск, меньше, чем видимая с Земли  Луна,  белый
как  молоко,  но  молоко  разбавленное.  По   диску    проплывали
вертикальные полоски  потемнений.  Когда  пятнышко  наползало  на
звезды, те исчезали не сразу, а чуть погодя, словно самый краешек
диска был несколько более разрежен и прозрачен, чем середина.
     Но вокруг молочного пятнышка ничто не заслоняло  звезд.  При
таком увеличении он разглядел бы ракету величиной со шкаф. Но там
ничего не было. Никакой ракеты. Это не был чей-то позиционный или
выхлопной огонь. Наверняка нет.
     Просто -- обособленный, белый, летающий светлячок.
     Можно было с ума сойти.
     Ему страшно захотелось выстрелить в молочное  пятнышко.  Это
не так уже просто -- на АМУ-111 нет никакого оружия.  Уставом  не
предусмотрено его применение. В кабине имелось лишь два  объекта,
пригодных для выстреливания: он сам и шар-зонд. Патрульные ракеты
устроены так, что пилот может катапультироваться в  герметической
капсуле с помощью ленточного выбрасывателя. Делается это  лишь  в
крайнем  случае,  и,  конечно,    катапультировавшись,    обратно
вернуться уже  нельзя.  Значит,  оставался  шар-зонд.  Это  очень
простое устройство  --  резиновый  тонкостенный  баллон,  пустой,
свернутый  так  плотно,  что  похож  на  копье,  с    алюминиевым
покрытием, чтобы  лучше  был  виден.  Не  всегда  можно  доверять
показаниям аэродинамометра, и если надо узнать, вошел ли  корабль
в атмосферу и нет ли разреженного газа прямо по курсу,  то  пилот
выстреливает зонд, а тот, надувшись автоматически,  мчится,  чуть
обгоняя ракету. Он виден как светлое пятнышко даже  в  пяти-шести
километрах. Попадая в газовую среду, пусть очень разреженную, шар
от  трения  разогревается  и  лопается;  значит,  пора   начинать
торможение.
     Пиркс  попытался  нацелить  нос  ракеты  точно  в  маленький
мглистый  диск.  Вместо  радара  он  воспользовался    оптическим
визиром. Попасть в столь малый предмет почти  с  двухкилометровой
дистанции  необычайно  трудно.  Он  все  же  попробовал,  --   но
оказалось, что светлячок не желает становиться мишенью. Едва лишь
Пиркс, осторожно маневрируя рулевыми дюзами,  начинал  перемещать
нос АМУ, как маленький диск спокойно  уходил  чуть  в  сторону  и
снова мчался впереди -- в центре левого  звездного  экрана.  Диск
выполнил этот  маневр  четырежды,  всякий  раз  немного  быстрей,
словно все лучше разбирался в намерениях  Пиркса.  Он  не  желал,
чтобы нос АМУ был нацелен точно в него, и летел с  незначительным
боковым отклонением.
     Это было невероятно. Чтобы  с  расстояния  в  два  километра
заметить микроскопическое движение носа ракеты, надо  располагать
каким-то гигантским телескопом -- которого не было и  следа.  Тем
не менее диск выполнял маневр уклонения с опозданием  максимум  в
полсекунды.
     Его тревога  росла.  Он  уже  сделал  все  возможное,  чтобы
опознать этот необыкновенный летающий объект, но  не  продвинулся
ни на шаг. И, сидя неподвижно, с руками, постепенно немеющими  на
рукоятках, вдруг подумал: то же самое, должно быть, случилось и с
теми. Они увидели светлячок; пытались узнать его позывные, приняв
его за какой-то корабль; не дождавшись ответа, погнались за  ним,
набирая скорость; должно быть, тоже разглядывали его в бинокль  и
заметили пробегающие по диску полоски, -- возможно, даже стреляли
по нему зондами, а потом... сделали что-то такое, из-за чего  уже
не вернулись.
     При мысли, как близок он сам  к  тому,  чтобы  повторить  их
участь, его охватил даже не страх, а отчаяние. Точь-вточь  как  в
кошмарном сне -- кто он, Пиркс или Уилмер?  --  а  может,  Томас?
Потому что тогда все было, как и теперь,  в  этом  он  больше  не
сомневался. Он сидел точно в ступоре, совершенно  уверенный,  что
спасения нет. И, что самое  страшное,  даже  не  мог  представить
себе, какая именно опасность ему угрожает -- в совершенно  пустом
пространстве...
     Пустом?
     Да, сектор был пуст, но ведь он гнался за светлячком  больше
часа, достигая 230 километров в секунду! Вероятно  --  нет,  даже
наверное, -- он уже на самой границе сектора, а то и за ней.  Что
там дальше? Следующий  сектор  --  1009,  еще  полтора  триллиона
километров пустоты. Пустота, на миллионы километров  кругом  одна
пустота, -- а в двух километрах перед носом ракеты пританцовывало
белое пятнышко.
     Что могли сделать теперь -- именно теперь -- Уилмер и Томас?
Да, Уилмер и Томас. Потому что он --  он  должен  сделать  что-то
совершенно другое. Иначе он не вернется.
     Он еще раз нажал на тормоз.  Стрелка  вибрировала.  Скорость
снижалась. 30, 22, 13, 5 километров в  секунду.  Вот  уже  только
0.9. Наконец, лишь несколько сот  метров  в  секунду  --  стрелка
легонько  подрагивала  возле  нуля.  С  точки  зрения  устава  он
остановился.  В  пустоте  всегда  имеешь  какую-то  скорость   --
относительно чего-нибудь. Стоять,  как  столб,  врытый  в  землю,
невозможно.
     Светлячок уменьшался. Уходил все  дальше  и  дальше  --  все
тускнел и тускнел, -- потом перестал уменьшаться. И  начал  расти
-- увеличивался опять, пока не остановился,  как  и  он.  В  двух
километрах от носа ракеты.
     Чего не сделали бы Уилмер и Томас? Чего они наверняка бы  не
сделали?  Они  не  стали  бы  убегать  от  какого-то  маленького,
паршивого, дурацкого светлячка, от глупого молочного пятнышка!
     Он не хотел разворачиваться: развернувшись, он потерял бы из
виду  пятнышко,  оставил  бы  его  за  кормой,  а  то,  что   там
происходит,  видеть  труднее  --  нужно  выворачивать  голову   к
боковому экрану. Впрочем, он не хотел оставлять его за кормой. Он
хотел видеть его как следует и непрерывно. И поэтому  дал  задний
ход, используя тормозные дюзы для  ускорения.  Пилот  должен  это
уметь -- это относится к простейшему пилотажу.  Ускорение:  минус
lg, минус 1.6, минус 2... Ракета шла  не  так  идеально,  как  на
обычной тяге. Нос немного рыскал на курсе  --  все  же  тормозные
дюзы предназначены для замедления, а не для разгона.
     Пятнышко как будто заколебалось. Еще  несколько  секунд  оно
шло на  убыль,  закрыло  собой  Альфу  Эридана,  сползло  с  нее,
потанцевало между маленькими безымянными звездами -- и,  наконец,
потянулось за Пирксом.
     Оно не желало от него отвязаться.
     "Спокойно, только спокойно, -- сказал он себе.  --  В  конце
концов, что  оно  может  мне  сделать?  Подумаешь  --  маленькое,
светящееся  дерьмо.  Мне-то  что  до  всего  этого?   Мое    дело
патрулировать сектор. Да пошло оно к чертовой матери".
     Говоря себе это, он, конечно, ни  на  миг  не  отрывался  от
пятнышка. С той минуты, как он  его  заметил,  прошло  почти  два
часа. Временами глаза начинало жечь, и они немного слезились.  Он
таращил их изо всех сил и по-прежнему летел задним ходом. Пятясь,
особенно быстро не полетишь.  Тормозные  дюзы  не  рассчитаны  на
непрерывное действие. Он летел на восьми километрах в  секунду  и
обливался потом.
     Что-то было не так с  его  шеей  --  словно  кожу  на  горле
щипчиками оттягивали вниз, к грудной клетке... и сухость во  рту.
Он не обращал на это внимания, у него  были  дела  поважнее,  чем
пересохший рот и оттянутая кожа на шее. Несколько раз он впадал в
какое-то странное состояние --  не  чувствовал  собственных  рук.
Ноги он чувствовал. Правая выжимала тормозную педаль.
     Не отрывая глаз от светлячка, попробовал пошевелить  руками.
Пятнышко подходило как будто ближе --  до  него  оставалось  1.9,
даже 1.8 километра. Выходит, догоняло его?
     Он попробовал поднять руку -- и не смог. Вторую...  --  даже
не то, что не смог, он просто не чувствовал  рук,  словно  их  не
было вовсе. Попытался взглянуть на них -- шея не  слушалась.  Она
была жесткой, твердой как дерево.
     Его охватила паника. Почему он до сих пор  не  сделал  того,
что было его неукоснительным долгом? Почему, заметив пятнышко, не
вызвал немедленно Базу и не доложил о нем?
     Потому что стыдился. Уилмер и Томас, наверное,  тоже.  Можно
представить  себе,  какой  хохот  поднялся  бы   в    радиорубке.
Светлячок! Белый светлячок, который сперва удирает от  ракеты,  а
потом за ней гонится! Вот уж действительно! Да ты ущипни  себя  и
проснись, ответили бы ему.
     Теперь ему было все равно. Он еще раз взглянул  на  экран  и
сказал:
     -- АМУ-111 Патрульной Службы вызывает Базу...
     То есть хотел сказать. Но не смог. Вместо голоса -- какое-то
невнятное бормотанье. Он напряг все силы -- изо рта вырвался рев.
Тогда-то -- только тогда -- его взгляд  соскользнул  с  экрана  и
упал на зеркало. Перед ним, в кресле  пилота,  в  круглом  желтом
шлеме сидело чудовище.
     У  чудовища  были  огромные,  набрякшие,  выпученные  глаза,
полные смертельного ужаса, лягушачий рот, растянутый и как  будто
разорванный по уголкам --  между  губами  болтался  темный  язык.
Вместо шеи --  какие-то  струны,  беспрерывно  дрожавшие,  нижняя
челюсть утопала в них; и это  страшилище  с  серым,  стремительно
распухшим лицом, ревело.
     Он пытался закрыть глаза -- и не мог. Хотел опять посмотреть
на экран -- не мог. Чудовище, прикованное к  креслу,  содрогалось
все яростнее, словно пробуя разорвать  ремни.  Пиркс  смотрел  на
него, и это  было  все,  что  он  мог  еще  сделать.  Сам  он  не
чувствовал ничего, никаких  конвульсий.  Чувствовал  только,  что
задыхается -- не может вдохнуть.
     Где-то совсем рядом он слышал нестерпимый скрежет зубов.  Он
уже окончательно перестал быть Пирксом, ничего не помнил, не было
у него ни тела, ни рук -- только нога, выжимавшая тормоз. Да  еще
зрение, мутневшее все сильнее. Перед  глазами  роились  маленькие
белые пятнышки. Он пошевелил ногой.  Нога  тоже  подрагивала.  Он
поднял ее. Чудовище в зеркале было пепельно-серым -- пена стекала
с  губ.  Глаза  совершенно  вылезли  из  орбит.  Оно  билось    в
конвульсиях.
     Тогда он сделал последнее, что еще мог. Выбросил ногу  вверх
и что было сил ударил себя коленом  в  лицо.  Ужасная,  сверлящая
боль в разбитых губах, кровь брызнула на подбородок, он ослеп.
     -- А-а-а-а... -- стонал он. -- А-а-а-а...
     Это был его голос.
     Боль куда-то пропала, он опять  ничего  не  чувствовал.  Что
это? Где он? Его не было нигде. Не было ничего...
     Он долбил, уродовал коленом лицо, визжа как  помешанный,  --
но  рев  прекратился.  Он  услышал  свой  собственный,  рыдающий,
захлебывающийся кровью крик.
     У него уже были руки. Они были как деревянные и при малейшем
движении болели так нестерпимо, точно полопались  все  сухожилия,
-- но он мог ими двигать. На ощупь,  онемевшими  пальцами,  начал
отстегивать  ремни.  Ухватился  за  подлокотники.  Встал.    Ноги
тряслись, все тело  словно  было  разбито  молотом.  Цепляясь  за
тросик, протянутый наискось  через  кабину,  подошел  к  зеркалу.
Обеими руками оперся о раму.
     В зеркале стоял пилот Пиркс.
     Он уже не был серым -- лицо было все в  крови,  с  разбитым,
распухшим носом.  Кровь  текла  из  рассеченных  губ.  Щеки  были
фиолетово-синие, набрякшие, под глазами -- черные мешки, на  шее,
под кожей, все еще что-то подрагивало, но слабей и слабей,  --  и
это  был  он,  Пиркс.  Он  долго  вытирал  кровь  с   подбородка,
сплевывал,  откашливался,  делал  глубокие  вдохи,  слабый,   как
ребенок.
     Он отступил на шаг. Взглянул на экран.  Корабль  по-прежнему
летел задним ходом --  уже  без  тяги.  Лишь  по  инерции.  Белый
маленький диск плыл за ним, в двух километрах от носа ракеты.
     Держась за тросик, он подошел к креслу. Думать он вообще  не
мог. Руки начали трястись лишь  теперь,  но  это  было  следствие
шока, -- это он знал, этого он не боялся. Чтото изменилось  возле
самого кресла...
     Крышка кассеты  автоматического  передатчика  была  вдавлена
внутрь. Он толкнул  ее  --  крышка  упала.  Внутри  --  настоящее
крошево. Как это случилось? Должно быть, он сам ударил  ногой  по
кассете. Когда?
     Он сел в кресло, включил рулевые дюзы, вошел в поворот.
     Маленький белый диск дрогнул, поплыл  по  экрану,  дошел  до
самого края -- и,  вместо  того  чтобы  исчезнуть,  отскочил  как
мячик! Вернулся в центр!
     -- Ну, гнида! -- крикнул он с ненавистью и омерзением.
     И  из-за  этой  дряни  он  сам  чуть  было  не  перешел   на
"стационарную орбиту"! Ведь если при повороте светлячок не уходит
за край экрана, значит, его вообще нет, -- значит, его  порождает
экран. Ведь экран -- не окно, в ракете  нет  никаких  окон.  Есть
телевизионное  устройство;  там,  снаружи,   под    бронезащитой,
находятся  объективы,  а  в  самой    ракете    --    аппаратура,
преобразующая электрические импульсы в  изображение  на  катодном
экране. Выходит, испортилась? Таким странным образом? А у  Томаса
с Уилмером -- тоже? Как это было возможно? И... что с ними  стало
потом?
     Но сейчас у него были другие заботы.  Он  включил  аварийный
передатчик.
     -- АМУ-111   Патрульной  Службы  вызывает   Базу.    АМУ-111
Патрульной Службы вызывает Базу.  Нахожусь  на  границе  секторов
1009 и 1010, экваториальная зона, обнаружил аварию, возвращаюсь...
     Когда  шесть  часов  спустя  Пиркс  приземлился,    начались
дотошные исследования, занявшие целый месяц.  Сперва  специалисты
взялись  за  телевизионную  аппаратуру.  Аппаратура  была  новая,
усовершенствованная --  на  всех  АМУ  Патрульной  Службы  стояла
такая. Установили ее год назад, и работала  она  превосходно.  Ни
одной неисправности за все это время.
     После  долгих  мучений  электронщики   наконец    установили
механизм возникновения светлячка.  Через  несколько  тысяч  часов
полета  вакуум  в  катодных  трубках  нарушался:  на   внутренней
поверхности трубки накапливался блуждающий  заряд,  и  на  экране
возникало  молочное  пятнышко.  Заряд  перемещался,    подчиняясь
довольно сложным закономерностям. Когда  ракета  рывком  набирала
скорость,  он  расползался  вширь,  словно   распластываясь    на
внутреннем  стекле  экрана,   и    казалось,    будто    пятнышко
приближается. При включении заднего хода заряд  уплывал  в  глубь
трубки,  а  затем,  если  ускорение  не   менялось,    постепенно
возвращался в середину экрана. Он мог перемещаться  по  экрану  в
любом направлении, но охотней всего концентрировался в центре  --
если ракета шла по стационарной орбите, без тяги. И так далее,  и
так далее, -- исследования заряда затягивались,  а  его  динамика
описывалась уже шестиэтажными  формулами.  Оказалось  также,  что
более  сильные  световые  импульсы  (в   пределах    трубки    --
электрические) рассеивают заряд.  Он  накапливался,  только  если
интенсивность импульсов, принимаемых трубкой, крайне слаба -- как
это  бывает  в  космической  пустоте,  вдали  от  Солнца.  Стоило
солнечному лучу лишь раз скользнуть по экрану, и заряд  на  целые
часы рассеивался.
     К таким примерно выводам пришли электронщики  --  получилась
целая книга,  напичканная  математикой.  Потом  за  дело  взялись
врачи,  психологи,  светила    в    области    астроневрозов    и
астропсихозов. И после продолжавшихся не одну неделю исследований
установили,  что  блуждающий  заряд  пульсировал  (невооруженному
глазу это представлялось мелкими потемнениями,  проплывающими  по
светлому диску). Частота пульсаций, слишком коротких, чтобы  глаз
мог воспринимать каждую из них в  отдельности,  накладывалась  на
тэта-ритм головного мозга  и  раскачивала  колебания  потенциалов
коры,  --  пока  не  наступал  внезапный  припадок,   схожий    с
эпилептическим.  Этому  способствовал  полный   внешний    покой,
отсутствие  каких-либо  раздражителей,    кроме    световых,    и
длительное, упорное всматривание в мерцающее пятнышко.
     Специалисты, которые все это открыли, конечно, прославились.
Каждый электронщик знает  сегодня  эффект  Ледье  --  Харпера  --
возникновение  блуждающих  зарядов  в  высоком  вакууме  катодной
трубки;  а  каждый  астробиолог   --   атаксическо-кататоническо-
клонический  синдром  Нуггельхеймера.  Особа   Пиркса    осталась
неведомой  миру  науки.  И  только  очень  внимательные  читатели
некоторых вечерних газет узнали из набранных петитом заметок, что
лишь благодаря ему судьба Томаса и Уилмера, которые, разогнав  до
предела  свои  корабли  в  погоне  за  светлячком,  затерялись  в
беспредельности Космоса, больше ни одному пилоту не угрожает.
     Так слава обошла  Пиркса  стороной,  но  он  этим  вовсе  не
огорчился. И даже искусственный  зуб,  вместо  выбитого  коленом,
вставил за собственный счет.



     Станислав Лем.
     Корпорация "БЫТИЕ"

 Alistar Wауnсwright "BEING INC." ( American Librarу )
 © Константин Душенко, перевод, 1995

                   Alistar Wayncwright
              "BEING INC." ( American Librarу )

                  "КОРПОРАЦИЯ   " Б Ы Т И Е "

   Нанимая  слугу,  в его жалованье включают -- кроме платы за труд -плату за
почтение, положенное хозяину.  Нанимая  адвоката,  кроме  юридической  помощи
приобретают  ощущение  безопасности.  Тот, кто покупает любовь -- а не только
лишь ее добивается, -- ожидает в придачу нежности  и  привязанности.  В  цену
авиабилета  давно  уже  включены  улыбки  и почти что приятельская вежливость
хорошеньких стюардесс. Люди готовы платить  за  private  touch,  то  есть  за
видимость  заботливого  участия  и  человеческого тепла, ставших обязательной
частью упаковки услуг в любой области жизни.
   Однако сама  эта  жизнь  не  сводится  к  общению  с  домашней  прислугой,
адвокатами,  служащими  гостиниц,  контор,  авиалиний  и магазинов. Напротив,
человеческие связи и отношения, которые нам дороже всего, остаются вне  сферы
платных  услуг.  Через компьютер можно выбрать супруга -- но не его поведение
после свадьбы. Можно, если денег хватает, купить яхту, дворец, остров  --  но
не  события, лелеемые в мечтах: нельзя за деньги блеснуть героизмом или умом,
спасти от смертельной  опасности  прелестное  существо,  выиграть  гонки  или
получить  высокий  орден. Доброжелательность, искреннюю симпатию, преданность
тоже не купишь; о том, что тоска  как  раз  по  таким  бескорыстным  чувствам
преследует   всесильных   владык   и  богачей,  свидетельствуют  бесчисленные
рассказы;  те,  кто  может  все  купить  или  взять  силой,  в  этих  сказках
отказываются  от  своего исключительного положения и переодетыми -- как Гарун
аль-Рашид в облике нищего  -отправляются  на  поиски  подлинных  человеческих
чувств,   от  которых  их  ограждали,  словно  высокой  стеной,  богатство  и
знатность.
   Итак, если  что  и  не  подверглось  еще  переработке  в  товар,  так  это
субстанция повседневной жизни -- официальной и интимной, публичной и частной,
и  поэтому  всем  нам  неустанно грозят неудачи, конфузы разочарования, обиды
знаки пренебрежения, за которые уже нельзя  отыграться,  словом,  случайности
личной  судьбы; такое положение дел нетерпимо и требует коренных изменений, а
возьмется за это судьбостроительная  индустрия.  Общество,  в  котором  можно
купить  пост  президента (благодаря рекламной кампании), стадо белых слонов в
цветочных узорах, стайку девиц, гормональную молодость, может позволить  себе
упорядочить  наконец  материю человеческого бытия. Напрашивающиеся возражения
(дескать, формы жизни, приобретенные за наличные,  будут  неподлинными,  явно
поддельными  на  фоне  неподдельных  событий) подсказывает наивность, начисто
лишенная воображения. Там, где все дети без исключения зачинаются в  колбе  и
половой  акт  не  имеет естественных в прошлом последствий в виде зачатия, --
исчезает граница  между  сексуальной  нормой  и  отклонением,  ведь  телесная
близость  не  служит уже ничему, кроме наслаждения. Там же, где жизнь каждого
находится под опекой мощных судьбостроительных  компаний,  исчезает  различие
между   подлинными   и   втайне   подстроенными   событиями.  Различие  между
естественными и искусственными приключениями, успехами,  неудачами  перестает
существовать,  если  нельзя  дознаться, что происходит по чистой, а что -- по
заранее оплаченной случайности.
   Такова вкратце идея романа А.Уэйнрайта "Being Inc." ("Корпорация "Бытие").
Принцип   деятельности   корпорации   --   управление   на   расстоянии;   ее
местопребывание  никому  не известно; клиенты связываются с "Бытием" по почте
или по телефону; заказы  принимает  гигантский  компьютер,  а  их  выполнение
зависит лишь от банковского счета клиента, от его платежеспособности. Измену,
дружбу,   любовь,   месть,  собственное  счастье  и  несчастье  других  можно
приобрести и в рассрочку,  в  кредит,  на  льготных  условиях.  Судьбу  детей
заказывают родители; но в день наступления совершеннолетия каждый получает по
почте   ценник,   каталог   услуг,   а  также  инструкцию  фирмы.  Инструкция
представляет собой написанный популярно, но со знанием дела мировоззренческий
и социотехническии трактат, a не обычное рекламное чтиво. Прозрачным, высоким
стилем там излагается то, что невозвышенно можно изложить следующим образом.
   Все люди стремятся к счастью, но стремятся по-разному. Для  одних  счастье
-- это   превосходство   над   окружающими,   самостоятельность,  непрерывное
самоутверждение, атмосфера риска и крупной игры. Для других же -- подчинение,
вера в авторитет, безопасная, мирная и даже ленивая жизнь. Первые  склонны  к
агрессии;  вторые -- к тому, чтобы подчиняться агрессии. Ибо многим по сердцу
состояние тревоги и озабоченности, коль скоро за отсутствием  реальных  забот
они  выдумывают  себе мнимые. Исследования показали, что активных и пассивных
натур  примерно  поровну.  Однако  несчастьем  старого  общества,  утверждает
инструкция,  было  то, что оно не умело обеспечить гармонию между врожденными
склонностями и жизненной стезей граждан. Сколь часто слепой случай решал, кто
победит, а кто проиграет, кому быть Петронием, а  кому  --  Прометеем!  Очень
сомнительно,  что  Прометей  так уж вовсе не ожидал коршуна у своей печени. В
свете новейшей психологии более вероятно, что для того он и похитил  с  небес
огонь,  чтобы  после  его  клевали в печень. Он был мазохист; мазохизм, как и
цвет глаз, -- наследственный признак; стыдиться его не приходится, надо  лишь
с  толком  использовать  его  на  благо общества. Раньше, поучает инструкция,
слепой жребий решал, кому суждены удовольствия,  а  кому  --  лишения;  людям
жилось  прескверно,  ведь  если  ты,  желая  бить,  получаешь побои, а кто-то
другой, желая быть излупцованным, вынужденно лупцует тебя -- оба вы одинаково
несчастны.
   Принципы   деятельности   "Бытия"   появились   не   на   пустом    месте:
матримониальные  компьютеры  издавна  следуют  тем  же  правилам  при подборе
брачных партнеров. "Бытие"  гарантирует  клиенту  тщательную  режиссуру  всей
жизни  с  момента  совершеннолетия,  согласно сценарию, изложенному на бланке
заказа. Фирма работает на основе новейших кибернетических, социотехнических и
информатических методов. Пожелания клиентов она выполняет не сразу, ведь люди
нередко держатся совершенно превратного мнения о себе и сами  не  знают,  что
для  них хорошо, а что плохо. Каждый новый клиент подвергается дистанционному
психотехническому    обследованию;    комплекс    сверхбыстрых    компьютеров
диагностирует его личностный профиль и природные склонности. Лишь после этого
заказ принимается к исполнению.
   Содержания  заказа  стесняться не следует: оно навсегда остается служебной
тайной. Не следует  также  бояться,  что  при  выполнении  заказа  пострадают
посторонние  лица.  Как  раз для того, чтобы этого не случилось, у фирмы есть
электронная голова на плечах.  Мистеру  Смиту  угодно  быть  суровым  судьей,
выносящим  смертные  приговоры?  Пожалуйста  --  его  подсудимыми  будут лишь
негодяи, по которым плачет веревка. Мистер Джонс хотел бы сечь  своих  деток,
постоянно  отказывать  им  в  удовольствиях  и при этом искренне считать себя
справедливым отцом? Что ж, у  него  будут  жестокие  и  зловредные  дети,  на
муштровку  которых уйдет полжизни. Фирма выполняет любые заказы; лишь изредка
приходится ждать своей очереди, например, если хочется собственноручно  убить
-- потому   что   таких   любителей  на  удивление  много.  В  разных  штатах
приговоренных к  смерти  убивают  по-  разному:  где  вешают,  где  отравляют
синильной  кислотой, а где используют электричество. Желающий вешать попадает
в штат, где виселица -законное орудие казни, и не успеет он глазом  моргнуть,
как  временно  назначается палачом. Законопроект, который позволит кли- ентам
безнаказанно убивать посторонних в чистом поле, на  лужайке  или  в  домашней
тиши,  еще не обрел силу закона, но фирма настойчиво трудится над реализацией
этого  новшества.  Опытность  фирмы  в  режиссуре   событий,   подтвержденная
миллионами  искусственных  судеб,  преодолеет  все трудности, стоящие на пути
убийств  по  заказу.  Скажем,  смертник,  заметив,  что  дверь   его   камеры
приоткрыта,  бежит,  а  сотрудники  фирмы,  которые  только того и ждали, так
срежиссируют путь беглеца, что он наткнется на клиента в наиболее  подходящих
для них обоих условиях: к примеру, попробует скрыться в доме клиента, который
как  раз  заряжает  винчестер.  Впрочем,  каталог  возможностей, предлагаемых
фирмой, неисчерпаем.
   "Бытие" -- организация, которой не знала история. Оно и  понятно.  Брачный
компьютер  сводил всего только д в у х человек, не заботясь о том, что с ними
станет после заключения брака. А "Бытием  должно  срежиссировать  целые  цепи
событий,  вовлекая  в  них тысячи людей. Фирма специально оговаривает, что ее
настоящие методы в инструкции н е р а с к р ы в а ю т с я !  Все  примеры  --
чистая  фикция!  Стратегия режиссуры абсолютно секретна, чтобы клиент никогда
не узнал,  что  с  ним  случается  естественным  образом,  а  что  -благодаря
операциям компьютеров "Бытия", незримо пекущихся о его судьбе.
   "Бытие"  содержит целую армию служащих под видом обычных граждан: шоферов,
мясников, врачей, инженеров, домохозяек, грудных младенцев, собак,  канареек.
Служащие  обязаны  сохранять  анонимность.  Тот,  кто  хоть  раз нарушил свое
инкогнито, то есть открыл, что он -штатный сотрудник корпорации  "Бытие",  не
только   теряет   работу,  но  и  преследуется  до  самой  могилы:  зная  его
пристрастия, фирма устроит ему такую  жизнь,  чтобы  он  проклял  час,  когда
совершил предательство. На приговор, вынесенный за нарушение служебной тайны,
некуда  вносить  апелляцию, ибо фирма вовсе не утверждает, что сказанное выше
-- угроза. вольные методы увещевания недобросовестных работников  отнесены  к
числу производственных секретов.
   Действительность,  изображаемая в романе, отлична от той, что нарисована в
рекламной  брошюре  "Бытия".  О  самом  главном  реклама  умалчивает.  В  США
действует   антимонопольное   законодательство,   поэтому   "Бытие"   --   не
единственный  судьбостроитель.  У  него  есть  мощные  конкуренты,  а  именно
"Неdonistic"  ("Гедонист")  и  "Truelife  Corporation" (корпорация "Подлинная
жизнь").  Это  порождает  явления,  каких  не  знала  история.  Если  клиенты
различных  фирм  сталкиваются  между собой, возникают серьезные трудности при
выполнении  заказов.  Одна  из  них   --   тайный   паразитизм,   ведущий   к
закамуфлированной эскалации судьботворительных действий.
   Допустим, мистер Смит желает блеснуть перед миссис Браун, женой знакомого,
которая  ему  приглянулась,  и  выбирает  по  каталогу  номер "3966", то есть
спасение жизни при крушении поезда. И он, и она не должны потерпеть  никакого
ущерба,  но  миссис Браун -- только благодаря мужеству Смита. Для этого фирма
должна тщательно подготовить крушение и срежиссировать  всю  ситуацию,  чтобы
названные  лица  после  серии  мнимых  случайностей  оказались  в одном купе;
датчики, размещенные  в  стенах,  в  полу  и  подлокотниках  кресел,  снабдят
исходными  данными  скрытый  в туалете компьютер, программирующий операцию, а
тот позаботится, чтобы катастрофа разыгралась строго по плану, то есть  чтобы
Смит  н  е  м  о  г  н е с п а с т и миссис Браун. Что бы он ни делал, стенка
перевернувшегося вагона будет распорота точно в том месте, где  сидит  миссис
Браун, купе наполнится едким дымом, и Смиту, чтобы выбраться наружу, придется
сначала  выпихнуть  через  образовавшееся  отверстие  женщину.  Тем  самым он
предотвратит ее гибель от удушья. Операция эта не слишком  трудна.  Несколько
десятков   лет   назад   понадобились   целых  две  армии  --  компьютеров  и
специалистов, -- чтобы посадить лунный челнок в нескольких метрах от заданной
точки, а сегодня эту задачу прекрасно решает  один  компьютер,  располагающий
множеством датчиков.
   Но  если  "Гедонист"  или  "Подлинная  жизнь"  примут заказ от мужа миссис
Браун, который потребует, чтобы Смит оказался трусом  и  негодяем,  возникнув
непредвиденные  осложнения. Благодаря промышленному шпионажу "Жизнь" узнает о
планируемой "Бытием" железнодорожной  операции;  дешевле  всего  для  нее  --
подключиться  к чужому сценарию; именно в этом и состоит "тайный паразитизм".
В момент катастрофы "Жизнь" пустит в ход слабый отклоняющий фактор,  и  этого
хватит,  чтобы  Смит,  выталкивая  в  дыру миссис Браун, наставил ей синяков,
порвал платье, а в довершение сломал ей обе ноги.  Через  свою  контрразведку
"Бытие"  может  проведать о паразитическом плане и предпринять контрмеры: так
начнется эскалация действий. В переворачивающемся вагоне состоится дуэль двух
компьютеров -"Бытия" и "Жизни", одного --  скрытого  в  туалете,  другого  --
допустим,  под  полом  вагона.  За  потенциальным спасителем женщины и за нею
самой как потенциальной жертвой стоят два гиганта электроники и  организации.
За  доли  секунды  разыграется  чудовищная  битва  компьютеров;  трудно  даже
представить себе, какие огромные  силы  будут  брошены  в  бой,  --  с  одной
стороны,  для того, чтобы Смит толкал геройски и избавительски, а с другой --
чтобы трусливо и членовредительски. Благодаря подключению все новых  резервов
то,  что задумывалось как скромная демонстрации мужества я рыцарских качеств,
может стать катаклизмом. В хрониках фирм на протяжении  девяти  лет  отмечены
две катастрофы подобного рода -- так называемые эскары (Эскалации Режиссуры).
После  второй,  которая  обошлась  вовлеченным  в нее сторонам в девятнадцать
миллионов долларов, израсходованных в виде электрической,  паровой  и  водной
энергии  за  каких-нибудь  37  секунд,  было  заключено  соглашение о верхней
границе энергозатрат. Они не должны превышать 10  в  12  степени  джоулей  на
клиентоминуту;  кроме того, при оказании услуг исключаются любые виды атомной
энергии.
   На этом фоне  разворачивается  фабула  романа.  Новый  президент  "Бытия",
молодой  Эд  Хаммер  III,  должен  лично  рассмотреть  вопрос о заказе миссис
Джессамин Чест,  эксцентричной  миллионерши:  ее  требования,  необычайные  и
Каталогом  не  предусмотренные,  выходят  за  рамки  компетенции всех уровней
администрации  фирмы.  Джессамин  Чест  желает  абсолютно  подлинной   жизни,
свободной  от  каких  бы то ни было судьбостроительных вставок; за исполнение
своего желания она заплатит любую цену.  Эд  Хаммер,  вопреки  Советам  своих
экспертов,  принимает  вызов;  задание,  поставленное  им  перед  штабом фирм
-срежиссировать полное отсутствие режиссуры, -- оказывается самым трудным  из
всех,  какие только приходилось решать. Исследования обнаруживают, что ничего
похожего на  стихийность  и  подлинность  жизни  давно  уже  нет.  Устранение
приготовлений  режиссуры любого эпизода лишь открывает более глубокий слой --
следы другой режиссуры, еще более ранней; несрежиссированных событий нет даже
в самом "Бытии". Оказывается, что  три  конкурирующие  фирмы  полностью  друг
друга  зарежиссировали,  внедрив своих людей в администрацию и наблюдательные
советы соперников. Обеспокоенный угрозой, таящейся в  этом  открытии,  Хаммер
обращается  к  президентам  двух  компаний-соперников;  на тайном совещании в
качестве  экспертов  выступают  специалисты,   имеющие   доступ   к   главным
компьютерам. Эта встреча позволяет наконец установить истинное положение дел.
   Мало  того,  что  в  2041  году  на всей территории США никто уже не может
съесть цыпленка, влюбиться, вздохнуть, выпить виски, не выпить пива, кивнуть,
моргнуть,  плюнуть  без  верховного  электронного  планирования,  устроившего
предустановленную гармонию на годы вперед, но вдобавок корпорации с доходом в
три  миллиарда  каждая в ходе конкурентной борьбы создали, сами того не зная,
Единого в  Трех  Лицах  Всемогущего  Судьбостроителя.  Программы  компьютеров
отныне  -Скрижали  Судьбы;  делу судьбостроения служит все -- от политических
партий до метеорологии; и  даже  появление  на  свет  Эда  Хаммера  III  было
следствием  определенных  заказов,  а те, в свою очередь, -- еще более ранних
заказов. Никто не может ни родиться, ни умереть спонтанно, и никто уже ничего
не переживает просто так, сам по себе: любая  мысль,  любые  тяготы,  страхи,
страдания суть звенья алгебраической компьютерной калькуляции. Понятия вины и
кары,  моральной  ответственности, добра и зла отныне пусты; полная режиссура
жизни исключает любые внебиржевые ценности.  В  компьютерном  раю,  созданном
благодаря   стопроцентному  использованию  человеческих  качеств  и  свойств,
включенных в безотказную систему, не хватало лишь  одного  --  осознания  его
обитателями  истинного положения дел. Так что и встреча трех президентов была
запланирована главным компьютером, который, сообщив им все  это,  рекомендует
себя самого как электрифицированное Древо Познания. Что же дальше? Отказаться
от  безупречно  срежиссированного  бытия? И снова бежать из рая, дабы "начать
все сначала"? Или примириться  с  ним,  раз  навсегда  сложив  с  себя  бремя
ответственности?
   Книга  не  отвечает  на  этот  вопрос.  Перед нами метафизический гротеск,
фантастичность которого, однако, имеет корни в реальном мире. Если  отбросить
комические  перехлесты  и  крайности  авторской  фантазии, останется проблема
манипулирования  умами  --  такого,  при  котором  сохраняется   субъективное
ощущение  полной естественности и свободы. Все это, конечно, не сбудется так,
как в романе, но неизвестно, уберегутся ли наши потомки от иных обличий  того
же  феномена  -- быть может, не столь увлекательных в описании, но не уверен,
что менее удручающих.


     Станислав Лем.
     Альбатрос

 Пер. с польск. - Т.Агапкиной.
 Stanislaw Lem.  Albatros (1959).
 Изд. МП Фирма "Ф. Грег", 1992. "Станислав Лем Сочинения в двух томах"

     Обед состоял из шести блюд, не считая дополнительных. Тележки с вином
бесшумно катились по стеклянным дорожкам. Высоко вверху над каждым  столом
горела точечная лампа. Черепаховый суп подавали при лимонном свете. Рыбу -
при белом, с голубоватым отливом. Цыплят залил румянец с  шелковисто-серым
теплым огоньком. За черным кофе, к счастью, не наступил мрак -  Пиркс  был
готов к самому худшему. Его утомил этот обед. Он пообещал себе, что отныне
будет есть только на нижней палубе, в баре. Зал этот был определенно не по
нем. Все время приходилось думать о локтях. Вдобавок -  туалеты!  Зал  был
вогнутый - края выше, центр опущен чуть ли не на пол-яруса. Он походил  на
гигантскую   золотисто-кремовую   тарелку,   наполненную   самыми   яркими
тартинками на свете. Жесткие полупрозрачные платья дам шуршали  за  спиной
Пиркса. Время здесь  проводили  великолепно.  Наигрывала  музыка.  Сновали
кельнеры - настоящие кельнеры, каждого  можно  было  принять  за  дирижера
филармонии. "Трансгалактик" гарантирует:  никаких автоматов,   интимность,
деликатность,    искренняя    человеческая    благожелательность,     весь
обслуживающий персонал живой. Сплошные виртуозы своего дела.
     Пиркс пил черный кофе, курил сигарету и старался найти в зале уголок,
за которым можно было бы остановить взгляд. Спокойный уголок  для  отдыха.
Женщина,  сидевшая  с  ним  за  одним  столом,  ему   нравилась.   На   ее
декольтированной груди чернел шершавый камешек. Не какой-нибудь  хризопраз
или халцедон. Ничего земного -  наверное,  с  Марса.  Камешек  этот,  надо
полагать, стоил целое состояние - походил на осколок  булыжника.  Женщинам
нельзя иметь столько денег.
     Пиркс не возмущался. Не удивлялся. Он  наблюдал.  Постепенно  у  него
возникло желание размяться. Не пойти ли на прогулочную палубу?
     Он  встал,  слегка  поклонился  и  вышел.  Проходя  между   гранеными
колоннами,  облицованными  какой-то  зеркальной   массой,   Пиркс   увидел
собственное отражение. Из-под узла галстука виднелась пуговица. А впрочем,
кто еще носит эти самые галстуки?
     Он поправил воротничок уже в коридоре.  Вошел  в  лифт.  Поднялся  на
самый верх - на обзорную палубу. Лифт бесшумно открылся. Здесь не было  ни
души. Пиркс  обрадовался  этому.  Часть  вогнутого  потолка  над  палубой,
уставленной шезлонгами,  казалось  гигантским  черным  окном,  распахнутым
навстречу звездам. Шезлонги с грудами пледов пустовали. Только в одном  из
них лежал кто-то, укрывшись с головой,  -  чудаковатый  старикан,  который
приходил обедать часом позже и  ел  один  в  пустом  зале,  закрывая  лицо
салфеткой, когда чувствовал на себе чей-нибудь взгляд.
     Пиркс лег. Невидимые зевы климатизаторов направляли на галерею палубы
порывистые потоки ветра; казалось,  дует  прямо  из  черных  глубин  неба.
Конструкторы, услугами которых  пользовался  "Трансгалактик",  разбирались
в деле. Шезлонги были удобные - пожалуй, удобней, чем кресло пилота,  хоть
оно и было сконструировано на основе  тончайших  математических  расчетов.
Пиркс начал зябнуть. Для этого и нужны пледы. Он завернулся в них,  словно
нырнул в пух.
     Кто-то подымался сюда. По лестнице, не в лифте. Соседка  по  столику.
Сколько ей лет? На ней было уже другое платье. А может, это вообще  другая
женщина? Она легла через два  шезлонга  от  него.  Раскрыла  книгу.  Ветер
шелестел страницами. Пиркс смотрел теперь прямо перед собой.  Отлично  был
виден  Южный  Крест.  Отрезанный  оконной  рамой  светился  клочок  Малого
Магелланова Облака - светлое пятнышко на  черном  фоне.  Он  подумал,  что
полет будет продолжаться семь дней. За это время многое  может  случиться.
Он нарочно пошевелился. Толстая, сложенная вчетверо  бумага  зашуршала  во
внутреннем нагрудном кармане. Ему хорошо жилось на свете -  место  второго
навигатора уже ожидало его, он  знал  точный  маршрут:  с  Северной  Земли
самолетом до Евразии  и  далее  в  Индию.  Из  билетов  составилась  целая
книжечка - ее можно было читать,  каждый  бланк  другого  цвета,  двойной,
отрезные  талоны,  золотые  каемочки  -  все,  что  "Трансгалактик"  давал
пассажирам  в  руки,  прямо  истекало  серебром  или  золотом.  Пассажирка
в третьем шезлонге очень хороша собой. Пожалуй, все же та  самая.  Сказать
ей что-то - или лучше не надо? Ведь он  уже  как  будто  представился  ей.
Это чистое несчастье иметь такую короткую фамилию  -  не  успеешь  начать,
а она уже кончилась. "Пиркс" звучит совсем как "икс".  Хуже  всего  бывает
во время телефонных разговоров. Сказать что-нибудь? Что?
     Он  снова  начал  терзаться.  На  Марсе  он  представлял   себе   это
путешествие совсем иначе. Арматоры с Земли оплатили ему перелет -  у  них,
кажется, были какие-то дела  с  "Трансгалактиком",  и  с  их  стороны  это
не было красивым жестом. А он, хоть и налетал  уже  почти  три  миллиарда,
никогда еще не бывал на чем-либо, напоминающем "Титан".  Грузовые  корабли
выглядят совсем иначе! Сто восемьдесят  тысяч  тонн  массы  покоя,  четыре
реактора основного хода, скорость движения 65 километров в секунду, тысяча
двести пассажиров только в одноместных и  двухместных  каютах  с  ваннами,
номера люкс,  гарантированная  постоянная  гравитация,  исключая  старт  и
посадку,  высший  комфорт,  высшая  безаварийность,  сорок  два   человека
экипажа и двести шестьдесят  обслуживающего  персонала.  Керамика,  сталь,
золото, палладий, хром, никель, иридий, пластики, каррарский мрамор,  дуб,
красное  дерево,  серебро,  хрусталь.  Два  бассейна.   Четыре   кинозала.
Восемнадцать станций прямой  связи  с  Землей  -  только  для  пассажиров.
Концертный зал. Шесть главных палуб,  четыре  -  обзорных;  автоматические
лифты; заказ билетов на все ракеты в пределах  Солнечной  системы  на  год
вперед. Бары. Залы для игр. Универсальный магазин. Уличка  ремесленников -
точная копия какого-то земного переулка в старой части  города,  с  винным
погребком, газовыми фонарями, луной,  глухой  стеной  и  кошками,  которые
прогуливаются по ней. Оранжерея. И черт знает что еще. Надо  лететь  целый
месяц, чтобы успеть обойти все это хоть один раз.
     Соседка продолжала читать. Стоит ли женщинам красить волосы  в  такой
цвет? У нормального человека он вызывает... Но ей - ей  такой  цвет  почти
к лицу. Пиркс подумал, что, если б он  держал  в  руке  горящую  сигарету,
нужные слова сразу нашлись бы. Полез в карман.
     Портсигар - никогда раньше у него не было портсигара, этот он получил
в подарок от Горака, на память, и носил в знак дружбы -  будто  стал  чуть
тяжелее. Самую малость. Но он это  уловил.  Ускорение  увеличилось?  Пиркс
прислушался. Вон оно что.
     Двигатели работали на большей мощности. Обычный  пассажир  совсем  бы
этого не ощутил: машинный зал "Титана" был отделен от  пассажирской  части
корпуса четырьмя изоляционными переборками.
     Пиркс выбрал бледную звездочку в самом углу окна и не  сводил  с  нее
глаз. Если они просто  увеличивают  скорость,  звездочка  не  двигается  с
места. Но если она дрогнет...
     Звездочка дрогнула. Медленно - очень медленно - поплыла в сторону.
     "Поворот вокруг большой оси", - подумал он.
     "Титан" летел по "космическому туннелю", где на пути не было ничего -
ни пыли, ни метеоритов, - ничего, кроме пустоты.  Впереди,  на  расстоянии
тысячи девятисот километров  от  него,  мчался  лоцман  "Титана",  задачей
которого было обеспечить свободный путь  для  гиганта.  Зачем?  На  всякий
пожарный случай, хотя путь и так был свободен. Ракеты точно придерживались
расписания,   "Трансгалактику"   был   гарантирован   полет   без    помех
по  указанному  отрезку  гиперболы  на  основе  соглашения,   заключенного
Объединением астронавигационных компаний. Никто не мог занять его  трассу.
Метеоритные сводки поступали теперь за шесть часов; с тех пор  как  тысячи
автоматических  зондов  стали  патрулировать  секторы  за  орбитой  Урана,
ракетам  практически  перестала  грозить  какая-нибудь  опасность   извне.
Пояс, на  орбитах  которого  между  Землей  и  Марсом  носились  миллиарды
метеоритов, имел собственную патрульную службу, к тому же ракетные  трассы
проходили вне плоскости  эклиптики,  в  которой  вращается  вокруг  Солнца
грохочущий метеоритный пояс. Прогресс - даже с того времени,  когда  Пиркс
летал на патрульной ракете, - был огромный.

     Словом, у "Титана" не было  ни  малейшей  необходимости  лавировать -
препятствий не существовало. И  все  же  корабль  делал  разворот.  Теперь
Пирксу даже не надо было смотреть на звездное небо  -  он  чувствовал  это
всем телом. Зная скорость корабля, его массу и быстроту перемещения звезд,
он мог при желании высчитать  кривизну  траектории.  "Что-то  случилось, -
подумал  Пиркс.  -  Но  что?"  Пассажирам  ничего  не  сообщили.  Скрывают
что-нибудь?  Почему?  Пиркс  очень  плохо   разбирался   в   порядках   на
пассажирских кораблях люкс. Зато он знал, что может случиться  в  машинном
отделении, в рулевой рубке... это не такое уж большое хозяйство. В  случае
аварии  корабль  сохранил  бы  прежнюю  скорость  или  уменьшил   бы   ее.
А "Титан"...
     Это продолжалось уже четыре минуты. Следовательно,  ракета  повернула
почти на 45 градусов. Любопытно. Звезды остановились.
     Корабль шел прямым курсом. Тяжесть портсигара, который Пиркс все  еще
держал в руке, возросла.
     Они шли прямым курсом и увеличивали скорость. Сразу все  стало  ясно.
Еще секунду Пиркс сидел неподвижно, потом встал. Теперь он  весил  больше.
Сероглазая пассажирка взглянула на него.
     - Случилось что-нибудь?
     - Ничего особенного.
     - Но что-то изменилось. Вы не чувствуете?
     - Пустяки. Немного увеличиваем скорость, - сказал он.
     Сейчас самое время было вступить с нею в  разговор.  Он  взглянул  на
нее. Цвет волос ничуть не мешал. Она была очень красива.
     Он пошел вперед. Ускорил шаги. Женщина, наверное,  подумала,  что  он
спятил.  На  стенах  палубы  пестрели  разноцветные  фрески.  Через  дверь
с  надписью  "Конец  палубы  -  посторонним  вход  воспрещен"  он   прошел
в длинный, пустой коридор, отливающий металлом в  свете  ламп.  Замелькали
ряды дверей с номерами.  Он  направился  дальше,  ориентируясь  по  слуху.
Поднялся по  ступенькам  на  пол-этажа  и  остановился  у  других  дверей.
Стальных. "Вход только  для  звездного  персонала",  -  было  написано  на
табличке. Ого! Какие красивые названия придумал этот "Трансгалактик"!
     Двери были без ручек, они открывались  специальным  ключом,  которого
у него не было. Он поднес палец к носу.
     Поразмыслил секунду. И отстукал морзянкой:
     - Тап - тап - та-та-тап - тап-тап.
     Он  ждал  с  минуту.  Дверь  отворилась.  Хмурое,  покрасневшее  лицо
показалось в щели.
     - Чего вы хотите?
     - Я пилот патрульной службы, - сказал он.
     Двери открылись шире.
     Он вышел. Здесь помещался резервный пульт управления - вдоль одной из
стен располагалась дублирующая система управления  ракетными  двигателями,
изменяющими  направление.  Напротив   -   экраны   оптического   контроля.
У  аппаратов  находилось  несколько  кресел,  все  они  сейчас  пустовали.
Приземистый автомат  контролировал  мерцание  ламп  на  пульте.  На  узком
столике у стены стояли в кольцевых зажимах полупустые стаканы.  В  воздухе
чувствовался аромат свежесваренного кофе и  своеобразный  запах  нагретого
пластика с еле уловимой примесью озона.
     Вторая  дверь  была  приоткрыта.  Из-за  нее  доносился  слабый  писк
умформера.
     - SOS?- спросил Пиркс человека, который ему открыл.
     Это был довольно полный  мужчина  со  слегка  припухшей,  словно  при
флюсе, щекой. На волосах - след от дуги  наушников.  Он  был  в  серой  на
молниях полурасстегнутой униформе  "Трансгалактика".  Рубашка  вылезла  из
брюк.
     -Да.
     Мужчина как будто колебался.
     - Вы из Патруля? - сказал он.
     - С Базы. Летал два года на трансурановых орбитах. Я  навигатор.  Моя
фамилия Пиркс.
     Мужчина подал ему руку.
     - Минделл. Ядерщик.
     Не сказав больше ни слова, они прошли в другое  помещение.  Это  была
радиорубка прямой связи. Очень просторная. Человек десять окружали главный
передатчик. Два радиотелеграфиста в наушниках  что-то  непрерывно  писали,
аппараты стучали, под полом попискивало. Контрольные лампы горели на  всех
стенах.  Все  это  было  похоже  на  междугородную   телефонную   станцию.
Телеграфисты почти лежали на своих конторках. На них были  только  рубашки
и брюки. Лица лоснились от пота, один был  бледен,  другой,  постарше,  со
шрамом на голове, выглядел так, будто ничего не случилось. Дуга  наушников
разделяла волосы, и шрам  был  хорошо  виден.  Два  человека  сидели  чуть
поодаль; Пиркс взглянул на них и узнал в одном командора.
     Они были немного знакомы. Командор "Титана" был невысокий, седоватый,
с маленьким, невыразительным лицом. Положив ногу на  ногу,  он,  казалось,
рассматривал носок собственного ботинка.
     Пиркс бесшумно приблизился к  людям,  стоявшим  около  телеграфистов,
наклонился  и  стал  читать  через  плечо  того,  со   шрамом:   "...шесть
восемнадцать запятая три иду полным ходом  дойду  восемь  ноль  двенадцать
конец".
     Телеграфист придвинул левой рукой бланк и продолжал запись.
     "Луна Главная  Альбатросу  четыре  Марс  тире  Луна  точка  Имеет  ли
повреждения точка  Отвечайте  Морзе  запятая  радиофон  не  доходит  точка
Сколько часов можете  держаться  на  аварийной  тяге  точка  Пеленгованный
дрейф ноль шесть запятая двадцать один точка Прием".
     "Порыв  Марс  тире  Луна  Луне  Главной  точка  Иду  полным  ходом  к
Альбатросу сектор 64 точка У меня перегрет реактор точка Несмотря  на  это
иду  дальше  точка  Нахожусь  шесть   нанопарсеков   от   пункта   запятая
запеленгованного SOS точка Конец".
     Вдруг  второй  радиотелеграфист,   тот,   бледный,   издал   какой-то
нечленораздельный звук - все стоявшие склонились над ним. Человек, который
впустил Пиркса, подал командору  заполненные  бланки.  Второй  телеграфист
писал:
     "Альбатрос четыре всем точка Лежу в дрейфе  эллипс  Т-341  сектор  65
точка  Обшивка  корпуса  лопается  дальше  точка  Кормовые  переборки   не
выдерживают точка Аварийная  тяга  реактора  ноль  три  жэ  точка  Реактор
выходит из-под контроля точка Главная  перегородка  повреждена  во  многих
местах точка  Повреждение  на  третьей  палубе  возрастает  под  действием
аварийной тяги  точка  Утечка  теплоносителя  продолжается  точка  Пытаюсь
цементировать точка Перевожу экипаж в носовой отсек точка Конец".
     У радиотелеграфиста тряслись руки, когда он писал. Один  из  стоявших
взял его за ворот рубашки, поднял, вытолкал за дверь, вышел сам, но  через
минуту возвратился и сел на его место.
     - У него там брат, - пояснил он, ни к кому не обращаясь.
     Пиркс наклонился теперь над старшим радиотелеграфистом, который вдруг
начал писать:
     "Луна Главная Альбатросу четыре Марс тире Луна точка Идут к вам Порыв
из сектора 64 Титан из сектора 67  Баллистический  восемь  из  сектора  44
Кобольд семь ноль два из сектора 94 Цементируйте перегородки в  скафандрах
за щитами при избыточном давлении точка Сообщите аварийный дрейф на данное
время точка Конец".
     Человек,   заменивший   молодого   телеграфиста,   громко   произнес:
"Альбатрос!", и все склонились над ним. Он  писал:  "Альбатрос  четыре  ко
всем точка Аварийный дрейф не установлен точка Шпангоуты корпуса  плавятся
точка Теряю воздух точка Экипаж  в  скафандрах  точка  Машинное  отделение
залито теплоносителем точка Щиты пробиты точка  Первая  пробоина  в  рубке
зацементирована  точка  Заливает  главный  передатчик  точка  Теперь  буду
держать связь только по радиофону точка Ждем вас точка Конец".
     Пиркс хотел закурить - курили почти все, и видно было, как дым синими
лентами уносится вверх, всасываемый вентиляционными отверстиями. Он  искал
по всем карманам сигареты и не мог найти. Кто-то - он даже не видел  кто -
сунул ему в руку открытую пачку. Он закурил. Командор сказал:
     - Коллега Минделл,- на мгновение он закусил нижнюю губу,- полный ход.
     Минделл сначала, по-видимому, был озадачен, но ничего не сказал.
     - Дать предупреждение? - спросил человек, сидящий рядом с командором.
     - Да. Я сам.
     Он подтянул к себе микрофон и начал говорить:
     - "Титан" Марс - Земля  "Альбатросу-4".  Идем  к  вам  полным  ходом.
Находимся на границе вашего сектора. Будем через час. Пробуйте выйти через
аварийный люк. Будем около вас через час. Идем  полным  ходом.  Держитесь.
Конец.
     Он  оттолкнул  микрофон  и  встал.  Минделл  говорил  по  внутреннему
телефону у противоположной стены:
     - Ребята, через пять минут полный ход. Да, да, - отвечал он тому, кто
находился у другого конца провода. Командир вышел. Слышен  был  его  голос
в другой комнате:
     - Внимание!  Внимание!  Пассажиры!  Внимание!  Внимание!   Пассажиры!
Передаем важное сообщение. Через четыре  минуты  наш  корабль  увеличивает
скорость. Мы получили сигнал SOS и спешим...
     Кто-то закрыл дверь. Минделл коснулся плеча Пиркса.
     - Держись за что-нибудь. Сейчас будет больше двух.
     Пиркс кивнул головой, 2 g для него ровным счетом ничего  не  значило,
но он понимал, что теперь не время хвалиться своей выносливостью. Послушно
взявшись за подлокотник кресла, в котором сидел  пожилой  телеграфист,  он
читал через его плечо:
     "Альбатрос четыре Титану точка В течение часа не продержусь на палубе
точка  Аварийный  люк  зажат  лопающимися  шпангоутами  точка  Температура
в рулевой рубке 81 точка Пар поступает в рубку точка  Попытаюсь  разрезать
носовую броню и выйти точка Конец".
     Минделл выхватил у него из рук исписанный бланк и  побежал  в  другую
комнату. Когда он открывал двери, пол слегка дрогнул, и все почувствовали,
что их тела наливаются тяжестью.
     Вошел командор, он ступал с  видимым  усилием.  Сел  в  свое  кресло.
Кто-то подал ему подвесной микрофон. В руках он держал скомканный листок -
последнюю радиограмму с "Альбатроса". Командор расправил  листок  и  долго
смотрел на него.
     - "Титан" Марс - Земля "Альбатросу-4", - произнесен наконец. -  Будем
около вас  через  пятьдесят  минут.  Подойдем  курсом  восемьдесят  четыре
запятая пятнадцать.  Восемьдесят  один  запятая  два.  Покидайте  корабль.
Мы найдем вас. Найдем наверняка. Держитесь. Конец.
     Человек в расстегнутом кителе, заменивший  молодого  связиста,  вдруг
вскочил и посмотрел на командора - тот подошел к  нему.  Телеграфист  снял
с головы  наушники,  отдал  их  командору,  а  сам  принялся  регулировать
надсадно хрипящий репродуктор. Вдруг все оцепенели.
     В кабине стояли люди, летавшие долгие годы, но такого  никто  из  них
еще не слыхивал. Тот,  чей  голос  доносился  из  репродуктора,  смешанный
с протяжным шумом, словно отгороженный стеной огня, кричал:
     - Альбатрос - всем - теплоноситель - рулевая рубка  -  температура  -
невозможно - экипаж до конца - прощайте - проводка...
     Голос оборвался, и слышен был только шум.
     Из репродуктора послышался какой-то скрип. Было трудно  держаться  на
ногах, однако все стояли, сгорбившись,  тяжело  опираясь  о  металлические
стены.
     - "Баллистический восемь" Луне Главной, - отозвался сильный  голос. -
Иду к "Альбатросу-4". Откройте мне путь через сектор 67, иду полным ходом,
маневрировать при обходах на могу. Прием".
     Несколько секунд длилось молчание.
     - Луна Главная ко всем в секторах 66,  67,  68,  46,  47,  48  и  96.
Объявляю секторы закрытыми. Все корабли, которые не идут  полным  ходом  к
"Альбатросу-4",  должны   немедленно   застопорить,   поставить   реакторы
на холостой ход и зажечь позиционные огни. Внимание,  "Прорыв"!  Внимание,
"Титан"  Марс  -  Земля!  Внимание,  "Баллистический  восемь"!   Внимание,
"Кобольт семь ноль два"! К  вам  обращается  Луна  Главная!  Открываю  вам
свободную дорогу к "Альбатросу-4".
     Всякое   движение   в   секторах   ведущего   радиуса   пункта    SOS
приостанавливается. Начинайте торможение  в  нанопарсеке  от  пункта  SOS.
Следите за тем, чтобы тормозные огни  в  оптическом  радиусе  "Альбатроса"
были погашены, поскольку его экипаж уже мог покинуть палубу. Удачи. Удачи.
Конец.
     Теперь отозвался "Порыв"  -  морзянкой.  Пиркс  вслушивался  в  звуки
поступающих сигналов.
     "Порыв Марс - ЛУНА ко всем идущим на помощь Альбатросу точка Я  вошел
в сектор Альбатроса точка Через 18 минут буду  около  него  точка  У  меня
перегрет реактор запятая охлаждение повреждено  точка  После  спасательных
работ буду нуждаться во врачебной помощи точка  Начинаю  тормозить  полным
задним ходом точка Конец".
     - Сумасшедший, - проговорил кто-то, и тогда все стоявшие до  тех  пор
как статуи начали искать глазами того, кто это сказал. Раздалось короткое,
гневное бормотание.
     - "Порыв" будет первым, - заметил Минделл и взглянул на командора.
     - Он сам будет нуждаться в помощи. Через сорок минут...
     Он умолк.  Репродуктор  все  хрипел  и  хрипел.  Вдруг  сквозь  треск
послышалось:
     - "Порыв" Марс -  Луна  ко  всем  идущим  на  помощь  "Альбатросу-4".
Нахожусь  в  оптическом   радиусе   "Альбатроса".   "Альбатрос"   дрейфует
приблизительно по эллипсу  Т-348.  Корма  раскалена  до  вишневого  цвета.
Сигнальные  огни  отсутствуют.  "Альбатрос"  не  отвечает   на   позывные.
Останавливаюсь и приступаю к спасательным операциям. Конец.
     В другой комнате отозвались  зуммеры.  Минделл  и  еще  один  мужчина
вышли. У Пиркса  от  напряжения  одеревенели  все  мышцы.  Боже!  Как  ему
хотелось оказаться там! Минделл возвратился.
     - Что там? - спросил командор.
     - Пассажиры  спрашивают,  когда  можно  будет  танцевать,  -  ответил
Минделл. Пиркс даже не расслышал этих слов. Он смотрел в репродуктор.
     - Скоро, - спокойно сказал командир. - Включите мне оптическую связь.
Мы подходим. Через несколько минут должны  их  увидеть.  Коллега  Минделл,
дайте второе предупреждение - мы будем тормозить на форсаже.
     - Есть, - ответил Минделл и вышел.
     Репродуктор загудел, и раздался голос:
     - Луна Главная "Титану" Марс  -  Земля,  "Кобольду  семь  ноль  два"!
Внимание! Внимание! Внимание! "Баллистический  восемь"  заметил  в  центре
сектора  65  объект  светимостью  минус  четыре.  "Порыв"  и   "Альбатрос"
не отвечают на позывные. Возможен  взрыв  реактора  на  "Альбатросе".  Для
обеспечения  безопасности  пассажиров  "Титан"   Марс   -   Земля   должен
застопорить и немедленно отозваться. "Баллистический  восемь"  и  "Кобольд
семь ноль два" действуют  дальше  по  собственному  усмотрению.  Повторяю:
"Титан" Марс - Земля должен...
     Все смотрели на командора.
     - Коллега Минделл, - сказал он. - Застопорим в нанопарсеке?
     Минделл смотрел на циферблат своих часов.
     - Нет, командор. Мы входим в оптическую зону. Потребовалось бы 6 g.
     - Тогда изменим курс.
     - Все равно будет, по меньшей мере, три, - сказал Минделл.
     - Ничего не поделаешь.
     Командор встал, подошел к микрофону и заговорил:
     - "Титан" Марс - Земля Луне Главной.  Не  могу  застопорить,  у  меня
слишком большая скорость.  Меняю  курс  обходным  маневром  на  половинной
мощности двигателей и выхожу курсом двести два из сектора 65 в сектор  66.
Прошу открыть мне путь. Прием.
     - Примите подтверждение, - обратился он  к  мужчине,  который  раньше
сидел  рядом  с  ним.  Минделл  кричал  что-то  по  внутреннему  телефону.
Неустанно гудели зуммеры. На стенных табло вспыхивали огоньки. Вдруг вроде
бы потемнело - это кровь отхлынула от глаз. Пиркс широко  расставил  ноги.
"Титан" тормозил на повороте. Корабль едва заметно  вибрировал,  слышалось
протяжное, на высокой ноте гудение двигателей.
     - Садитесь! - крикнул командор. - Мне не нужны  здесь  герои!  Сейчас
три!
     Все сели на пол, вернее повалились на него.  Он  был  покрыт  толстым
слоем пенопласта.
     - Ну и ну! Теперь там все перебьется! - пробурчал  человек,  сидевший
рядом с Пирксом. Командир услышал это.
     - Страховое общество заплатит, - ответил он из своего кресла.
     Кажется, было больше  3 g  -  Пиркс  не  мог  поднять  руку  к  лицу.
Пассажиры, наверное, все лежали  в  каютах,  но  что  делалось  в  кухнях,
в столовых! Он представил  себе  оранжерею.  Ведь  этого  ни  одно  дерево
не выдержит. А внизу? Целые вагоны битого фарфора! Недурное зрелище!
     Репродуктор отозвался:
     - "Баллистический  восемь"  ко  всем.  Нахожусь  в  оптической   зоне
"Альбатроса". Он - в  туче.  Корма  раскалилась.  Прекращаю  торможение  и
высылаю в пространство отряды для поисков экипажа "Альбатроса". "Порыв" не
отвечает на позывные. Конец.
     Ускорение уменьшилось. Кто-то показался в дверях, что-то крикнул. Уже
можно было встать. Все двинулись  к  дверям,  ведущим  в  главную  рулевую
рубку. Пиркс вышел последним. Экран размером восемь на шестнадцать  метров
занимал всю переднюю стену - вогнутый, огромный, словно в  кинотеатре  для
гигантов. Все огни в рубке  были  погашены.  В  пространстве,  на  черном,
усыпанном звездами фоне, ниже главной  оси  "Титан",  в  левом  квадранте,
тлела  тонкая  черточка,  оканчивающаяся  раскаленным  вишневым  угольком,
похожим на огонек папиросы. Она была ядром бледного, слегка  приплюснутого
пузыря, от которого во все стороны расходились утончающиеся  остроконечные
отростки. Сквозь это шаровидное все отчетливее  пробивался  свет  наиболее
ярких звезд. Вдруг все подались вперед, словно желая войти в экран. Совсем
низко, в правом  нижнем  углу,  сверкнула  среди  звезд  белая  точечка  и
принялась быстро мигать. Это был "Порыв".
     "В реакторе Альбатроса началась неуправляемая  цепная  реакция  точка
Имею потери в  людях  точка  Есть  обожженные  точка  Прошу  врачей  точка
Передатчик   поврежден   взрывом   точка   Течь   реактора   точка   Готов
катапультировать  реактор  запятая  если  не  остановлю  течь   точка",  -
расшифровал Пиркс по мигающей точечке.
     "Альбатроса" уже не было видно. Среди звезд висело  тяжелое  янтарно-
бело-бурое  облако  дыма,  увенчанное   взбитой   гривой.   Оно   оседало,
передвигалось  в  нижний  левый  угол  экрана.  "Титан"  прошел  над  ним,
прокладывая новый курс из сектора катастрофы.
     В темную комнату из дверей радиорубки  упала  длинная  полоса  света.
Слышался голос "Баллистического":
     - "Баллистический восемь"  Луне  Главной.  Застопорил  в  центральной
части сектора 65. "Порыв" в нанопарсеке подо мной оптически  сигнализирует
о потерях в людях и  о  течи  реактора,  готов  катапультировать  реактор,
запрашивает  врачебную  помощь,  которую   ему   окажу.   Поиски   экипажа
"Альбатроса"   затруднены   заражением   вакуума    радиоактивной    тучей
с температурой на поверхности свыше 1200 градусов. Нахожусь  в  оптической
зоне "Титана" Марс - Земля, который  движется  около  меня  полным  ходом,
выходя  в  сектор  66.  Ожидаю  прибытия  "Кобольда  семь  ноль  два"  для
проведения совместных спасательных действий. Прием.
     - Все по местам! - раздался громкий возглас.  Одновременно  вспыхнули
сигнальные огни в рулевой рубке. Началось движение, люди  разошлись  вдоль
стен   в   трех   направлениях,   Минделл   отдавал    приказания,    стоя
у  распределительного  пульта;  одновременно  гудело  несколько  зуммеров.
Наконец  зал   опустел,   и,   кроме   командора,   Минделла   и   Пиркса,
остался лишь молодой телеграфист, который стоял в  углу  перед  экраном  и
глядел на постепенно рассеивающееся, все больше расплывающееся и меркнущее
облако дыма.
     - А, это вы, - сказал командор "Титана", словно только сейчас  увидел
Пиркса, и подал ему руку, - "Кобольд" отзывается? - спросил  он  человека,
появившегося в дверях радиорубки.
     - Да, командор, идет обратным.
     - Хорошо.
     Они постояли минуту, гладя на экран. Последний клок грязно-серой тучи
исчез. Экран вновь заполнился чистой, искрящейся звездами тьмой.
     - Кто-нибудь спасся? - спросил Пиркс,  точно  командор  "Титана"  мог
знать больше его самого. Но тот был командором, а  командор  должен  знать
все.
     - Вероятно, у них заело дроссели, - ответил командор.
     Он был на голову ниже Пиркса. Волосы как из олова -  то  ли  поседел,
то ли всегда были такие.
     - Минделл, - бросил командор проходящему инженеру, - будьте  любезны,
дайте отбой. Пускай танцуют. Вы знали "Альбатрос"? - спросил он, обращаясь
к Пирксу.
     - Нет.
     - Западная компания. Двадцать три тысячи тонн. Что там?
     Радиотелеграфист приблизился и  подал  ему  исписанный  бланк.  Пиркс
прочел первое слово "Баллистический..." и отступил на шаг.  Однако  теперь
он мешал людям,  которые  ежеминутно  проходили  через  рулевую  рубку,  и
поэтому стал у самой стены в углу. Прибежал Минделл.
     - Как "Порыв"? -  спросил  у  него  Пиркс.  Минделл  вытирал  платком
вспотевший лоб. Пирксу казалось, что они знакомы целую вечность.
     - Не так уж скверно, - засопел Минделл. - Система охлаждения реактора
от сотрясения при взрыве вышла из строя  -  эта  дрянь  всегда  отказывает
в первую очередь. Имеются ожоги первой и второй степени. Врачи уже там.
     - С "Баллистического"?
     - Да.
     - Командор! Луна Главная! - позвал кто-то из радиорубки,  и  командор
вышел. Пиркс стоял против Минделла, который машинально прикоснулся к  свой
опухшей щеке и спрятал платок, в карман.
     Пирксу хотелось расспросить  его  подробнее,  но  Минделл  ничего  не
сказал, только кивнул  ему  и  пошел  в  радиорубку.  Репродуктор  говорил
десятью голосами, корабли из пяти  секторов  спрашивали  об  "Альбатросе",
о "Порыве". Луна Главная  потребовала  наконец,  чтобы  все  замолчали,  и
пыталась восстановить график движения ракет,  который  был  нарушен  в  65
секторе. Командор сидел рядом с телеграфистом и что-то  писал.  Неожиданно
телеграфист снял наушники и отложил их. Будто  они  стали  ему  не  нужны.
По крайней мере, так показалось Пирксу. Он подошел  к  нему  сзади,  хотел
спросить, что с  людьми  "Альбатроса"  -  удалось  ли  им  выбраться.  Тот
почувствовал его присутствие, поднял голову и  взглянул  Пирксу  в  глаза.
Пиркс ни о чем не спросил его. Он вышел из зала, отворив дверь с надписью:
"Вход только для звездного персонала".


   Станислав Лем.
   Рассказ Пиркса


Пер. с польск. - А.Громовой.
Stanislaw Lem.  Opowiadanie Pirxa (1965)


                       Перевод с польского - А. Громовой.


     Фантастические романы? Да, я их люблю, но только плохие.  Вернее,  не
то что плохие, а выдуманные. На ракете у меня всегда есть под рукой книжки
в этом духе, чтобы на досуге прочесть пару страниц, хоть даже из середины,
а потом отложить. Хорошие - совсем другое  дело;  я  их  читаю  только  на
Земле.
     Почему? Откровенно говоря, толком не знаю. Не задумывался  над  этим.
Хорошие книги всегда  правдивы,  даже  если  в  них  описываются  события,
которых никогда не было и не будет. Они правдивы в другом смысле - если  в
них говорится, к примеру, о космонавтике, то  говорится  так,  что  словно
чувствуешь  эту  тишину,  которая  совсем  не  похожа   на   земную,   это
спокойствие,  такое  абсолютное,  нерушимое...  И  что   бы   в   них   ни
изображалось,  а  мысль  всегда  одна  -  человек  там  никогда  не  будет
чувствовать себя как дома.
     На Земле ведь все какое-то случайное - дерево, стена, сад, одно можно
заменить другим, за горизонтом открывается другой  горизонт,  за  горой  -
долина; а там все  выглядит  совсем  иначе.  На  Земле  людям  никогда  не
приходит в голову, до чего это ужасно, что звезды  неподвижны:  лети  хоть
целый год на предельной скорости - и никаких перемен не  заметишь.  Мы  на
Земле летаем и ездим, и нам кажется, что мы знаем, что такое пространство.
     Этого  не  передашь  словами.  Помню,  однажды   возвращался   я   из
патрульного полета, где-то у Арбитра слышал отдаленные разговоры -  кто-то
с кем-то ругался из-за очереди на посадку  -  и  случайно  заметил  другую
ракету. Парень думал, что он один в космосе. Он так  кидал  свой  бочонок,
будто припадочный. Все мы знаем, как это бывает:  пробудешь  пару  дней  в
космосе, и одолевает тебя нестерпимая охота что-нибудь сделать, все  равно
что - дать полный  ход,  помчаться  куда-нибудь,  крутануться  на  большом
ускорении так, чтоб  язык  высунуть...  Прежде  я  думал,  что  это  вроде
неприлично - человек не должен чересчур потворствовать себе. Но,  по  сути
дела, тут лишь отчаяние, лишь охота показать этот язык космосу. Космос  не
меняется так, как меняется, к примеру, дерево, и поэтому, наверное, трудно
с ним свыкнуться.
     Ну вот, хорошие книги как раз об этом и говорят. Ведь  обреченные  на
смерть не станут читать описание агонии - так и мы все слегка  побаиваемся
звезд и не хотим слышать о них правду, когда оказываемся среди них. Это уж
точно - тут самое лучшее то, что отвлекает внимание; но  мне,  по  крайней
мере, больше всего подходят именно вот такие звездные истории - ведь в них
все,   даже    космос,    становится    таким    добропорядочным...    Это
добропорядочность для взрослых, - конечно, там есть катастрофы, убийства и
всякие другие ужасы, но все равно они  добропорядочные,  невинные,  потому
что с начала до конца выдуманные: тебя стараются  напугать,  а  ты  только
посмеиваешься.
     То, что я вам расскажу, - это и есть вот  такая  история.  Только  со
мной она вправду случилась. Ну да это неважно.
     Было это в Год Спокойного Солнца. Как обычно, в  этот  период  делали
генеральную  уборку  в  Солнечной  системе,  подбирали  и  выметали  массу
железного лома, который кружится на уровне орбиты Меркурия; на шесть  лет,
пока строили большую станцию в его перигелии, там набросали в космос  кучу
старых поломанных ракет, потому что работы велись по системе Ле Манса,  и,
вместо  того  чтобы  сдавать  эти  трупы  ракет  на  слом,  ими   заменяли
строительные леса. Ле Манс был сильнее как  экономист,  чем  как  инженер:
станция,  построенная  по  его  системе,  действительно  обходилась  втрое
дешевле, чем обычная, но доставляла такую уйму хлопот, что после  Меркурия
никто уже не соблазнялся этой "экономией". Но тут Ле Мансу пришла в голову
идея - отправить этот ракетный морг на  Землю:  чего  ж  ему  крутиться  в
пространстве до скончания веков, если его можно переплавить в мартенах? Но
чтобы эта идея окупалась,  приходилось  посылать  для  буксирования  такие
ракеты, которые были немногим лучше этих трупов.
     Я был тогда патрульным пилотом с вылетанными часами, а это означает -
был им лишь на бумаге и по первым числам, когда получал зарплату. А летать
мне до того хотелось, что я согласился бы и на железную печку, лишь  бы  у
нее была хоть какая-нибудь тяга; поэтому нечего удивляться, что, еле успев
прочитать объявление, я отправился в бразильский филиал Ле Манса.
     Не хочу утверждать, что экипажи, которые  формировал  Ле  Манс  (или,
вернее,  его  агенты),  уподоблялись  кадрам  иностранного   легиона   или
разбойничьему сброду - такие типы вообще не летают. Но сейчас  люди  редко
отправляются в космос, чтобы искать приключений: их там  нет,  по  крайней
мере в принципе нет. Значит, на такой вот полет решаются либо с  отчаяния,
либо вообще как-то случайно; и это уже самый плохой материал,  потому  что
служба наша требует  больше  стойкости,  чем  морская,  и  тем,  кому  все
безразлично,  не  место  на  ракете.  Я  не   занимаюсь   психологическими
изысканиями, а просто хочу объяснить, почему я  уже  после  первого  рейса
потерял половину команды. Мне пришлось уволить  техников,  потому  что  их
споил  телеграфист,  маленький  метис,  который  придумывал  гениальнейшие
способы, как контрабандой протащить алкоголь на ракету. Этот тип играл  со
мной в прятки. Запускал пластиковые  шланги  в  канистры...  впрочем,  это
неважно. Я думаю, он и в реактор  запрятал  бы  виски,  если  б  это  было
возможно.  Воображаю,  до  чего  возмутили  бы  такие   истории   пионеров
астронавтики! Не пойму, почему они верили, что сам по себе выход на орбиту
превращает человека в ангела. Этот метис  родом  из  Боливии  подрабатывал
продажей марихуаны и делал мне  все  назло  просто  потому,  что  его  это
развлекало. Но у меня бывали парни и похуже.
     Ле Манс был важной персоной,  деталями  не  интересовался,  а  только
установил  финансовые  лимиты,  и  мало   того,   что   мне   не   удалось
укомплектовать экипаж, я еще вынужден был дрожать  над  каждым  киловаттом
энергии;  никаких  резких  маневров,  ураганографы  после  каждого   рейса
проверялись, словно бухгалтерские книги, - не уплыл ли куда,  упаси  боже,
десяток долларов, превратившись в нейтроны. Тому, что я тогда делал,  меня
нигде не обучали; нечто подобное, может быть, творилось лет сто назад,  на
старых корытах, курсировавших между Глазго и Индией. Я, впрочем,  и  тогда
не жаловался, а теперь, как  вспомню  об  этом,  так,  стыдно  признаться,
расчувствуюсь.
     "Жемчужина ночи" - ну и имечко! Корабль потихоньку разваливался, весь
рейс мы только и делали, что искали то течь, то короткое замыкание. Каждый
старт и каждая посадка совершались вопреки законам  -  не  только  физики;
наверное, у этого лемансовского агента были знакомства в  порту  Меркурия,
иначе любой контролер немедленно опечатал бы у  нас  все  -  от  рулей  до
реактора.
     Ну вот, выходили мы на  охоту  в  перигелий,  искали  радаром  остовы
ракет, а потом  подтягивали  их  и  формировали  "поезд".  На  меня  тогда
сваливалось все  сразу:  скандалы  с  техниками,  вышвыривание  бутылок  в
пространство (там и сейчас полным-полно "Лондон Драй Джин") и  дьявольская
математика -  ведь  во  время  рейса  я  только  и  делал,  что  изыскивал
приближенные решения задачи многих тел. Но больше всего, как обычно,  было
пустоты. В пространстве и во времени.
     Я запирался в каюте и читал. Автора не помню, какой-то американец,  в
названии было что-то о звездной пыли - нечто в этом духе. Не знаю, как эта
книга начиналась, - я стал читать примерно с середины; герой  находился  в
камере реактора и разговаривал по телефону с пилотом, когда раздался крик:
"Метеоры за кормой!" До этой минуты не было тяги, а тут он  вдруг  увидел,
что  огромная  стена  реактора,  сверкая  желтыми   глазами   циферблатов,
наплывает на него с возрастающей быстротой: это  включились  двигатели,  и
ракета рванулась вперед, а он, вися в воздухе, по инерции сохранял прежнюю
скорость. К счастью, он успел оттолкнуться ногами, но ускорение вырвало  у
него трубку из рук, и  он  повис  на  телефонном  шнуре;  когда  он  упал,
распластавшись, эта трубка качалась над ним,  а  он  делал  нечеловеческие
усилия, чтобы ее схватить, но, конечно, он весил тонну и  не  мог  пальцем
шевельнуть, потом как-то зубами поймал ее  и  отдал  команду,  которая  их
спасла.
     Эту сцену я хорошо  запомнил,  а  еще  больше  мне  понравилось,  как
описано прохождение сквозь метеоритный рой. Облако пыли покрыло, заметьте,
третью часть неба, только самые яркие звезды просвечивали  сквозь  пылевую
завесу, но это еще ничего,  а  вот  вскоре  герой  увидел  -  на  экранах,
конечно, - что из этого желтого тайфуна исходит бледно светящаяся полоса с
черной сердцевиной; уж не знаю, что это должно было означать, но только  я
наплакался со смеху. Как он все это прелестно себе  вообразил!  Эти  тучи,
тайфун, эта трубка -  я  прямо  воочию  видел,  как  парень  болтается  на
телефонном шнуре, - ну а что в  каюте  его  ждала  необыкновенно  красивая
женщина, это уж само собой разумеется. Была она тайным  агентом  какого-то
общества космической тирании или, может, боролась против этой тирании,  уж
не помню. Во всяком случае, она была красива, как положено.
     Почему я так распространяюсь об этом? Да потому, что это  чтиво  меня
спасало. Метеоры? Да ведь я остовы ракет по двадцать-тридцать  тонн  искал
неделями и половину из них даже в радаре не увидел. Легче заметить летящую
пулю. Мне вот однажды пришлось схватить за шиворот моего метиса, когда  мы
были в невесомости; это наверняка труднее,  чем  тот  номер  с  телефонной
трубкой, - мы ведь оба парили в воздухе, - но не так эффектно. Похоже, что
я начал брюзжать. Сам вижу. Но такая уж эта история.
     Двухмесячная охота кончилась, у меня на буксире было сто  двадцать  -
сто сорок тысяч тонн мертвого металла, и я шел в  плоскости  эклиптики  на
Землю.  Не  по  правилам?  Ну,  ясно!  У  меня  не   было   горючего   для
маневрирования, я ведь уже говорил. Приходилось тащиться без  тяги  больше
двух месяцев.
     И тут случилась катастрофа. Нет, не метеоры - это ведь  не  в  романе
происходило. Свинка. Сначала  техник,  обслуживавший  реактор,  потом  оба
пилота сразу, а потом  и  остальные:  морды  распухли,  глаза  как  щелки,
высокая температура, о вахтах  уж  и  говорить  не  приходилось.  Какой-то
взбесившийся вирус  притащил  на  палубу  Нгей,  негр,  который  на  нашей
"Жемчужине ночи" был коком, стюардом, экономом и еще там чем-то.  Он  тоже
заболел, а как же! Может, в Южной Америке у детей  не  бывает  свинки?  Не
знаю. В общем, у меня оказался корабль без экипажа.
     Остались на ногах лишь телеграфист да второй инженер; но  телеграфист
с утра, прямо к завтраку, напивался. Собственно, не совсем напивался -  то
ли голова у него была такая крепкая, то ли он тянул понемножку, но в общем
двигался он вполне прилично, даже когда не было силы тяжести (ее  не  было
почти все время, не считая  поправок  курса).  Алкоголь  сидел  у  него  в
глазах, в мозгу, и каждое свое распоряжение, каждый приказ мне приходилось
неустанно контролировать. Я мечтал о том, как я  его  отколочу,  когда  мы
приземлимся; на ракете я не мог себе этого позволить, да и  вообще  -  как
будешь бить  пьяного?  В  трезвом  состоянии  это  был  зауряднейший  тип,
опустившийся, недомытый, и  у  него  была  милая  привычка  ругать  самыми
мерзкими словами то одного, то другого - при помощи азбуки Морзе.  Ну  да,
сидит себе за столом в кают-компании и выстукивает пальцем; его  раза  два
чуть не избили, все ведь понимали морзянку,  а  припрешь  к  стенке  -  он
божится, что это  у  него  такой  тик.  От  нервов.  Что  это  само  собой
получается. Я ему велел прижимать локти, так он  вел  передачу  ногой  или
вилкой - художник был в своем роде.
     Единственным вполне здоровым и нормальным человеком был инженер.  Да,
но оказалось, знаете ли, что  он  инженер-дорожник.  Нет,  правда.  С  ним
подписали контракт, потому что он согласился на половинный оклад, и агенту
это было вполне достаточно, а мне и в голову не пришло  экзаменовать  его,
когда он явился на борт. Агент только спросил его,  разбирается  ли  он  в
машинах. Он сказал, что да; ведь он и вправду разбирался  в  машинах  -  в
дорожных. Я велел ему нести вахту. Он планету от звезды не  мог  отличить.
Теперь вы уже более или менее  понимаете,  каким  образом  Ле  Манс  делал
большие дела. Правда, я тоже мог оказаться командиром подводной лодки;  и,
если б можно было, я, наверное, разыграл бы эту роль  и  заперся  в  своей
каюте. Но я не мог этого сделать. Агент не был сумасшедшим. Он рассчитывал
если не на мою лояльность, то на мой инстинкт самосохранения. Я ведь хотел
вернуться на Землю; сотня тысяч тонн в пространстве  ничего  не  весит,  и
если избавишься от груза, то скорость не  увеличится  ни  на  миллиметр  в
секунду; ну а я был не таким уж строптивым, чтобы сделать это просто так.
     Вообще-то мне и такие мысли приходили в  голову,  когда  я  по  утрам
таскал то одному, то другому вату, мази, бинты, спирт, аспирин;  только  и
было у меня удовольствия, что эта книжка о  любви  в  пространстве,  среди
метеоритных тайфунов. Я некоторые абзацы перечитал по десять раз. Там были
все ужасные происшествия, какие только возможно представить, - электронные
мозги бунтовали, у  пиратских  агентов  передатчики  были  вмонтированы  в
черепа, красивая женщина происходила из другой  Солнечной  системы;  но  о
свинке я не нашел ни слова. Ясное дело - тем лучше для меня. Мне она и так
надоела. Иногда мне даже казалось, что космонавтика - тоже.
     В свободные минуты я старался выследить, где телеграфист прячет  свои
запасы. Не знаю, может, я его переоцениваю,  но  мне  кажется,  что  он  и
вправду  умышленно  выдавал  мне  некоторые  места,  когда  спиртное   там
подходило к концу, - просто для того, чтобы я не пал  духом  и  не  махнул
рукой на его пьянство. Потому что я и по сей день не  знаю,  где  был  его
главный тайник. Может,  этот  тип  был  уж  так  пропитан  алкоголем,  что
основной запас носил прямо в  себе?  Ну,  в  общем,  я  искал,  ползая  по
кораблю, словно муха по потолку, плавал по корме, по  центральной  палубе,
как бывает иногда во сне, и чувствовал, что я один как перст.  Вся  братия
лежала с распухшими физиономиями в каютах, инженер торчал в рулевой рубке,
изучая по лингафону  французский  язык,  было  тихо,  как  на  зачумленном
корабле, и лишь иногда по вентиляционным каналам  доносилось  рыдание  или
пение этого боливийского метиса. Под вечер его разбирало, он  ощущал  ужас
бытия.
     Со звездами я мало имел дела, если не считать той  книжки.  Некоторые
куски я знал наизусть - к счастью, они уже улетучились у меня из головы. Я
дождаться не мог, когда кончится эта свинка, потому  что  такая  жизнь  на
манер Робинзона уж очень мне докучала. Инженера-дорожника я избегал,  хоть
по-своему это был даже довольно порядочный парень и клялся мне, что,  если
б не ужасные финансовые передряги, в которые его втянули жена  с  шурином,
он нипочем не подписал бы контракта. Однако был он из тех людей,  каких  я
не переношу, - которые откровенничают без всяких ограничений и торможений.
Не знаю, может, он только ко мне испытывал такое чрезвычайное доверие,  но
вряд ли, потому что о некоторых вещах ну просто невозможно говорить, а  он
способен был сказать все, я прямо корчился; к  счастью,  "Жемчужина  ночи"
была большая, двадцать восемь тысяч тонн, - было где спрятаться.
     Вы, наверное, догадываетесь, что это был мой первый и последний  рейс
для Ле Манса. С тех пор  я  уже  больше  не  позволял  так  нахально  себя
надувать, хоть во всяких переделках побывал. Я  бы  и  не  рассказывал  об
этом, довольно конфузном все же куске моей биографии, если  б  он  не  был
связан с другой, вроде бы не существующей стороной космонавтики.  Помните,
я ведь предупредил вначале, что это будет история словно из той книжки.
     Метеоритное предупреждение мы получили поблизости от  орбиты  Венеры,
но телеграфист то ли проспал, то ли просто не принял его - в общем, я лишь
на следующее утро услышал эту  новость  в  известиях,  которые  передавала
космолокаторная станция Луны. Честно говоря, вначале  мне  это  показалось
совершенно неправдоподобным. Дракониды  давно  прошли,  пространство  было
чистым, метеоритные рои  вообще  ходят  регулярно;  правда,  Юпитер  любит
всякие штучки с пертурбациями, но на этот раз он был не при чем -  радиант
был совсем другой. Предупреждение, впрочем,  было  лишь  восьмой  степени,
пылевое,  плотность  роя  очень  небольшая,   процент   крупных   осколков
ничтожный; ширина фронта,  правда,  значительная.  Когда  я  посмотрел  на
карту, то понял, что мы уже торчим в этом так называемом рое добрый час, а
то и два.  Экраны  были  пусты.  Я  особенно  не  беспокоился;  непривычно
прозвучало лишь второе сообщение, в полдень: радиолокаторы установили, что
рой - внесистемный.
     Это был второй такой рой, с  тех  пор  как  существует  космолокация.
Метеоры - это остатки комет, и они  ходят  себе  по  удлиненным  эллипсам,
привязанные гравитацией к Солнцу, словно игрушки на нейлоновых шнурках.  А
рой внесистемный, то есть пришедший в Солнечную систему  из  Галактики,  -
это сенсация; правда, больше для  астрофизиков,  чем  для  пилотов.  Есть,
конечно, и для  нас  разница,  хоть  вообще-то  небольшая  -  в  скорости.
Внутрисистемный рой не может  иметь  большой  скорости  -  не  больше  чем
параболическую либо эллиптическую. Зато рой, входящий в Солнечную  систему
извне, может иметь  -  и  обычно  имеет  -  гиперболическую  скорость.  Но
практически   различие   невелико,    поэтому    возбуждение    охватывает
метеоритологов и астробаллистиков, а не нас.
     Сообщение о том, что мы влезли в рой, не произвело на телеграфиста ни
малейшего впечатления. Я сказал об этом, когда  мы  обедали,  как  всегда,
включив двигатели на малую тягу:  они  давали  поправку  на  курс,  а  тем
временем даже слабое притяжение облегчало нам жизнь. Не надо  было  сосать
суп через соломинку и впихивать себе в рот пасту из баранины,  нажимая  на
тюбик. Я всегда был сторонником нормального человеческого питания.
     Зато инженер очень испугался. То, что  я  говорил  о  рое,  словно  о
летнем дождичке, он склонен был счесть  признаком  помешательства.  Я  ему
коротко объяснил, что, во-первых,  рой  пылевой  и  сильно  разреженный  и
шансов столкнуться с осколком, который способен повредить корабль, меньше,
чем шансов погибнуть от того, что тебе в театре свалится люстра на голову;
во-вторых, все равно ничего нельзя  сделать,  потому  что  "Жемчужина"  не
может  провести  маневр  расхождения;  в-третьих,  курс  наш   по   чистой
случайности  почти  совпадает  с  траекторией  роя,  -  значит,  опасность
столкновения уменьшается еще в несколько сот раз.
     Что-то не похоже  было,  чтоб  я  его  убедил,  но  мне  уже  надоела
психотерапия, и я предпочел сосредоточить  внимание  на  телеграфисте,  то
есть отрезать его хоть на пару часов от запасов спиртного,  потому  что  в
конце-то концов в рое он был нужнее, чем вне его. Больше  всего  я  боялся
сигнала SOS. Кораблей здесь было порядочно, мы уже пересекли орбиту Венеры
- на этой территории шло весьма оживленное движение, и не только  грузовых
ракет. Я сидел у рации,  держа  телеграфиста  при  себе,  до  шести  часов
палубного времени, - значит, больше четырех часов на пассивном  перехвате;
к счастью, обошлось  без  сигнала  тревоги.  Рой  был  так  разрежен,  что
приходилось  буквально  часами  вглядываться  в  радарные  экраны,   чтобы
заметить какие-то почти неуловимые микроскопические искорки; да и то я  не
мог бы поручиться, что эти зеленые привиденьица  не  были  просто  обманом
зрения от усталости. Тем временем уже не только радиант, но  и  весь  путь
этого гиперболического роя, который даже имя успел получить - Канопиды (от
звезды близ радианта), вычислили на Луне и на Земле, и было известно,  что
он не достигнет орбиты Земли, минует ее, выйдет из нашей  системы  вдалеке
от больших планет и как появился, так и исчезнет в бездне Галактики, чтобы
никогда уже к нам не вернуться.
     Инженер-дорожник, продолжая  тревожиться,  то  и  дело  заглядывал  в
радиорубку,  а  я  выгонял  его,  требуя,  чтобы  он  следил  за   рулями.
Разумеется, это было чисто фиктивное задание - у нас не было тяги,  а  без
тяги управлять нельзя, ну а,  кроме  того,  он  не  смог  бы  выполнить  и
простейшего маневра, да я бы никогда  ему  этого  и  не  доверил.  Но  мне
хотелось его чем-нибудь занять и себя избавить от бесконечных приставаний.
А то он стремился выяснить, проходил ли я уже сквозь метеоритные  рои,  да
сколько раз, да пережил ли в связи с этим катастрофы, и  серьезные  ли,  и
есть ли шансы спастись в случае столкновения... Вместо ответа  я  ему  дал
"Основы  космолоции  и  космодромии"  Краффта;  инженер  книгу  взял,  но,
кажется, даже и не раскрывал ее - он ведь жаждал доверительных  признаний,
а не сухих сведений.
     Все это происходило, напоминаю вам,  на  корабле,  где  сила  тяжести
отсутствовала. В этих условиях  движения  людей,  даже  трезвых,  довольно
забавно  изменяются  -  всегда  надо  помнить  о  каком-нибудь  поясе,   о
пристежке, иначе, нажав на карандаш при  писании,  рискуешь  взлететь  под
потолок, а то и шишку себе набить. У телеграфиста была  своя  система:  он
таскал в карманах массу всяких гирек, гаек, ключей, и когда  оказывался  в
затруднительном положении, повиснув между потолком, полом  и  стенами,  то
просто лез в карман и  швырял  первый  попавшийся  предмет,  чтобы  плавно
отлететь в противоположную сторону.  Способ  это  был  надежный  и  всегда
подтверждал правильность ньютоновского закона действия и  противодействия,
однако он доставлял мало удовольствия  окружающим,  потому  что  брошенные
гирьки и гайки  рикошетом  отлетали  от  стен,  и  иной  раз  эти  штучки,
способные весьма чувствительно стукнуть, подолгу  носились  в  воздухе.  Я
говорю об этом,  чтобы  придать  дополнительный  оттенок  колориту  нашего
путешествия.
     В  пространстве  тем  временем   шло   усиленное   движение;   многие
пассажирские корабли на всякий случай в соответствии с правилами  изменяли
трассы. Луне было с ними немало возни; автоматические передатчики, которые
морзянкой  передают  орбитальные  и  курсовые  поправки,  рассчитанные  на
больших стационарных вычислительных машинах, без устали  строчили  сериями
сигналов в таком темпе, что  на  слух  не  воспримешь.  Да  и  фония  была
переполнена голосами - пассажиры за бешеные деньги сообщали  встревоженным
родственникам, что отлично себя чувствуют и никакой  опасности  нет;  Луна
Астрофизическая  передавала  очередные  сведения  о   зонах   сгущения   в
метеоритном рое, о его предполагаемом составе  -  словом,  программа  была
разнообразная и скучать у репродуктора особенно не приходилось.
     Мои   космонавты   со   свинкой,   уже   узнавшие,   разумеется,    о
гиперболическом рое, то и дело звонили в радиорубку, пока я не отключил их
аппараты,  заявив,  что  опасность,   а   именно   пробоину   или   потерю
герметичности, они легко распознают по отсутствию воздуха.
     Около  одиннадцати   я   отправился   перекусить   в   кают-компанию;
телеграфист, который, кажется, только этого и ждал, исчез, будто  растаял,
а я слишком устал, чтобы его искать и даже чтобы  думать  о  нем.  Инженер
отбыл вахту; он уже немного успокоился и опять  жаловался  в  основном  на
шурина, а уходя к себе (зевал он, как кит), сказал мне,  что  левый  экран
радара, должно быть, испортился: там в одном месте какая-то зеленая искра.
Сообщив это, он удалился; я приканчивал холодную  говядину  из  консервной
банки - и вдруг, воткнув вилку в неаппетитно застывший жир, окаменел.
     Инженер разбирался в  показаниях  радара,  как  я  в  асфальте.  Этот
"испорченный" экран... В следующее мгновение я мчался к рулевой рубке. Это
так говорится, а на деле я двигался с той скоростью, какая возможна,  если
ускорение  получаешь,  только   хватаясь   за   что-нибудь   руками   либо
отталкиваясь ногами от выступов стен или потолка. Рулевая, когда я наконец
до  нее  добрался,  была  словно  выстужена,  огни  на  пультах   погасли,
контрольные сигналы реактора еле мерцали, как сонные светлячки,  и  только
по экранам радаров неустанно  вращались  водящие  лучи;  я  уже  с  порога
смотрел на левый экран.
     В  верхнем  правом  его  квадранте   светилась   неподвижная   точка;
собственно, как я увидел  вблизи,  пятнышко  величиной  с  мелкую  монету,
сплюснутое, как линза, идеально правильное по  форме,  светящееся  зеленым
фосфорическим светом, словно маленькая, лишь с виду  неподвижная  рыбка  в
океане пустоты. Если б это увидел нормальный вахтенный, - но не теперь, не
теперь, а полчаса  назад!  -  он  включил  бы  автоматический  позиционный
передатчик, известил бы командира, запросил бы у этого  корабля  данные  о
курсе и назначении, но у меня не было вахтенных, я опоздал на  полчаса,  я
был один, так что делал, ей-богу, все сразу - затребовал данные у корабля,
зажег позиционные огни, включил  передатчик,  начал  разогревать  реактор,
чтобы можно было в любой момент дать тягу (реактор  был  холодный,  словно
давным-давно окоченевший покойник), - ведь время не ждало!  Я  успел  даже
пустить в ход подручный полуавтоматический калькулятор, и  оказалось,  что
курс того корабля почти совпадает с нашим, разница была  в  долях  минуты,
вероятность  столкновения,  в  пустоте  и  без   того   исчезающе   малая,
практически равнялась нулю.
     Вот только корабль этот молчал. Я пересел на другое  кресло  и  начал
сверкать на него морзянкой из палубного лазера. Он находился  за  нами  на
расстоянии около девятисот километров, - значит, невероятно  близко,  и  я
уже, по правде говоря, видел себя в Космическом трибунале (конечно, не  за
"доведения до  катастрофы",  а  просто  за  нарушение  восьмого  параграфа
Кодекса космолоции, именуемого ОС  -  опасное  сближение).  Думаю,  что  и
слепой увидал бы мои световые сигналы.  Корабль  этот  вообще  так  упорно
торчал у меня в радаре и все не оставлял в покое "Жемчужину", а, наоборот,
даже понемногу к  ней  приближался,  лишь  потому,  что  мы  с  ним  имели
сходящиеся курсы. Это были почти параллельные трассы; он передвигался  уже
по краю квадранта, потому что шел быстрее. На глаз я оценил  его  скорость
как  гиперболическую;  действительно,   два   замера   с   десятисекундным
интервалом показали, что он делает девяносто километров в  секунду.  А  мы
делали от силы сорок пять!
     Корабль не отвечал и приближался; он выглядел уже  внушительно,  даже
слишком внушительно.  Светящаяся  зеленая  линза,  видимая  сбоку,  острое
веретенце... Я глянул на радарный дальномер: уж очень  что-то  вырос  этот
корабль. Оказалось - четыреста километров. Я захлопал  глазами:  с  такого
расстояния  любой  корабль  выглядит  как  запятая.  "Эх,  чтоб  ей,  этой
"Жемчужине ночи"! - подумал я. - Все здесь не  как  положено".  Я  перевел
изображение на маленький вспомогательный радар  с  направленной  антенной.
Корабль выглядел все так же. Я обалдел. "Может, это, - вдруг подумал я,  -
тоже такой "поезд Ле Манса", как наш? Штук этак  сорок  ракетных  остовов,
один за другим, отсюда и размеры... Но почему он так похож на веретено?"
     Радароскопы  работали,   автоматический   дальномер   отстукивал   да
отстукивал: триста километров... двести шестьдесят... двести...
     Я начал еще  раз  пересчитывать  курсы  на  приборе  Гаррельсбергера,
потому что это уже попахивало опасным сближением. Известно, что с тех  пор
как на море начали применять радар, все почувствовали себя в безопасности,
- а суда продолжают тонуть. И опять получилось, что он пройдет у меня  под
носом, на расстоянии  этак  тридцати-сорока  километров.  Я  проверил  оба
передатчика - автомат, работающий на радиочастотах, и  лазерный.  Оба  они
были исправны, но чужой корабль молчал.
     До тех пор меня все еще терзали  угрызения  совести:  ведь  некоторое
время мы летели вслепую - пока инженер рассказывал мне о  своем  шурине  и
желал спокойной ночи, а я поглощал говядину,  -  потому  что  некому  было
работать и я все делал сам, но теперь у меня будто пелена  с  глаз  спала.
Охваченный праведным гневом, я уже видел истинного виновника  опасности  в
этом глухом, молчаливом  корабле,  который  пер  себе  на  гиперболической
скорости через сектор и не изволил даже  отвечать  на  прямые  настойчивые
обращения!
     Я включил фонию и начал его вызывать. Я требовал то того, то другого:
чтобы он зажег позиционные огни и пустил сигнальные ракеты, чтобы  сообщил
свое название, место  назначения,  фамилию  арматора  -  все,  конечно,  в
условных сокращениях; а он летел себе спокойно, тихо, ни на йоту не  меняя
ни скорости, ни курса, и был уже всего в восьмидесяти километрах от меня.
     Пока он держался по бакборту, но все заметнее обгонял меня - ведь  он
шел вдвое быстрее; и я знал, что, поскольку при подсчетах на  калькуляторе
не принималась во внимание угловая поправка, мы при  расхождении  окажемся
на пару километров ближе, чем вычислено. Менее чем в  тридцати  километрах
наверняка, а чего доброго и в двадцати. Мне  следовало  тормозить,  потому
что нельзя допускать такого сближения, но я не мог. За мной ведь  тянулось
сто с чем-то тысяч тонн ракетных трупов; сначала мне пришлось бы  отцепить
всю эту рухлядь, сам я с этим не справился бы, а экипаж занимался свинкой,
так что о торможении нечего было и думать. Тут могла бы пригодиться скорее
философия, чем космодромия: стоицизм, фатализм,  а  если  калькулятор  уже
совсем заврался, то, пожалуй, даже начатки эсхатологии.
     На расстоянии двадцати двух километров тот  корабль  уже  явно  начал
обгонять "Жемчужину". Я знал, что теперь дистанция будет  возрастать,  так
что все было вроде в порядке; до тех пор я смотрел  только  на  дальномер,
потому что его показания были самыми важными, и лишь теперь  снова  глянул
на радароскоп.
     Это был не корабль, а летающий  остров,  вообще  неизвестно  что.  На
расстоянии двадцати километров он был величиной больше чем с  мою  ладонь;
идеально правильное веретено превратилось в диск - нет, в кольцо!
     Ясное дело, вы уже давно подумали, что это был корабль  "пришельцев",
- ну, поскольку он был длинной в десять миль... Легко сказать, но  кто  же
верит в корабли "пришельцев"? Первым моим побуждением  было  догнать  его.
Нет, правда! Я ухватился за рычаг главной тяги, но  не  шевельнул  его.  У
меня за кормой было кладбище на буксире, ничего бы из этого  не  вышло.  Я
вскочил с кресла и через узкую шахту пробрался в маленькую астрономическую
каюту, вмонтированную в броню, как раз над рулевой рубкой. Там, прямо  под
рукой, было все, что мне нужно, - бинокль и ракеты. Я пустил три, одну  за
другой, примерно по курсу этого корабля, и, как только  вспыхнула  первая,
начал его искать. Он был большой, как остров, но я его не сразу  разглядел
- ракета попала в поле  зрения,  и  блеск  ее  ослепил  меня,  -  пришлось
выждать, пока я смогу видеть. Вторая ракета вспыхнула далеко в стороне,  и
это мне ничего  не  дало;  третья  зажглась  высоко  над  кораблем.  В  ее
неподвижном, очень белом свете я его наконец увидел.
     Смотрел я на него не больше пяти-шести секунд, -  ракета  вдруг,  как
это иной раз случается, вспыхнула ярче и погасла. Но  в  эти  мгновения  я
разглядел  сквозь  ночной  восьмидесятикратный  бинокуляр   очень   слабо,
призрачно, но все же отчетливо освещенное с  высоты  темное  металлическое
тело: я видел его будто с расстояния нескольких сот  метров.  Корабль  еле
помещался в поле зрения; в  самом  его  центре  мерцало  несколько  звезд,
словно там он был прозрачным, как пустой туннель из темной стали,  летящий
в пространстве. Но в последней яркой вспышке ракеты я успел заметить:  это
нечто вроде сплюснутого цилиндра, свернутого, как  автомобильная  шина;  я
мог смотреть сквозь его пустой центр,  хоть  он  и  не  находился  на  оси
зрения; этот колосс был повернут углом  к  линии  моего  зрения  -  словно
стакан,  который  слегка  наклонили,  чтобы  медленно  выливать  из   него
жидкость.
     Ясное дело, я вовсе не раздумывал над тем, что  увидел,  а  продолжал
пускать ракеты; две не зажглись, третья почти  сразу  погасла,  при  свете
четвертой и пятой я его увидел - в последний раз. Ведь теперь  он  пересек
трассу "Жемчужины" и удалялся все быстрее;  он  находился  уже  в  ста,  в
двухстах, в трехстах километрах от меня,  и  визуальное  наблюдение  стало
невозможным.
     Я немедленно вернулся в рулевую рубку, чтобы как  следует  установить
элементы его орбиты; я собирался, сделав это, поднять на  всех  диапазонах
такую тревогу, какой еще не знала космолоция; я уже представлял себе,  как
по начертанному мною маршруту ринутся  стаи  ракет,  чтобы  догнать  этого
гостя из бездны.
     Собственно, я был уверен, что он  входил  в  состав  гиперболического
роя. Глаз в известных обстоятельствах уподобляется фотоаппарату, и  образ,
хоть на долю секунды представший в  ярком  свете,  потом  можно  некоторое
время не только вспоминать, но и весьма детально анализировать,  будто  вы
все еще  видите  его.  А  я  увидел  в  той  предсмертной  вспышке  ракеты
поверхность гиганта: она была не гладкая,  а  изрытая,  почти  как  лунная
почва, свет растекался по неровностям, буграм,  кратерообразным  впадинам;
корабль, должно быть, летел вот так уже миллионы  лет,  входил,  темный  и
мертвый,  в  пылевые  туманности,  выходил  из  них  спустя  столетия,   а
метеоритная пыль  в  десятках  тысяч  столкновений  грызла  его,  пожирала
пустотной эрозией.
     Не могу объяснить, откуда взялась у меня эта уверенность, но я  знал,
что на этом корабле  нет  ни  одной  живой  души,  что  катастрофа  с  ним
произошла миллионы лет назад и, может, не существует  уже  и  цивилизация,
выславшая его!
     Думая обо всем этом, я в то же время на всякий случай, для предельной
точности в четвертый, пятый, шестой раз рассчитывал элементы его орбиты  и
результат за результатом,  нажимая  на  клавишу,  посылал  в  записывающее
устройство, потому  что  мне  дорога  была  каждая  секунда:  корабль  уже
выглядел  на  экране  как  зеленая  фосфорическая  запятая,  сверкал   как
неподвижный светлячок в крайнем секторе правого экрана - за  две,  за  три
тысячи, за шесть тысяч километров от меня.
     Когда я закончил расчеты, он уже исчез. Но мне-то что! Он был  мертв,
не мог маневрировать, а значит, и не мог никуда удрать, не мог спрятаться:
правда, он летел на гиперболической скорости, но  его  легко  мог  догнать
любой корабль с мощным реактором, а элементы его движения  я  рассчитал  с
такой точностью...
     Я открыл кассету записывающего устройства, чтобы вынуть ленту и пойти
с ней на радиостанцию, - и застыл, внезапно обалдевший, уничтоженный...
     Металлический барабан был пуст; лента давно уже, может несколько дней
назад, кончилась, новой никто не вложил, и я посылал результаты вычислений
в пустоту; они все до одного пропали; не было ни корабля, ни его  следа  -
ничего...
     Я ринулся к  экранам,  потом,  право  же,  хотел  отцепить  этот  мой
проклятый балласт, выбросить лемансовские сокровища и  пуститься  -  куда?
Сам толком не знал. Наверное в направлении... ну,  примерно  на  созвездие
Водолея, но что ж это за цель! А может, все-таки?.. Если я сообщу по радио
сектор - в приближении, - а также скорость...
     Это следовало сделать. Это было моей обязанностью,  самой  важной  из
всех, если вообще у меня имелись еще какие-нибудь обязанности.
     Я поднялся лифтом в центральную часть корабля, на радиостанцию, и уже
установил  было  очередность  действий:  надо  вызвать  Луну   Главную   и
потребовать право первенства для  последующих  моих  сообщений,  поскольку
речь идет об информации величайшей важности, - эти сообщения, по-видимому,
будет принимать не автомат, а дежурный координатор Луны; затем я дам отчет
об обнаружении чужого корабля, который пересек мой курс на гиперболической
скорости  и,  вероятно,  входил  в  состав  метеоритного  роя.  Немедленно
потребуют расчет  элементов  его  движения.  Мне  придется  ответить,  что
расчеты я произвел, но у меня их нет,  потому  что  барабан  записывающего
устройства вследствие  недосмотра  был  пуст.  Тогда  потребуют,  чтобы  я
сообщил имя пилота, который первым заметил этот корабль. Но  я  и  это  не
смогу сообщить, потому что вахту нес  инженер-дорожник,  а  не  космонавт;
затем, если все это еще не покажется слишком подозрительным, меня спросят,
почему я не поручил  радисту  систематически  передавать  данные  по  ходу
расчетов; а я должен буду объяснить, что радист не работал, потому что был
пьян. Если со мной после этого  вообще  захотят  еще  разговаривать  через
триста шестьдесят восемь миллионов километров, которые нас  разделяют,  то
поинтересуются, почему кто-либо из пилотов не  заменил  радиста;  тогда  я
отвечу, что весь экипаж болен свинкой. Если мой собеседник  до  этого  еще
будет иметь какие-то сомнения, тут уже он уверится, что  человек,  который
среди ночи морочит ему голову насчет корабля "пришельцев", либо не в своем
уме, либо пьян. Он спросит, зафиксировал ли я как-нибудь изображение этого
корабля - фотографируя его в свете ракет либо записывая  показания  радара
на ферроленте - или, по крайней мере, регистрировал ли я  все  запросы,  с
которыми обращался к нему по радио. Но  у  меня  не  было  ничего,  совсем
ничего, я слишком спешил, я не думал, что  снимки  понадобятся,  поскольку
вскоре  земные  корабли  ринутся  к  необычайной  цели,   и   не   включил
записывающих устройств.
     Тогда координатор сделает то, что я и сам сделал бы на его  месте,  -
велит мне отключиться и запросит все корабли в моем секторе,  не  заметили
ли они чего-то необычного. Так вот, ни один корабль не мог  увидеть  гостя
из Галактики, я был в этом уверен. Я с ним  встретился  лишь  потому,  что
летел в плоскости эклиптики, хоть это строжайшим образом воспрещается, так
как здесь всегда кружится метеоритная пыль, осколки  перемолотых  временем
метеоров или кометных хвостов. Я нарушил это запрещение, потому что  иначе
мне не хватило бы горючего для маневров, долженствующих обогатить Ле Манса
сотней с лишним тысяч тонн ракетного лома. Значит, мне следовало бы  сразу
предупредить координатора Луны, что встреча произошла в запрещенной  зоне,
а это повлекло бы за собой неприятный разговор в  дисциплинарной  комиссии
Космического трибунала.
     Наверное, обнаружение этого корабля значило куда больше, чем разговор
в комиссии да хоть бы и наказание,  -  однако  при  условии,  что  корабль
действительно догонят. Но вот это-то и  казалось  мне  совсем  безнадежным
делом. А именно я должен был потребовать, чтобы в плоскость  эклиптики,  в
угрожаемую зону, к тому же еще посещенную гиперболическим роем, бросили на
розыски целую флотилию кораблей. Координатор  Луны  не  имел  права  этого
сделать, даже если б захотел; если б  он  стену  лбом  прошибал,  до  утра
вызывал КОСНАВ, Международную комиссию по  делам  исследования  космоса  и
черт знает кого там еще, начались бы заседания и совещания, и если  б  они
проходили бы в молниеносном темпе, то через какие-нибудь  три  недели  уже
было бы вынесено решение. Но (это я рассчитал еще в лифте,  у  меня  в  ту
ночь мысль работала действительно с необычайной быстротой)  чужой  корабль
окажется к тому времени в ста  девяноста  миллионах  километров  от  места
нашей встречи, а значит,  за  Солнцем,  мимо  которого  пройдет  настолько
близко, что оно изменит  его  траекторию,  -  и  пространство,  в  котором
придется его искать, будет размером  более  десяти  миллиардов  кубических
километров. А то и двадцати.
     Так все это выглядело, когда я добрался до радиостанции. Я уселся там
и попробовал еще оценить  по  достоинству  -  каковы  шансы  увидеть  этот
корабль  при   помощи   большого   радиотелескопа   Луны,   самой   мощной
радиоастрономической  установки  во  всей  системе.  Но  Земля   с   Луной
находились как раз на противоположной стороне орбиты по отношению ко  мне,
а значит, и к этому кораблю. Радиотелескоп Луны был очень мощный,  но  все
же не настолько,  чтобы  на  расстоянии  четырехсот  миллионов  километров
разглядеть тело размером в несколько километров.
     На этом вся история и кончилась. Я порвал листки с расчетами, встал и
тихонько двинулся в свою каюту с чувством, что  совершил  преступление.  К
нам прибыл гость из космоса - визит, который случается раз в миллионы,  да
нет - в сотни миллионов лет. И из-за инженера с его  шурином,  из-за  моей
небрежности он ускользнул у нас из-под носа, чтобы растаять, как  призрак,
в беспредельном пространстве.
     С этой ночи я жил в каком-то  странном  напряжении  целых  двенадцать
недель - за это время мертвый корабль должен  был  войти  в  зону  больших
планет и навсегда исчезнуть для нас.  Я  просиживал  на  радиостанции  все
мало-мальски свободное время,  питая  постепенно  слабеющую  надежду,  что
кто-нибудь его заметит - кто-нибудь  более  сообразительный  или  попросту
более счастливый, чем я; но ничего такого не произошло.
     Разумеется,  я  никому  об  этом  не  говорил.  Человечеству  нечасто
подвертываются такие случаи. Я чувствую  себя  виновным  не  только  перед
человечеством, но и перед той, другой цивилизацией, и мне не суждена  даже
слава Герострата, потому что теперь, через столько лет, никто  уж  мне,  к
счастью, не поверит. Да я и сам-то иной раз сомневаюсь: может, ничего и не
было, кроме холодной, неудобоваримой говядины.


   Станислав Лем.
   Охота на Сэтавра


Пер. с польск. - Ф.Широкова.
Stanislaw Lem.  Polowanie (1963)



     Злой как черт, Пиркс вышел из Управления космопорта. И надо же, чтобы
это случилось именно с ним! Арматор не поставил груза - не поставил, и все
тут.  В  Управлении  ничего  не  знали.  Разумеется,  пришла   телеграмма:
"Опоздание семьдесят два часа, договорную неустойку перевожу  ваш  счет  -
Энстранд". Больше - ни словечка.  В  торговом  представительстве  он  тоже
ничего  не  добился.  В  порту  становилось   тесно,   и   Управление   не
удовлетворяла  договорная  неустойка.  Простой  простоем,  но   лучше   бы
навигатор стартовал  и  вышел  на  круговую.  Двигатели  можно  выключить,
никакого расхода горючего, переждете эти три дня и  вернетесь.  Почему  бы
вам этого не сделать?
     Три дня болтаться вокруг Луны только из-за того, что подвел  арматор!
Пиркс просто не знал, что возразить, но вовремя вспомнил про  коллективный
договор.  Ну  а  когда  он  козырнул   нормами   пребывания   в   космосе,
установленными профсоюзами, в Управлении пошли на уступки. Конечно, сейчас
не  Год   Спокойного   Солнца.   Дозы   радиации   небезвредны.   Придется
маневрировать, укрываться от Солнца за Луну, играть в  пятнашки,  расходуя
горючее, а платить кто будет? Ясное дело, не  арматор.  Может,  Управление
космопорта? А вам известно, во что  обходятся  десять  минут  полной  тяги
реактора мощностью семьдесят миллионов киловатт?
     В конце концов  он  получил  разрешение  на  стоянку,  но  только  на
ближайшие семьдесят два часа  плюс  четыре  часа  на  погрузку  всей  этой
проклятой мелочи, и - ни минуты больше! Можно подумать, что они делают ему
одолжение. Словно это его вина. А ведь он прибыл с  точностью  до  минуты,
хотя шел с Марса не прямиком, ну а если арматор...
     Из-за всего этого Пиркс совсем забыл, где находится, и с такой  силой
нажал на ручку двери, что подпрыгнул к  потолку.  Ему  стало  неловко,  он
оглянулся, но поблизости никого не было. Луна-сити, казалось, весь  вымер.
Правда, километрах в  двухстах  к  северу,  между  Ипатией  и  Торричелли,
начались большие работы. Инженеры и техники, которые месяц назад  тут  все
заполонили, уже выехали на Строительство.  Большой  проект  ООН,  Луна-11,
притягивал все новых людей с Земли. "На сей раз не будет хотя бы хлопот  с
гостиницей", - подумал Пиркс, спускаясь по эскалатору на самый нижний этаж
подземного  города.  Плафоны,  зажженные  через  один,  излучали  холодный
дневной свет. Экономят! Толкнув стеклянную дверь,  он  вошел  в  небольшой
зал. Свободные номера имелись, как же иначе. Сколько угодно. Оставив  свой
чемоданчик, скорее несессер, у портье. Пиркс забеспокоился:  проследит  ли
Тиндалл за тем, как механики отшлифуют центральную дюзу? Ведь еще на Марсе
она  плевала  огнем,  как  средневековая  митральеза!  Лучше   бы   самому
присмотреть, хозяйский глаз все же...  Однако  Пирксу  не  хотелось  снова
подниматься  на  двенадцатый  этаж,  тем  более  что  все  наверняка   уже
разошлись. Должно быть, сидят в торговом салоне космодрома и слушают новые
пластинки. Пиркс шел, сам не зная куда; гостиничный  ресторан  был  совсем
пуст, словно не работал, только за стойкой сидела  рыжеволосая  девушка  и
читала книгу. А может, заснула над ней? Ее сигарета превратилась в длинный
столбик пепла на мраморной плите...
     Усевшись, Пиркс перевел часы на  местное  время,  и  сразу  сделалось
поздно, десятый час. А только что, пару минут назад, на борту был полдень.
Вечная карусель с внезапными перескоками времени была столь же мучительна,
как и вначале, когда он только учился летать.  Пиркс  съел  обед,  ставший
ужином, и запил его минеральной водой, которая была, пожалуй, теплее супа.
Официант, грустный и сонный, как настоящий лунатик,  ошибся  при  расчете,
однако не в свою пользу, что было уже опасным симптомом. Пиркс посоветовал
ему провести отпуск на Земле,  вышел  потихоньку,  стараясь  не  разбудить
девушку, спавшую за стойкой, взял у портье ключ и поехал в свой номер.  Он
не сразу взглянул на бляшку и испытал какое-то странное  ощущение,  увидев
цифры 173: в этом самом номере он уже останавливался, когда впервые  летел
на "ту сторону". Открыв дверь, он убедился все же,  что  либо  это  другая
комната, либо ее совсем перестроили. Нет, должно быть, ошибся  -  та  была
побольше; он повернул все выключатели - темнота ему надоела, - заглянул  в
шкаф, выдвинул ящик маленького письменного стола, однако не стал разбирать
чемодан, только бросил пижаму на кровать, а тюбик  пасты  и  зубную  щетку
положил на умывальник. Вымыл руки  -  вода,  как  полагается,  была  адски
холодной, удивительно, как это она не замерзала. Повернул  кран  теплой  -
вылилось  несколько  капель.   Подошел   к   телефону,   чтобы   позвонить
администратору, но опять передумал. Конечно, это скандал. Луну освоили,  а
горячей воды в номере не допроситься! Включил радио.  Как  раз  передавали
вечерний выпуск - лунные известия. Пиркс почти не слушал,  раздумывая,  не
послать ли телеграмму арматору. Разумеется, за его счет.  Впрочем,  и  это
ничего не даст. Романтические времена космонавтики давно миновали,  теперь
ты просто возница, зависишь от тех, кто грузит  товар  на  телегу!  Фрахт,
страховка, плата за простой... Радио что-то неразборчиво бормотало.  Стоп,
что это оно говорит?.. Через  кровать  дотянулся  к  аппарату  и  повернул
ручку, "...по-видимому, остатки  потока  Леонид  /1/  -  наполнил  комнату
мягкий баритон диктора. - Только один жилой сектор  был  поврежден  прямым
попаданием и утратил герметичность. Люди, живущие  в  нем,  находились  по
счастливому стечению  обстоятельств  на  работе.  Остальные  метеориты  не
нанесли особых повреждений, за исключением одного, который пробил защитное
перекрытие складов. Как сообщает наш  корреспондент,  шесть  универсальных
автоматов,  предназначенных  для  работ   на   территории   Строительства,
подверглись полному уничтожению.  Была  повреждена  также  линия  высокого
напряжения и прервана телефонная связь, однако через три часа  ее  удалось
восстановить. Повторяем  важнейшие  сообщения.  Сегодня  утром  состоялось
открытие Панафриканского конгресса..."
     Пиркс выключил радио  и  сел.  Метеориты?  Какой-то  поток?  Конечно,
сейчас  время  Леонид,  но  ведь  прогнозисты   всегда   накликают   беду,
точь-в-точь как на Земле синоптики... Строительство - должно быть,  то,  к
северу от города. Но атмосфера есть атмосфера: ее отсутствие сильно дает о
себе знать. Шесть автоматов... вот вам, пожалуйста! Хорошо хоть люди целы.
Дурацкая  история,  однако,  -  пробило  защитные  покрытия!   Да,   этому
проектировщику...
     Пиркс  почувствовал  себя  вконец  измотанным.  Время  играло  с  ним
чехарду. Между Марсом и Землей у них, должно быть,  выпал  вторник,  после
понедельника сразу же наступила среда; в результате не  досчитались  также
одной ночи. "Надо выспаться, и притом про запас", - подумал  он,  встал  и
машинально шагнул в сторону крохотной ванной, но, вспомнив о ледяной воде,
вздрогнул, круто повернулся и через минуту лежал в  постели.  Куда  ей  до
космолетной койки! Рука автоматически  поискала  ремни  для  пристегивания
одеяла; не найдя их. Пиркс слегка усмехнулся - он и забыл, что в гостинице
внезапное исчезновение тяжести не угрожает...
     Это была его последняя мысль; открыв глаза, он не  сразу  понял,  где
находится. Царила тьма египетская. "Тиндалл!"  -  захотелось  ему  позвать
помощника, и неожиданно, совершенно непонятно  почему,  он  вспомнил,  как
помощник, охваченный ужасом, выскочил однажды в пижамных штанах из каюты и
отчаянно крикнул вахтенному:  "Друг!  Умоляю,  скажи,  как  меня  зовут?!"
Бедняга ошалел, потому что,  выдумав  себе  какую-то  желудочную  болезнь,
уничтожил целую бутылку рому.  Этим  кружным  путем  мысль  Пиркса  тотчас
вернулась к действительности. Он встал,  включил  лампу,  залез  под  душ,
вспомнил о воде и пустил сначала тоненькую струйку - вода была тепловатой;
он вздохнул, потому что мечтал  о  горячей  ванне,  но  через  минуту  под
струями, бьющими в лицо, начал даже напевать. Он надевал  чистую  рубашку,
когда динамик - Пиркс и понятия не имел,  что  этот  предмет  находится  в
номере, - проговорил басом:
     "Внимание!  Внимание!  Передаем  важное   сообщение.   Всех   мужчин,
способных  носить  оружие,  просят   немедленно   явиться   в   Управление
космопорта, комната  номер  318,  к  инженер-капитану  Аганяну.  Повторяю.
Внимание, внимание..."
     Пиркс так удивился, что целую минуту неподвижно стоял в одной рубашке
и носках. Что  это?  Первоапрельские  шуточки?  Способных  носить  оружие?
Может, он еще спит? Взмахнув руками,  чтобы  быстрее  надеть  рубашку,  он
ушибся о край стола, да так, что его бросило в жар. Нет, это не сон. Тогда
что же? Вторжение? Марсиане захватывают Луну?  Что  за  вздор!  Во  всяком
случае, надо идти...
     Он надевал брюки, а какой-то голос нашептывал  ему,  что  все  так  и
должно было произойти... раз уж  он  здесь.  Такая  уж  у  него  судьба  -
притягивать приключения...
     Когда Пиркс выходил из комнаты, стрелки показывали  восьмой  час.  Он
хотел узнать у первого встречного, что же произошло, но в коридоре  никого
не  было,  на  эскалаторе  тоже,  словно  только   что   прошла   всеобщая
мобилизация,  словно  все  уже  где-то,  черт  знает   где,   дрались   на
передовой... Он бежал вверх по эскалатору, который  и  без  того  двигался
быстро. Спешил, словно и в самом деле боялся, что упустит случай совершить
героический подвиг. Наверху он заметил ярко освещенный стеклянный киоск  с
газетами, подбежал к окошку, чтобы задать наконец вопрос, но  ларек  пуст.
Газеты продавал автомат. Пиркс  купил  пачку  сигарет  и  газету,  которую
просмотрел, не сбавляя шага, однако не нашел в ней ничего, кроме  описания
метеоритной катастрофы. Может, дело в ней? А тогда при чем  тут  оружие?..
Нет, конечно. По длинному коридору  он  подошел  к  Управлению  и  увидел,
наконец, людей.  Кто-то  как  раз  входил  в  комнату  номер  318,  кто-то
приближался к ней с противоположного конца коридора.
     "Теперь уж я ничего не узнаю, не успею",  -  подумал  Пиркс,  оправил
китель и вошел. Это была небольшая комната с  тремя  окнами,  за  которыми
пылал искусственный лунный пейзаж неприятного цвета раскаленной  ртути.  В
более узкой части трапециевидной комнаты стояли два  письменных  стола,  а
все пространство перед ними было уставлено стульями, принесенными, видимо,
второпях: почти  все  они  были  разными.  В  комнате  находилось  человек
четырнадцать-пятнадцать, в основном мужчины среднего возраста и  несколько
юношей  с  нашивками  курсантов  космической  навигации.  Отдельно   сидел
какой-то немолодой командор, другие стулья пока  пустовали.  Пиркс  уселся
возле курсанта, который тут же рассказал ему, что накануне  они  прилетели
вшестером,  чтобы  пройти  практику  на  "той  стороне"  Луны,  но  в   их
распоряжении был только маленький аппарат, так называемая "блоха", который
взял лишь троих, остальным пришлось ждать своей очереди,  а  тут  внезапно
случилась эта история. Не знает ли чего-нибудь навигатор?..  Но  навигатор
сам ничего не  знал.  По  выражению  лиц  можно  было  определить,  что  и
остальные застигнуты врасплох необычным вызовом, - пожалуй, все они пришли
из  гостиницы.  Курсант,  вспомнив,  что  обязан  представиться,  выполнил
несколько гимнастических упражнений, едва  не  опрокинув  при  этом  стул.
Пиркс подхватил стул за спинку, но тут дверь отворилась и вошел  невысокий
черноволосый человек с тронутыми сединой висками; у него были выбритые  до
синевы щеки, мохнатые брови и маленькие  проницательные  глаза.  Он  молча
прошел между стульями к письменному столу, раскрутил подвешенный к потолку
рулон с картой "той стороны" в масштабе 1:1000000 и, потерев ребром ладони
мясистый нос, сказал безо всякого вступления:
     - Здравствуйте, я Аганян. Объединенное руководство Луны-1  и  Луны-11
временно  уполномочило  меня  руководить  операциями   по   обезвреживанию
Сэтавра.
     Присутствующие зашевелились, но Пиркс по-прежнему ничего не  понимал,
не знал даже, что такое Сэтавр.
     - Те из вас, кто слушал радио, знают,  что  здесь,  -  Аганян  указал
линейкой на окрестности кратера Ипатии и Альфрагануса, - вчера  выпал  рой
метеоритов. Не буду говорить об ущербе, нанесенном остальными метеоритами;
но вот один из них, пожалуй самый большой, пробил перекрытия складов В7  и
R7, причем в последнем находилась партия Сэтавров,  доставленных  с  Земли
всего четыре дня назад. В сообщениях передавалось, что все они уничтожены,
однако это не соответствует действительности.
     Курсант, сидевший возле Пиркса, слушал с пунцовыми  ушами,  даже  рот
приоткрыл, точно боялся упустить хотя бы одно слово. Аганян  же  продолжал
рассказывать:
     - Обвалившийся свод раздавил пять роботов. Шестой уцелел. Точнее, был
поврежден - мы так считаем, поскольку он  выбрался  из-под  развалин  и  с
этого момента начал вести себя, как, как...- Аганян не  нашел  подходящего
слова и, не закончив фразы, продолжал: - Склады находятся у боковой  ветки
узкоколейной дороги, в восьми километрах от временной посадочной площадки.
Сразу же после катастрофы начались спасательные работы. В  первую  очередь
провели  перекличку,  чтобы  выяснить,  не  погребен  ли  под  развалинами
кто-нибудь из личного состава.  Эта  операция  заняла  примерно  час;  тем
временем обнаружилось, что сектор центрального  управления  работ  потерял
герметичность,  и  операция  затянулась  до  полуночи.  Около  часа   ночи
выяснилось, что  авария  высоковольтной  линии,  питающей  всю  территорию
Строительства,  а  также  нарушение  телефонной  связи  были  вызваны   не
метеоритами - кабель был рассечен... лучом лазера.
     Пиркс зажмурился. Ему упорно казалось, что он  участвует  в  каком-то
спектакле, ибо такие события не могли происходить наяву. Фиолетовый лазер.
Да неужели?! Может, его провез марсианский шпион?  Но  инженер-капитан  не
походил на человека, который поутру собирает постояльцев гостиницы,  чтобы
сыграть с ними глупую шутку.
     - Телефонную связь  восстановили  в  первую  очередь,  -  рассказывал
Аганян, - а тем временем малый вездеход аварийной службы, который добрался
до места, где  был  рассечен  кабель,  утратил  радиотелеграфную  связь  с
управлением Луна-сити; в три часа утра стало известно,  что  вездеход  был
обстрелян из лазера и после нескольких попаданий загорелся. Водитель и его
помощник погибли, а два члена экипажа,  которые,  к  счастью,  уже  надели
скафандры, потому что готовились выйти на ремонт линии, успели  выпрыгнуть
и укрыться в пустыне, то есть в Mare Tranquilitatis, приблизительно здесь,
- Аганян указал линейкой на район Моря Спокойствия,  удаленный  километров
на четыреста от небольшого кратера Араго.
     - Никто из них, насколько мне известно, не видел нападавшего.  Просто
в определенный момент времени они почувствовали очень уж сильный  тепловой
удар, и вездеход загорелся. Они выпрыгнули, прежде чем взорвались  баллоны
со сжатым газом, их спасло отсутствие  атмосферы,  потому  что  взорвалась
только часть горючего,  которая  могла  соединиться  с  кислородом  внутри
вездехода.  Один  из  этих  людей  погиб  -  при  не  установленных   пока
обстоятельствах,   -   а   другому   удалось   вернуться   на   территорию
Строительства. Он пробежал в  скафандре  около  ста  сорока  километров  и
израсходовал весь свой запас  воздуха;  наступила  аноксия  -  кислородное
голодание; к счастью, его подобрали, и сейчас он в госпитале. О том, что с
ним произошло, мы узнали из его рассказа, и эти сведения нуждаются поэтому
в дальнейшей проверке.
     Наступила мертвая тишина. Пиркс начал понимать, что все  это  значит,
однако еще не верил, не хотел верить...
     -  Вы,  безусловно,  догадываетесь,  -   продолжал   ровным   голосом
черноволосый человек, который угольно-черным силуэтом  выделялся  на  фоне
лунного пейзажа, пылающего ртутью, - что  тем,  кто  перерезал  телефонный
кабель и линию  высокого  напряжения,  а  также  напал  на  вездеход,  был
уцелевший Сэтавр. Это пока мало изученная модель, в серийное  производство
она запущена лишь в прошлом месяце. Вместе со мной сюда должен был  прийти
инженер Кларнер, один из конструкторов Сэтавра, чтобы подробно  разъяснить
вам как возможности этой модели, так и средства, которыми  следует  теперь
воспользоваться, чтобы обезвредить ее или уничтожить...
     Курсант, сидевший рядом с Пирксом, тихонько взвыл  от  восторга.  Это
был наивысший восторг, даже не пытающийся надеть личину  ужаса.  Юноша  не
заметил укоризненного взгляда навигатора. Впрочем, никто сейчас не замечал
и не слышал ничего, кроме голоса инженер-капитана.
     - Я не интеллектроник и  не  могу  рассказать  о  Сэтавре.  Но  среди
присутствующих должен находиться доктор Маккорк. Он здесь?
     Впереди поднялся высокий, худой человек в очках.
     - Я здесь. Я не принимал  участия  в  проектировании  Сэтавров,  знаю
только нашу, английскую модель, близкую к американской, но  не  идентичную
ей. Все же различия не очень велики. Могу быть полезным...
     - Великолепно. Прошу вас, доктор, подойдите сюда... Я только  обрисую
вкратце обстановку: Сэтавр находится где-то здесь, - концом линейки Аганян
указал на "берег" Моря Спокойствия, - то есть  на  расстоянии  тридцать  -
восемьдесят километров от территории Строительства. Как и все Сэтавры,  он
предназначался для горных работ в  очень  тяжелых  условиях,  при  высокой
температуре,  при  повышенной  опасности  обвалов,  поэтому  модель  имеет
массивный корпус и покрыта толстой броней... Но об этом  подробнее  скажет
доктор  Маккорк.  Какими  средствами  мы  располагаем,  чтобы  обезвредить
Сэтавра? Руководители всех лунных баз выделили  нам  некоторое  количество
взрывчатки - динамита и оксиликвита /2/, а также  ручные  лазеры  ближнего
действия и горные лазеры, причем ни эти взрывчатые вещества, ни лазеры  не
носят,  конечно,  характера  боевых   средств.   Группам,   посланным   на
уничтожение Сэтавра, будут даны  вездеходы  ближнего  и  среднего  радиуса
действия, в том  числе  две  машины,  покрытые  легкой  противометеоритной
броней. Только такие машины выдерживают удар лазерного луча  с  расстояния
около километра. Правда, данные  эти  относятся  к  Земле,  где  атмосфера
сильно поглощает энергию излучения. Здесь атмосферы нет,  и,  значит,  эти
вездеходы по сравнению  с  остальными  будут  подвергаться  лишь  немногим
меньшей опасности. Мы получим также много скафандров и  кислорода;  боюсь,
что это все. Около  полудня  из  советского  сектора  прилетит  "блоха"  с
экипажем из трех человек; она может принять на борт до четырех  человек  и
перебросить их на короткую дистанцию в глубь района, где находится Сэтавр.
Пока  на  этом  закончу.  Прошу  вас   разборчиво   написать   фамилию   и
специальность на этом листе  бумаги.  Тем  временем,  быть  может,  доктор
Маккорк пожелает сказать несколько слов о Сэтавре.  Самое  важное,  как  я
полагаю, найти ахиллесову пяту...
     Маккорк  стоял  рядом  с  Аганяном.  Он  был  еще  более  худым,  чем
показалось Пирксу сначала, - торчащие уши, слегка треугольный череп,  едва
заметные брови, неопределенного  цвета  шевелюра  -  и  при  этом  Маккорк
вызывал удивительную симпатию.
     Сначала он снял очки  в  стальной  оправе,  словно  они  мешали  ему,
положил их на край стола перед собой и лишь после этого начал говорить:
     - Я солгу,  если  стану  утверждать,  будто  мы  предвидели  подобные
случаи. Но, помимо формул, в голове у кибернетика должно иметься  хотя  бы
подобие интуиции. Вот почему до сих  пор  мы  не  решались  передать  нашу
модель в серийное производство. Лабораторные  испытания  показали  высокую
эффективность Мефисто - так называется наша модель. Сэтавр  отличается  от
него лучшей балансировкой возбуждения и торможения. По крайней мере, так я
считал до сих пор, опираясь на литературные источники, - теперь я  в  этом
не столь  уверен.  В  названии  есть  привкус  мифологии,  но  это  просто
сокращение  слов  Самопрограммирующийся  электронный  троичный  автомат  с
рацемической памятью, поскольку в конструкции его мозга  использованы  как
право-, так  и  левовращающие  псевдокристаллические  мономеры.  В  данный
момент это,  по-видимому,  не  играет  роли.  Автомат  снабжен  фиолетовым
лазером для горных работ, энергию для световых импульсов дает  микрокотел,
действие которого основано на принципе холодной цепной реакции,  благодаря
чему Сэтавр, насколько  я  помню,  может  развивать  в  импульсе  мощность
порядка 45000 киловатт.
     - Какой у него срок службы? - спросил кто-то.
     - С нашей точки  зрения  -  вечный,  -  мгновенно  ответил  худощавый
доктор. - Во всяком случае многолетний. Что, собственно, могло случиться с
этим Сэтавром? Попросту говоря, я думаю, что он получил  удар  по  голове.
Удар оказался необычайно сильным: ведь в конце-то концов  даже  здесь,  на
Луне, обвал здания может повредить хромоникелевый череп. Что же произошло?
Подобных экспериментов мы никогда не проводили: они стоят слишком  дорого,
- Маккорк неожиданно усмехнулся, показав ровные мелкие зубы,  -  однако  в
целом известно, что четко локализованное повреждение небольшого,  то  есть
сравнительно простого,  мозга,  иными  словами  обычной  цифровой  машины,
приводит к полному распаду функций. Но чем ближе мы  подходим  к  имитации
процессов, происходящих в человеческом мозге, тем в большей степени  такой
сложный мозг оказывается способным функционировать, несмотря на  частичные
повреждения. Мозг животного, например кошачий, имеет определенные  центры,
возбуждение  которых   вызывает   реакцию,   внешне   напоминающую   взрыв
агрессивной  ярости.  Мозг  Сэтавра  устроен  иначе:  он  обладает   неким
приводом, мотором активности, которую можно направлять по разным  каналам.
Так вот, произошло какое-то прямое подключение этого центра  активности  к
блоку с программой разрушения. Я излагаю вопрос, разумеется, с предельными
упрощениями.
     - А откуда взялась эта программа разрушения? - спросил тот же  голос,
что и раньше.
     - Это ведь автомат,  предназначенный  для  горных  работ,  -  пояснил
доктор Маккорк. Его задача - проходить штольни,  штреки,  бурить  скальные
породы, дробить особо твердые минералы, вообще разрушать  плотные  сгустки
вещества, разумеется, не всюду и не всякие; но в результате травмы в мозгу
Сэтавра возникло известное  обобщение  программы.  Впрочем,  моя  гипотеза
может оказаться совершенно  ложной.  Эта  проблема,  чисто  теоретическая,
приобретет существенный интерес позже,  когда  мы  сделаем  из  его  шкуры
ковер. Пока важнее  всего  уяснить,  на  что  способен  Сэтавр.  Он  может
передвигаться со скоростью пятьдесят километров в  час,  причем  по  любой
местности. Он совершенно не нуждается в смазке - все трущиеся  поверхности
в суставах работают на тефлоне. Он снабжен магнитной  экранировкой,  броню
его не пробивает ни пистолетная, ни винтовочная пуля;  подобные  испытания
не проводились, но думаю, что только бронебойный снаряд... у нас ведь  нет
таких орудий, не правда ли?
     Аганян отрицательно покачал головой. Он взял список, который успел  к
нему вернуться, и принялся читать, ставя против фамилий маленькие значки.
     - Разумеется, взрыв достаточно большого заряда  разрушит  Сэтавра,  -
продолжал Маккорк спокойно, словно говорил о самых обыденных вещах.  -  Но
ведь такой заряд нужно сначала подвести к нему,  а  я  опасаюсь,  что  это
будет нелегкой задачей.
     - Где именно помещается у него лазер? В голове? - спросил  кто-то  из
аудитории.
     - У него нет головы, только выступ, некое вздутие между плечами.  Это
повышает его сопротивляемость при обвалах. Рост Сэтавра  220  сантиметров,
и, значит, стреляет он с  высоты  двух  с  чем-то  метров;  глазок  лазера
защищен металлическим веком;  при  неподвижном  корпусе  зона  обстрела  у
Сэтавра  равна  тридцати  градусам,  большая  зона  обстрела   достигается
поворотами всего  корпуса.  Мощность  лазера  составляет  45000  киловатт;
каждый специалист поймет, что это  очень  большая  мощность  -  луч  легко
пробивает стальную плиту толщиной в несколько сантиметров...
     - С какой дистанции?
     - Это фиолетовый лазер с  очень  малым  углом  расхождения  светового
пучка... поэтому дистанция практически ограничена лишь  полем  зрения;  на
равнине горизонт отстоит здесь на два километра, и, по меньшей мере, таким
же будет радиус поражения.
     - Мы получим специальные горнопроходческие лазеры в шесть раз большей
мощности, - вставил Аганян.
     - Но ведь  это  попросту  то,  что  американцы  называют  overkill  -
сверхуничтожение,  -   возразил   Маккорк,   слегка   усмехаясь,   -   это
превосходящая мощность лазера не  дает  в  поединке  с  Сэтавром  никакого
преимущества.
     Кто-то спросил, нельзя ли уничтожить  автомат  с  борта  космического
корабля. Маккорк признал себя некомпетентным. Аганян, заглянув  в  список,
сказал:
     - Здесь присутствует навигатор первого ранга Пиркс... Быть может,  он
ответит нам на этот вопрос?
     Пиркс встал.
     - Теоретически корабль среднего тоннажа, как мой  "Кювье",  с  массой
покоя 16000 тонн мог бы, безусловно, уничтожить  такого  Сэтавра,  если  б
накрыл  его  своей  реактивной  струей...  Температура  выхлопной   плазмы
превышает шесть тысяч градусов на расстоянии  девятисот  метров  -  этого,
видимо, хватило бы?..
     Маккорк кивнул.
     - Но это чисто спекулятивное рассуждение, - вновь заговорил Пиркс.  -
Ведь надо было бы прицелиться кораблем, а столь малая мишень, как  Сэтавр,
ростом  всего  с  человека,  сумеет  ускользнуть,   если   не   закреплена
неподвижно,  потому  что  боковая  скорость  корабля,   маневрирующего   у
поверхности планеты, в поле ее тяготения, очень мала и не может быть  даже
речи о высшем пилотаже. Таким образом, остается использовать только  малые
корабли, скажем каботажный флот  Луны.  Однако  у  них  слабый  выхлоп  со
сравнительно  небольшой  температурой,  значит,  если  использовать  такое
суденышко в качестве бомбардировщика,  то,  вероятно...  ведь  для  точной
бомбардировки  нужны  специальные  приборы,  прицелы,  которыми  Луна   не
располагает. Я не усматриваю такой возможности. Разумеется, можно  и  даже
нужно использовать эти  машины,  но  только  с  целью  разведки,  то  есть
обнаружения автомата.
     Он хотел уже сесть, но внезапно в голову ему пришла новая мысль.
     - Верно, - сказал он, -  реактивные  ранцы.  Их  можно  использовать.
Точнее, их могут использовать люди, умеющие с ними обращаться.
     - Это те маленькие индивидуальные ракеты, которые крепятся к спине? -
спросил Маккорк.
     - Да. С их помощью можно делать  прыжки  в  высоту  и  даже  повисать
неподвижно; в зависимости от модели и типа длительность полета  составляет
от одной до нескольких минут, а достигаемая  высота  -  от  пятидесяти  до
четырехсот метров...
     Аганян встал.
     - Это, пожалуй, существенно. Кто из присутствующих прошел  тренировку
с этими аппаратами?
     Поднялись две руки. Потом еще одна.
     - Только трое?.. - протянул Аганян. - А, и вы также?  -  добавил  он,
увидев, что Пиркс, сориентировавшись, лишь теперь поднял  руку.  -  Всего,
значит,  четверо.  Пожалуй,  маловато...  Поищем   еще   среди   персонала
космодрома. Речь идет, конечно, о добровольном участии. Именно с этого мне
следовало начать. Кто из вас хочет принять участие в операции?
     Стало шумно, потому что все присутствующие поднялись с мест.
     - Благодарю от имени руководства, - сказал Аганян.  -  Это  хорошо...
Итак, мы имеем семнадцать  добровольцев.  Нам  обеспечена  поддержка  трех
подразделений  лунного  флота,  и,  кроме  того,  мы  располагаем  десятью
водителями и радистами для обслуживания вездеходов. Прошу оставаться  всех
на месте, а вас, - он обратился к Маккорку и Пирксу,  -  прошу  пройти  со
мной к начальству...



     Около  четырех  часов  пополудни  Пиркс  сидел  в  башенке   большого
гусеничного вездехода, подскакивая от резких толчков; на нем был скафандр,
на коленях лежал шлем,  который  можно  было  надеть  по  первому  сигналу
тревоги, а на шее висел тяжеленный лазер, рукоятка  которого  немилосердно
колотила Пиркса по груди; в левой руке он  держал  микрофон,  а  в  правой
поворачивал перископ, наблюдая за растянувшимся  в  длинную  цепь  отрядом
вездеходов;  словно  яхты,  качались  они  на  волнистых   равнинах   Моря
Спокойствия. Это пустынное "море" полыхало  солнечным  блеском  от  одного
черного горизонта  до  другого.  Пиркс  принимал  и  передавал  донесения,
разговаривал  с  Луной-1,  с  командирами   других   машин,   с   пилотами
разведывательных кораблей - крохотный огонек их  выхлопа  возникал  иногда
среди звезд черного  неба,  и  все  же  временами  не  мог  отделаться  от
впечатления, что это какой-то запутанный и нелепый сон.
     События принимали все более бурный оборот. Не одному Пирксу казалось,
что руководство  Строительства  поддалось  чему-то  вроде  паники;  что  в
конце-то концов мог  сделать  один  автомат,  недоумок,  даже  вооруженный
лучеметом?  Поэтому,  когда  на  втором  совещании  "на  высшем   уровне",
состоявшемся в полдень, кто-то предложил обратиться  в  ООН  или  хотя  бы
попросить  у   Совета   Безопасности   "специальной   санкции"   на   ввоз
артиллерийского оружия (лучше всего боевых ракет) или,  быть  может,  даже
атомных снарядов.  Пиркс  вместе  с  другими  запротестовал:  после  такой
просьбы они станут посмешищем для всей Земли.
     Впрочем, было ясно, что подобного решения международного органа  надо
ждать много дней, если не недель; тем временем "сумасшедший"  робот  может
забрести бог знает куда, а до того, кто спрятался в  недоступных  трещинах
лунной  коры,  не  доберутся  уже  никакие   орудия;   надлежало   поэтому
действовать быстро и решительно. Тут выяснилось, что наибольшую  трудность
составит проблема связи - больной вопрос всех лунных мероприятий.  Имелось
около трех тысяч  патентов  на  различные  изобретения,  которые  пытались
улучшить  эту  связь,  от  сейсмического   телеграфа   (с   использованием
микровзрывов в качестве сигналов) до "троянских"  стационарных  спутников.
Такие спутники были выведены на орбиту еще в прошлом  году,  что,  однако,
никак не улучшило существующего положения.
     Практически задачу решали  с  помощью  системы  ультракоротковолновых
передатчиков, вынесенных на мачты; это очень походило  на  прежние  земные
ретрансляционные линии  доспутникового  телевидения.  Такая  система  была
надежнее спутниковой связи, поскольку инженеры все еще ломали головы,  как
сделать орбитальные передатчики не чувствительными к  "солнечному  ветру".
Любой скачок  активности  Солнца  и  вызванный  им  "ураган"  электрически
заряженных частиц высокой энергии,  которые  пронизывали  космос,  тут  же
создавал  помехи,  затруднявшие  связь  зачастую  на  несколько  дней.   В
настоящее время как  раз  бушевал  один  из  таких  "солнечных  тайфунов",
поэтому сообщение между Луной-1 и Строительством шло по наземным линиям  и
успех "Операции Сэтавр" в значительной мере зависел от того,  не  вздумает
ли "мятежник" уничтожить фермы мачт, сорок пять штук которых находилось  в
пустыне, отделяющей Луна-сити с космодромом от  территории  Строительства.
При  условии,  конечно,  что  автомат  по-прежнему  будет  рыскать  в   их
окрестностях.
     Сэтавр обладал полной  свободой  маневрирования,  не  нуждался  ни  в
горючем, ни в кислороде, ни в сне или отдыхе; он был столь автономен,  что
многие инженеры лишь  теперь  по-настоящему  осознали,  какую  совершенную
машину создали они собственными руками - дальнейших ее поступков никто  не
мог предугадать. Меж тем,  разумеется,  продолжались  начатые  еще  ранним
утром прямые переговоры Луна  -  Земля  между  командованием  операцией  и
фирмой "Кибертроникс" - штабом конструкторов Сэтавра, но от  конструкторов
не удалось узнать ничего такого, чего ранее не сказал бы  доктор  Маккорк.
Только профаны пытались еще уговорить специалистов предсказать при  помощи
большой вычислительной машины, какую тактику изберет автомат.
     Был  ли  Сэтавр  разумен?  Конечно,  но  по-своему!  Эта  "излишняя",
приносящая  сейчас  вред  "разумность"  машины  вызывала  гнев  участников
операции: они  не  могли  понять,  чего  ради  инженеры  наделили  машину,
предназначенную   только   для   горных   работ,    такой    свободой    и
самостоятельностью   действий.   Маккорк   спокойно   растолковывал,   что
"интеллектронное  завышение"  представляет  собой  -  на  нынешнем   этапе
развития техники - то же самое, что и избыточный запас прочности, которым,
как правило, обладают  традиционные  машины  и  двигатели.  Это  аварийный
резерв,  повышающий  безопасность  и  надежность   функционирования,   ибо
невозможно  заранее  предвидеть,  в  каких  ситуациях   окажется   машина,
энергетическая или информационная.
     Таким образом,  никто,  по  существу,  не  мог  предугадать,  что  же
предпримет Сэтавр. Конечно, отовсюду, а в частности и с Земли, специалисты
слали по телеграфу свои рекомендации; беда была  только  в  том,  что  они
оказывались диаметрально противоположными. Одни предполагали,  что  Сэтавр
попытается  уничтожить  "искусственные"  объекты,  вроде   мачт   высокого
напряжения или ретрансляционных вышек, другие, напротив, считали,  что  он
растратит свою энергию на непродуктивное уничтожение всего, что  попадется
ему на пути, будь то лунная скала или вездеход с людьми. Первые склонялись
к мысли о немедленной атаке с целью уничтожить Сэтавра, вторые  советовали
избрать тактику выжидания.
     Мнения сходились  только  в  том,  что  надо  неотступно  следить  за
передвижениями  Сэтавра.  Вот  почему  двенадцать  малых  кораблей  лунной
флотилии уже с утра патрулировали Море Спокойствия и  непрерывно  посылали
донесения группе, обороняющей территорию  Строительства  и  находящейся  в
постоянном контакте с Управлением космодрома. Было нелегко найти  Сэтавра,
этот кусок металла, среди  огромной  скалистой  пустыни,  покрытой  полями
осыпей, трещинами,  полузасыпанными  расщелинами  и  к  тому  же  усеянной
оспинами миниатюрных кратеров.
     Если б в этих донесениях говорилось, что Сэтавр не  найден!  Но  ведь
патрулирующие  экипажи  уже  неоднократно  поднимали  тревогу,   обнаружив
"сумасшедшего", который оказывался потом скалой какой-то  особенной  формы
или  куском  лавы,   искрившимся   в   лучах   солнца.   Даже   применение
ферроиндукционных искателей наряду с локаторами не очень-то помогало: ведь
от исследовательских экспедиций времен первоначального покорения  Луны  на
скалистых  пустынях  осталось  огромное  множество  металлических   баков,
обгорелых гильз от ракетных патронов  и  всевозможного  жестяного  мусора,
который то и дело становился причиной новых тревог. Так  что  командование
операцией все сильней и сильней  желало,  чтобы  Сэтавр  атаковал  наконец
какой-нибудь объект, чтобы он появился; однако в последний раз  он  дал  о
себе знать девять часов  назад  атакой  на  маленький  вездеход  аварийной
технической помощи электриков и с той поры словно провалился сквозь лунную
поверхность.
     А поскольку никто не считал возможным  ждать  -  электроэнергия  была
нужна Строительству немедленно, -  операция,  которая  разворачивалась  на
девяти тысячах квадратных  километров,  была  основана  на  том,  что  две
встречные волны вездеходов прочесывали эту территорию, направляясь друг  к
другу с противоположных сторон: с севера и с юга. Со стороны Строительства
шла  одна  цепь  под  командованием  главного  технолога  Стрибра,  а   от
космодрома Луна-сити - другая, и в ней-то  при  командующем,  которым  был
капитан-навигатор  Плейдар,  роль  координатора  действий   обеих   сторон
выполнял Пиркс.  Он  хорошо  понимал,  что  в  любую  минуту  они  рискуют
пропустить Сэтавра, укрывшегося, скажем, в глубокой тектонической трещине;
они не заметят его, даже если  он  будет  просто  обсыпан  светлым  лунным
песком; Маккорк,  который  как  "советник-интеллектроник"  ехал  вместе  с
Пирксом, придерживался того же мнения.
     Вездеход швыряло из стороны в сторону с чудовищной силой; они шли  на
скорости, от которой, как их безмятежно предупредил  водитель,  "рано  или
поздно вытекут глаза". Они находились в восточной зоне Моря Спокойствия, и
меньше часа езды отделяло их от района, где с наибольшей вероятностью  мог
находиться автомат. После пересечения этой условной  границы  весь  экипаж
должен был надеть шлемы, чтобы  тотчас  покинуть  вездеход  при  внезапном
поражении и пожаре или утрате герметичности.
     Вездеход переделали в боевую машину:  механики  смонтировали  на  его
шарообразной башенке мощный горный лазер,  однако  с  точностью  боя  дело
обстояло  плохо.  Пиркс  считал  ее  совершенно  иллюзорной,  особенно   в
сравнении с  меткостью  Сэтавра,  который  был  оборудован  автоматическим
прицелом; его фотоэлектрические глаза сопрягались  с  лазером,  и  он  мог
мгновенно поразить объект, находящийся в центре поля зрения. На  вездеходе
же установили какой-то странный прицел, переделанный, наверно, из  старого
космического  дальномера,  и  опробовали  его  при  выходе  из  Луна-сити,
постреляв по скалам на горизонте. Скалы были довольно большими, расстояние
не превышало километра, и все же удалось попасть в них лишь  с  четвертого
выстрела. Тут еще раз дали себя знать лунные условия, ибо луч лазера виден
как ослепительная нить только в  рассеивающей  среде,  например  в  земной
атмосфере; в вакууме пучок света любой интенсивности невидим, пока  он  не
наткнется на какое-либо препятствие. Поэтому на Земле  можно  стрелять  из
лазера, как стреляют трассирующими пулями, корректируя  огонь  по  видимой
линии их полета. На  Луне  лучемет  без  прицела  был  лишен  практической
ценности. Пиркс сказал об этом Маккорку, когда лишь несколько  минут  езды
отделяли их от предполагаемой опасной зоны...
     - Я не подумал об этом, - ответил ему инженер и добавил с усмешкой: -
Зачем, собственно, вы мне это говорите?
     - Чтобы избавить вас от иллюзий, - ответил Пиркс, не отрывая глаз  от
окуляра  перископа.  Хотя  оправу  окуляра  и  прикрывала   подушечка   из
пенорезины. Пиркс сознавал, что очень долго будет ходить с подбитым глазом
(разумеется, если выйдет живым из этой истории).- А также чтобы  объяснить
вам, для чего мы тащим за собой всю эту лавочку.
     - Эти баллоны? - спросил Маккорк. - Я видел, как вы брали со  склада.
Что в них такое?
     - Аммиак, хлор и какие-то углеводороды, - ответил Пиркс. - Думаю, что
они нам пригодятся...
     - Газо-дымовая завеса?.. - попытался угадать инженер.
     - Нет, я думал скорее о каком-то способе корректировать  огонь:  если
нет атмосферы, надо ее создать, хотя бы ненадолго...
     - Боюсь, что нам не хватит времени...
     - Может быть; я взял их на всякий случай. Против безумца лучше  всего
применять безумную тактику...
     Они  замолчали,  потому  что  вездеход  начало  швырять,  как  мячик,
амортизаторы бились и скрежетали, в любое мгновение в них  могло  закипеть
масло. Вездеход мчался по скату, усеянному остроконечными обломками  скал.
Противоположный склон сверкал пемзовой белизной.
     - Вы знаете, чего я больше всего опасаюсь? - начал Пиркс, когда рывки
вездехода немного ослабли (он стал удивительно разговорчивым).- Не Сэтавра
- совсем не его... Этих вездеходов со Строительства:  будет  весело,  если
один из них примет тебя за Сэтавра и начнет вспарывать лазером.
     - Я вижу, вы все предусмотрели, - буркнул инженер.
     Курсант, сидевший рядом с радистом, перегнулся  через  спинку  своего
кресла и подал Пирксу кое-как нацарапанную радиограмму.
     - Вошли опасную зону района  двадцатой  ретрансляционной  мачты  пока
ничего точка Стрибр точка, - громко прочитал Пиркс. - Скоро и нам придется
надевать шлемы...
     Вползая на склон, машина сбавила  скорость.  Пиркс  заметил,  что  не
видит левого соседа - только правый вездеход темным пятнышком  полз  вверх
по откосу. Он приказал вызвать левую машину по  радио,  однако  ответа  не
последовало.
     - Начинаем разбредаться, - спокойно сказал он. - Этого  я  и  ожидал.
Нельзя ли поднять антенну повыше? Нет? Плохо.
     Они взобрались уже на вершину пологого холма. Из-за горизонта высунул
свой зубчатый хребет  кратер  Торричелли,  находящийся  почти  в  двухстах
километрах отсюда; залитый солнцем, он резко вырисовывался на черном  фоне
небосклона. Равнина Моря Спокойствия почти вся осталась позади.  Появились
глубокие тектонические трещины, из-под крупного  песка  кое-где  выступали
базальтовые плиты, через которые вездеход  переползал  с  трудом,  задирая
нос, словно яхта на волне, а потом тяжело валился  вниз,  будто  собираясь
лететь  кувырком   в   бездонную   пропасть.   Пиркс   заметил   очередную
ретрансляционную мачту, бросил взгляд  на  прижатый  к  колену  планшет  с
целлулоидным верхом  и  приказал  всем  надеть  шлемы.  Теперь  они  могли
разговаривать только по внутреннему телефону; оказалось, что пустыня может
швырять вездеход еще сильнее, чем до сих пор, - голова болталась в  шлеме,
как ядрышко ореха в пустой скорлупе.
     Когда, наконец,  они  спустились  ниже  по  склону,  зубчатый  кратер
Торричелли исчез, закрытый ближними холмами, - и почти одновременно  исчез
из виду правый сосед. Еще минуты  две  они  слышали  его  позывные,  потом
волны, отраженные от скал, исказились, и наступил так называемый  "мертвый
радиоштиль". Смотреть в перископ, когда на голове  шлем,  очень  неудобно;
Пирксу казалось, что либо он выбьет иллюминатор, либо разобьет окуляр.  Он
делал что мог, стараясь не повторять обзор;  равнина,  усеянная  обломками
скал, колыхалась в такт с толчками машинами. Перед глазами  в  хаотическом
смещении мелькали черные как уголь тени и ослепительные поверхности  скал.
Внезапно  крохотное  оранжевое  пламя  прыгнуло  во  мрак  далекого  неба,
замерцало, сжалось  и  исчезло.  И  снова  блеск,  немного  поярче.  Пиркс
крикнул: "Внимание! Вижу какой-то взрыв!" -  и  принялся  яростно  крутить
ручку перископа, отсчитывая азимут  по  прозрачной  гравировке  стеклянной
шкалы.
     - Изменить курс! - рявкнул он. - 47 запятая 8, полный вперед!
     Водитель понял его, хотя так командуют,  собственно,  на  космическом
корабле;  обшивка  и  все  узлы  вездехода  спазматически  вздрогнули,  и,
развернувшись почти на месте, машина рванулась вперед.  Пиркс  поднялся  с
кресла, потому что, когда он сидел, толчки отрывали его от окуляра.  Новая
вспышка - на это раз малинового перистого пламени. Однако источник вспышек
или взрывов находился вне поля зрения, скрытый  хребтом,  на  который  они
взбирались.
     - Внимание! - сказал  Пиркс.  -  Подготовить  личные  лазеры!  Доктор
Маккорк, подойдите к люку, по моей команде или в случае попадания откройте
его. Водитель, сбавьте скорость...
     Холм, на который карабкалась  машина,  вздымался  над  пустыней,  как
голень какого-то лунного чудовища, наполовину погруженная в крупный песок;
гладкостью эта скала и в самом деле напоминала отполированный  скелет  или
гигантский череп; Пиркс приказал водителю  въехать  на  вершину.  Гусеницы
заскрежетали, словно сталь царапала по стеклу. "Стоп!"  -  крикнул  Пиркс:
вездеход, резко затормозив, клюнул носом  скалу,  закачался,  амортизаторы
застонали от напряжения и замерли в неподвижности.
     Пиркс вглядывался в неглубокую котловину, охваченную  с  двух  сторон
вытянутыми в виде лучей каменными осыпями древних  магматических  потоков;
две трети обширной впадины  лежали  под  ярким  солнцем,  последнюю  треть
окутывал саван  абсолютного  мрака.  На  фоне  этой  бархатной  тьмы,  как
сатанинская драгоценность, угасал в красном свечении наполовину распоротый
остов какой-то машины. Кроме Пиркса, его видел только водитель, потому что
броневые заслонки иллюминаторов были опущены.
     Пиркс, по правде говоря, не знал, что делать. "Это какой-то вездеход,
- раздумывал он. - Куда он шел? На юг? Видимо, из группы Строительства, но
кто же подбил его? Сэтавр? В таком случае  мы  стоим  здесь  на  виду  как
кретины, надо укрыться. Но где все остальные вездеходы, северные и южные?"
     -  Готов!  -  крикнул  радист.  Он  переключил  рацию  вездехода   на
внутреннюю сеть так, чтобы все могли слышать в шлемах принимаемые сигналы.
     - Осе-портативный обвал. Стена осумкобелена  -  повторение  повторное
излишне -  доступ  по  азимуту  -  поликристаллическая  метаморфизация...-
загудел  в  наушниках  Пиркса  голос,  выговаривающий   слова   отчетливо,
монотонно и без малейшей интонации...
     - Это он! - взревел Пиркс. - Сэтавр! Алло, радист!  Пеленгуй,  быстро
пеленгуй! Давай пеленг! Черт побери! Пока он еще передает!
     Он орал так, что его оглушил собственный  крик,  усиленный  замкнутой
полостью шлема; не ожидая, пока радист очнется,  он  прыгнул,  согнувшись,
под купол, схватил двойную рукоять тяжелого лазера и стал поворачивать его
вместе с башенкой, прильнув глазами к  окуляру  прицела.  Тем  временем  в
шлеме гудел этот низкий, как бы немного грустный, размеренный голос:
     -  Труднодвукислое  вискозное  недоокрашивание,  а  не   раскрышечные
сегменты без новых  седлообразных  включений...-  бессмысленная  болтовня,
казалось, ослабевала.
     - Где этот чертов пеленг?!!
     Пиркс, не отрывая глаз от прицела,  услышал  неразборчивый  шум:  это
Маккорк бросился вперед, оттолкнул радиста, послышалась какая-то возня,  и
тут же в наушниках раздался спокойный голос кибернетика:
     - Азимут 39,9... 40,0-40,1-40,2...
     - Передвигается, - понял Пиркс.
     Башенка поворачивалась вращением рукояток, и он вращал  их  так,  что
едва не вывихнул руки. Цифры ползли лениво. Красная черточка  переваливала
за сорок.
     Внезапно голос Сэтавра перешел в протяжный визг и  умолк.  В  тот  же
момент Пиркс нажал на спуск - и в полукилометре  ниже,  на  самой  границе
света и тени, скала брызнула сверхсолнечным блеском.
     Из-за толстых рукавиц было чудовищно  трудно  удерживать  рукоятку  в
неподвижности. Пламя, ярче солнечного, ввинтилось во тьму котловины метрах
в десяти от погасающего  остова,  остановилось  и,  разбрызгивая  окалину,
пробилось  дальше,  выбросив  две  метелочки  искр.  В  наушниках   что-то
бормотало. Пиркс, не  обращая  внимания,  резал  все  дальше  этой  линией
тончайшего страшного огня, пока она не  разбилась  искристым  радиантом  о
какой-то  каменный  столб.  Перед  глазами  вращались,  все   разрастаясь,
багровые круги, но сквозь их танец Пиркс заметил ослепительный синий глаз,
меньший, чем острие иглы, который раскрылся в самой глубине мрака,  где-то
сбоку, не там, куда он стрелял, и, прежде чем он успел нажать на  рукоятки
лазера, чтобы повернуть его вместе с турелью, скала у самой машины плюнула
в них жидким солнцем.
     - Полный назад! -  рявкнул  Пиркс,  рефлекторно  подогнул  ноги  и  в
результате перестал что-либо видеть, - впрочем, он ничего бы и не  увидел,
кроме этих багровых, медленно  ползущих  кругов,  которые  становились  то
черноватыми, то золотистыми.
     Двигатель  заревел,  их  швырнуло  так,  что  Пиркс  полетел  на  дно
вездехода и покатился вперед между коленями радиста и  курсанта;  баллоны,
крепко  принайтовленные  снаружи   к   броне,   отозвались   пронзительным
дребезжанием. Машина мчалась задним ходом, что-то  страшно  хрустнуло  под
гусеницей,  развернуло  вездеход,  швырнуло  его  в  сторону  -  мгновение
казалось, что он начинает  уже  переворачиваться,  но  водитель,  отчаянно
нажимая на газ, тормоза и сцепление,  преодолел  это  бешеное  скольжение,
машину пронизала как бы затяжная судорога, и они остановились.
     - Как герметичность?! - крикнул Пиркс, поднимаясь с пола.
     "Счастье, что покрыт пенопластом", - подумал он.
     - В порядке!
     - Ну что ж, довольно близко, - совершенно иным голосом сказал  Пиркс,
вставая с пола и распрямляя спину. Не без сожаления он добавил вполголоса:
- Каких-нибудь двести метров влево, и я бы его зацепил...
     Маккорк пробирался на свое место.
     - Спасибо, доктор, - сказал Пиркс, уже прильнув к перископу. -  Алло,
водитель, спуститесь вниз по тому самому пути, каким мы  поднимались.  Там
такие маленькие скалы, что-то вроде арки, - вот,  вот,  въезжайте  в  тень
между ними и остановитесь...
     Медленно, словно с преувеличенной осторожностью,  вездеход  въехал  в
полузасыпанную песком нишу среди обломков скал и остановился  в  их  тени,
которая сделала его невидимым.
     - Великолепно! - почти весело сказал Пиркс. - Теперь мне надо  двоих,
кто пошел бы со мной на небольшую разведку...
     Маккорк вызвался почти одновременно с курсантом.
     - Хорошо. Внимание! Вы, -  обратился  он  к  остальным,  -  остаетесь
здесь. Не выходите из тени, даже если Сэтавр пойдет прямо на вас, - сидите
тихо. Ну, разве что он полезет на вездеход, тогда обороняйтесь, у вас есть
лазер, но это маловероятно...
     - Помогите, - обратился он к водителю, - этому юноше  снять  с  брони
газовые баллоны, а вы, - сказал он уже телеграфисту, -  вызывайте  Луну-1,
космодром, Строительство, патрули и первому, кто отзовется, сообщите,  что
Сэтавр уничтожил один вездеход, по-видимому со Строительства,  и  что  три
человека с нашей машины пошли охотиться.  Пусть  там  никто  не  суется  с
лазерами, не стреляет вслепую и так далее... А теперь пошли.
     Поскольку каждый мог унести только один баллон, они захватили с собой
четыре. Пиркс повел товарищей не на вершину "черепа", а несколько  дальше,
туда, где спускалась вниз неглубокая расщелина. Они прошли,  сколько  было
можно,  и  поставили  баллоны  под  большой  глыбой,  после   чего   Пиркс
посоветовал водителю вернуться. Сам же он, приподнявшись над камнем,  стал
осматривать в бинокль котловину. Интеллектроник и курсант сидели  рядом  с
ним на корточках; наконец Пиркс заговорил:
     - Не вижу его. Доктор, то, что он говорил, имело какой-нибудь смысл?
     - Нет, пожалуй. Разорванная речь - что-то вроде шизофрении...
     - Обломки уже догорают, - заметил Пиркс.
     - Зачем стреляли? - спросил Маккорк. - Там же могли быть люди.
     - Там никого не было.
     Пиркс  передвигал  бинокль  миллиметр  за  миллиметром,   внимательно
осматривая каждый бугорок освещенного солнцем пространства.
     - Они не успели выпрыгнуть.
     - Почему вы так в этом уверены?
     - Он разрезал машину пополам.  Это  видно  даже  сейчас.  Он  стрелял
метров с десяти. Кроме того, оба люка остались запертыми. Нет,  -  добавил
он через несколько секунд, - на солнце его нет. А ускользнуть он, пожалуй,
не успел... попробуем его выманить.
     Пригнувшись, он втащил тяжелый баллон на верхушку камня и, толкая его
перед собой, бормотал сквозь зубы:
     - Вот они, истории с индейцами, о которых я всегда мечтал...
     Баллон наклонился; придерживая  его  за  вентиль,  распластавшись  на
камне. Пиркс отрывисто бросил:
     - Если увидите голубой блеск, стреляйте сразу же  -  в  его  лазерный
глаз...
     Изо всех сил он толкнул баллон, который сначала медленно, а  потом  с
нарастающей  скоростью  покатился  под  откос.  Все   трое   приготовились
стрелять, баллон скатился уже метров на двести и двигался  все  медленнее,
потому что крутизна уменьшалась. Раз или два показалось, что его остановят
выступающие камни, но  баллон  перекатывался  через  них,  становился  все
меньше и тускло поблескивающим пятнышком уже приближался ко дну впадины.
     - Не вышло, - сказал разочарованно Пиркс, -  либо  он  умнее,  чем  я
думал, либо не обратил внимания, либо...
     Пиркс не договорил. На склоне под ними что-то ослепительно сверкнуло.
Пламя почти сразу превратилось в тяжелое грязно-желтое облако,  сердцевина
которого полыхала угрюмым огнем, а края расплывались, цепляясь за  обломки
скал.
     - Хлор...- прокомментировал Пиркс. - Почему вы не стреляли? Ничего не
было видно?
     - Ничего, - в одно слово ответили курсант и Маккорк.
     - Прохвост... укрылся за каким-нибудь бугорком... или бьет с  фланга;
теперь-то я вправду сомневаюсь, получится ли что-нибудь...
     Он поднял второй баллон и  отправил  его  вслед  за  первым.  Сначала
баллон покатился точно так же, но где-то на середине склона  повернулся  и
замер в неподвижности.  Пиркс  не  смотрел  на  него  -  все  внимание  он
сконцентрировал  на  треугольном  полотнище  мрака,  в  котором  скрывался
Сэтавр. Медленно текли секунды. Внезапно склон содрогнулся  от  взрыва,  и
вдалеке, как куст, поднялось газовое облако.
     Место, где укрылся автомат, Пирксу не удалось заметить, но он  увидел
линию выстрела, точнее ее часть, которая материализовалась в ослепительную
нить, пронзившую  остатки  первого  газового  облака.  Пиркс  сразу  повел
прицелом вдоль этой светящейся траектории, которая уже угасала,  и,  когда
край темноты попал на пересечение паутинок, нажал на  спуск.  По-видимому,
одновременно с Пирксом то же самое сделал Маккорк, а через мгновение к ним
присоединился  и  курсант.  Три  солнечных  лемеха  вспахали  черное   дно
котловины, и тут же словно какая-то раскаленная дверца захлопнулась  перед
стрелявшими - их каменный заслон задрожал, с его краев посыпались  мириады
яростных радуг, расплавленный кварц осыпал скафандры и шлемы,  моментально
превратившись  в  микроскопические  слезки;  Маккорк   и   Пиркс   лежали,
распластавшись, за скалой, а над их головами  раскаленным  добела  клинком
ударили второй и третий световые разряды,  выглаживая  поверхность  скалы,
которая тут же покрывалась стеклянными пузырями.
     - Все целы? - спросил Пиркс, не поднимая головы.
     - Да! Я тоже! - услышал он в ответ.
     - Спуститесь к машине и скажите телеграфисту, чтобы вызывал всех, что
Сэтавр здесь и  мы  постараемся,  насколько  возможно,  задержать  его,  -
обратился Пиркс к курсанту; тот отполз назад  и,  пригнувшись,  побежал  к
скалам, среди которых стоял вездеход.
     - У нас остались два  баллона,  по  одному  на  каждого.  Доктор,  мы
переменим  теперь  позицию.  Прошу   соблюдать   осторожность   и   хорошо
укрываться, потому что он уже пристрелялся к нашему утесику...
     С этими словами Пиркс поднял баллон и, используя тени,  отбрасываемые
большими обломками скал, как можно быстрее двинулся вперед.  Пройдя  шагов
двести, они уселись в углублении магматической  осыпи.  Курсанту,  который
побывал возле вездехода, не сразу  удалось  их  найти.  Он  тяжело  дышал,
словно пробежал милю.
     - Спокойней, не горит, - заметил Пиркс. - Ну, что там слышно?
     - Связь установлена... - захлебываясь, доложил курсант; он присел  на
корточки рядом с Пирксом, и тот увидел за  иллюминатором  шлема  моргающие
глаза юноши. - В машине, которая погибла, находились  четыре  человека  со
Строительства. Второй машине пришлось  покинуть  поле  боя  из-за  дефекта
лазера... Остальные прошли стороной и ничего не заметили.
     Пиркс кивнул головой, словно говоря: "Именно так я и думал".
     - Что еще? Где наша группа?
     - Почти вся в тридцати километрах отсюда; там  была  ложная  тревога:
какой-то патруль сообщил, что видит Сэтавра, и всех стянули к тому  месту.
А три машины не отвечают на вызов.
     - Когда они прибудут сюда?
     - Пока есть только прием... - несмело проговорил курсант.
     - Только прием?.. Как это?!
     - Телеграфист говорит: либо с передатчиком что-то случилось,  либо  в
этом месте экранируются радиоволны, - он спрашивает,  нельзя  ли  изменить
место стоянки, чтобы попробовать...
     - Пусть изменит место, если надо, - ответил Пиркс, -  и,  пожалуйста,
не мчитесь так, надо смотреть под ноги...
     Но  курсант,  наверное,  ничего  не  услышал,  потому  что  стремглав
бросился назад.
     - В лучшем  случае  они  будут  здесь  через  полчаса,  если  удастся
установить связь, - сказал Пиркс.
     Маккорк промолчал. Пиркс обдумывал, как поступить.  Выжидать  или  не
выжидать? Конечно, если вездеходы прочешут котловину, то успех  обеспечен,
однако не без потерь. Вездеходы в противоположность Сэтавру  были  крупной
мишенью, неповоротливой и должны  были  нападать  сообща,  иначе  поединок
окончился бы так же, как с машиной Строительства. Пиркс старался придумать
какую-нибудь уловку, которая выманила бы Сэтавра на освещенное место. Если
двинуть  на  Сэтавра  как  приманку  пустой,  телеуправляемый  вездеход  и
поразить автомат из другого места, скажем сверху...
     Ему пришло в голову, что вовсе не нужно никого ждать,  поскольку  они
располагают вездеходом.  Но  план  как-то  не  конкретизировался.  Пускать
машину вслепую не имело смысла. Сэтавр разнесет ее вдребезги, а  сам  и  с
места не сдвинется. Неужели  он  понимает,  что  именно  теневая  зона,  в
которой он держится, дает ему преимущество?.. Но ведь  Сэтавр  не  машина,
созданная для боя, со всей его тактикой... В этом безумии есть система, но
какая?
     Они сидели, сжавшись в комок, у подножия каменной плиты,  скрытые  ее
густой, холодной тенью. Внезапно Пирксу показалось, что он ведет себя  как
последний осел. Будь он там, на месте этого Сэтавра,  что  бы  он  сделал?
Пиркс  сразу  же  ощутил  беспокойство,  ибо  не  сомневался,  что  Сэтавр
попытается  атаковать.  Пассивное  выжидание  не  могло  принести  никакой
пользы. Так, может быть, автомат подкрадывается к ним? Именно сейчас! Ведь
он может дойти до западных  утесов,  двигаясь  все  время  под  прикрытием
темноты, а дальше так много огромных камней  и  потрескавшегося  базальта,
что в этом лабиринте можно укрываться бог знает сколько времени...
     Пиркс был почти уверен, что Сэтавр именно так и поступит  и  что  они
могут ожидать его в любую минуту.
     - Доктор, я боюсь, что он захватит нас врасплох, - проговорил  Пиркс,
быстро вскакивая на ноги. - А вы как думаете?
     - Вы полагаете, что он может нас перехитрить?  -  спросил  Маккорк  и
усмехнулся. - И мне это пришло в голову. Разумеется, это было бы  логично,
но поступает ли он логично? Вот в чем вопрос...
     - Придется еще раз попробовать, - буркнул Пиркс. - Нужно сбросить эти
баллоны вниз; посмотрим, что он сделает...
     - Понимаю. Прямо сейчас?..
     - Да. Поосторожней!
     Они  втащили  баллоны  на  вершину  холма  и,   стараясь   оставаться
невидимыми со дна котловины, почти одновременно сбросили оба металлических
цилиндра. К сожалению, из-за отсутствия воздуха невозможно было  услышать,
как они катятся и катятся ли вообще. Пиркс принял решение и, чувствуя себя
странно нагим - совершенно нагим, словно голову его не прикрывала стальная
оболочка, а тело - трехслойный, отнюдь  не  легкий  скафандр,  -  вплотную
прижавшись к скале, осторожно высунул голову.
     В долине ничего не изменилось. Разве что остов машины стал  невидимым
- ее охладившиеся обломки слились с окружающей темнотой.  Тень  охватывала
пространство  в  форме  неправильного,  сильно  вытянутого   треугольника,
упирающегося основанием в обрывы самого высокого, западного, гребня  скал.
Один баллон остановился шагах в ста под  ними,  потому  что  наткнулся  на
камень,  который  развернул  его  продольно.  Другой  еще   катился,   все
медленнее, пока не замер. И то,  что  на  этом  все  кончилось,  вовсе  не
понравилось Пирксу. "Он и вправду неглуп, -  подумал  Пиркс.  -  Не  хочет
стрелять по мишени, которую ему подсовывают". Пиркс попытался найти место,
откуда каких-то десять минут назад Сэтавр  дал  знать  о  себе  сверканием
лучеметного глаза, однако это  оказалось  очень  нелегким.  "Что,  если  в
теневой зоне его уже нет? - размышлял Пиркс. - Он может отступать прямо на
север, может двигаться параллельно, по дну котловины или по одной из  этих
трещин в магматическом потоке... Если он доберется до  обрывов,  до  этого
лабиринта, то исчезнет, как камень  в  воде..."  Медленно,  на  ощупь,  он
поднял приклад лазера и расслабил мышцы.
     - Доктор Маккорк, - сказал он, - проберитесь ко мне.
     И когда доктор подполз к нему, проговорил:
     - Вы видите оба баллона? Один - прямо под нами, другой - дальше...
     - Вижу.
     - Стреляйте сначала в ближний, а потом -  в  дальний,  с  интервалом,
скажем, в сорок секунд... только не отсюда! - добавил он  быстро.  -  Надо
найти место получше. Вон там! - он показал рукой. - Неплохая позиция в том
углублении. А когда выстрелите, сразу же отползайте назад. Хорошо?
     Маккорк, ни о чем не спрашивая, тут же двинулся, низко пригнувшись, в
указанную сторону. Пиркс с нетерпением  ждал.  Если  Сэтавр  хоть  немного
походит на человека, он должен обладать  любопытством  -  всякое  разумное
создание  обладает  любопытством,  -  и  это  любопытство  побудит  его  к
действию, когда случится что-то непонятное... Пиркс уже не видел  доктора.
Он запретил себе  смотреть  на  баллоны,  которые  должны  взорваться  под
выстрелами Маккорка, все внимание он сосредоточил  на  освещенной  солнцем
каменистой полосе между зоной тени и обрывами.  Пиркс  приложил  к  глазам
бинокль и направил его на этот участок лавовых потоков; в стеклах медленно
проплывали гротескные  фигуры,  будто  изваянные  в  мастерской  какого-то
скульптора-абстракциониста, - истонченные,  закрученные  винтом  обелиски,
плиты,  иссеченные  змеящимися  трещинами;  хаотическая   путаница   ярких
плоскостей и извилистых теней, казалось, щекотала глазное дно.
     Краешком глаза Пиркс заметил пламя, набухающее внизу, на  склоне.  По
прошествии долгого времени взорвался и второй баллон. Тишина. Только пульс
колотился в шлеме, через который солнце пыталось ввинтить свои лучи в  его
череп. Пиркс водил объективом по полосе беспорядочно расколотых  обломков.
Какое-то движение. Пиркс  застыл.  Над  острым  как  бритва  краем  плиты,
похожей  на  треснувший  клин  гигантского  каменного  топора,  выдвинулся
полукруглый предмет, по цвету напоминающий темную  скалу,  однако  у  него
были руки, которые обхватили камень с обеих сторон, и теперь  Пиркс  видел
его уже до пояса. Он не казался безголовым, скорее  походил  на  человека,
которому надели сверхъестественную маску африканского колдуна, закрывающую
лицо, шею и плечи,  словно  расплющенную  и  потому  чудовищную...  Локтем
правой руки Пиркс ощущал приклад лазера, однако сейчас ему и в  голову  не
приходило стрелять. Риск был слишком велик, а  шанс  поразить  Сэтавра  из
сравнительно слабого оружия на таком расстоянии - ничтожно мал.
     Сэтавр, застыв, казалось,  вглядывался  своей  едва  выступающей  над
плечами головой в остатки газовых облаков, которые  стекали  по  склону  и
бессильно  рассеивались  в  пустоте.  Это  продолжалось  довольно   долго.
Казалось, он не понимает, что произошло, колеблется, как поступить. В этом
его колебании, в этой неуверенности, которую  Пиркс  великолепно  понимал,
было что-то столь близкое человеку, что комок сдавил Пирксу горло.  Что  я
сделал бы на его месте, о чем бы подумал? Что  кто-то  выстрелил  в  точно
такие же предметы, в какие перед этим  стрелял  я,  и,  стало  быть,  это,
по-видимому, не противник, не враг, а скорее как бы  союзник.  Но  ведь  я
знал бы, что у меня нет никаких союзников... А если этот  кто-то  -  такой
же, как я?
     Сэтавр шевельнулся. Движения его были плавными и необычайно быстрыми.
Внезапно он появился весь,  выпрямившись  на  вертикально  стоящем  камне,
словно все  еще  высматривал  таинственную  причину  двух  взрывов.  Потом
повернулся  и,  спрыгнув  вниз,  побежал,  слегка   наклонившись   вперед;
временами Пиркс терял его  из  виду,  но  всякий  раз  не  больше  чем  на
несколько секунд - Сэтавр вновь выбегал на солнечный свет  в  каком-нибудь
из ответвлений базальтового лабиринта.
     Так он приближался к Пирксу, но бежал все время по дну котлована;  их
разделяло уже лишь пространство склона, и Пиркс раздумывал, не  выстрелить
ли. Но Сэтавр мелькал только в узких полосах света и снова  растворялся  в
темноте, а поскольку он все  время  изменял  направление,  выбирая  дорогу
между осыпями, невозможно было заранее предвидеть, где в следующий  момент
вынырнут, чтобы сверкнуть металлом и снова  исчезнуть,  его  руки  бегуна,
служащие для поддержания равновесия, и его безголовый торс.
     Внезапно зигзаг молнии разорвал каменную мозаику,  высекая  метелочки
искр среди обломков скал, как раз там, где бежал  Сэтавр;  кто  выстрелил?
Пиркс не видел  Маккорка,  но  огненная  линия  пришла  с  противоположной
стороны - стрелять мог только курсант, этот сопляк,  этот  осел!  Пиркс  в
душе проклинал курсанта, потому что тот, очевидно,  ничего  не  добился  -
металлическая спина показалась на долю секунды  где-то  дальше  и  исчезла
совсем. "И к тому же стрелял ему в спину!"  -  с  яростью  подумал  Пиркс,
совершенно не ощущая бессмысленности своего обвинения. А  Сэтавр  даже  не
попробовал ответить огнем; почему? Пиркс попытался  снова  увидеть  его  -
тщетно. Наверно, склон закрыл его  своим  изгибом.  Вполне  возможно...  в
таком случае передвижение теперь безопасно.
     Пиркс сполз со своего камня, поняв, что с этого места уже  ничего  не
высмотрит, и, слегка пригнувшись, побежал по самому краю  склона,  миновал
курсанта, который улегся, как на стрельбище, - развернув ступни  и  прижав
их к скале, и почувствовал желание ударить его ногой  в  зад,  выступающий
смешным  бугорком  и  увеличенный  плохо  подогнанным  скафандром.   Пиркс
замедлил бег, но  только  для  того,  чтобы  крикнуть:  "Не  смей  у  меня
стрелять, слышишь?! Брось лазер!" И, прежде чем тот, повернувшись на  бок,
принялся искать его ошалелым  от  удивления  взглядом,  ибо  голос,  вдруг
раздавшийся  из  наушников,  не  указал  ни  направления,  ни  места,  где
находился Пиркс, побежал дальше, опасаясь, что потеряет время; он  ускорял
свой бег как только мог и, наконец, очутился  у  широкой  трещины,  сквозь
которую неожиданно открылся вид на дно котловины.
     Это было нечто вроде тектонического ущелья, столь древнего, что  края
его осыпались, утратили угловатость, и оно стало  похожим  на  расширенную
эрозией горную расщелину. Пиркс заколебался. Он не видел Сэтавра; впрочем,
наверное, и не мог бы отсюда его увидеть. Он углублялся  в  ущелье,  держа
лазер наготове, хорошо понимая безумство своей затеи и, однако, не в силах
противиться тому, что толкало его туда. Он убеждал себя,  что  хочет  лишь
увидеть Сэтавра, что  остановится  сразу  же,  как  только  сможет  хорошо
рассмотреть нижний участок склона и весь лабиринт под ним, и, может  быть,
сам верил в это, пока бежал, все  еще  пригнувшись,  а  камешки  градинами
брызгали у него из-под башмаков. Впрочем, в эти секунды он не  задумывался
ни над чем.
     Он находился на Луне и весил здесь только пятнадцать килограммов,  но
от нарастающей крутизны у него все же подгибались ноги.  Он  бежал  теперь
восьмиметровыми скачками, стараясь уменьшить скорость. Почти  на  середине
склона расщелина перешла в неглубокий желоб; на солнце, в каких-нибудь ста
метрах под ним, лежали первые плиты лавового потока, черные  с  теневой  и
искрящиеся с освещенной стороны.
     "Попался", - подумал он; до лабиринта, где бродил Сэтавр, было  рукой
подать. Пиркс быстро огляделся по сторонам -  никого;  хребет,  оставшийся
высоко над ним, исполинской стеной простирался к черному небу;  раньше  он
мог заглядывать в коридорчики между  камнями  как  бы  с  высоты  птичьего
полета, теперь ближние обломки скал заслонили от него  сеть  междускальных
щелей. "Плохо дело, - подумал он, - надо бы вернуться". Однако, неизвестно
почему, он знал, что не сделает этого.
     Стоять  на  месте  было  нельзя.  Несколькими  шагами   ниже   лежала
отделившаяся базальтовая глыба - скорее всего,  конец  того  озера  магмы,
которая  некогда  изливалась  раскаленным  потокам  с  огромных  террас  у
подножия Торричелли, и Пиркс по последнему участку  коридора  добрался  до
этой впадины. За  неимением  лучшего  она  могла  послужить  укрытием.  Он
добрался до  нее  одним  прыжком,  причем  особенно  неприятным  было  это
длительное лунное планирование, замедленный, как во сне, полет, к которому
он так никогда и  не  сумел  привыкнуть.  Притаившись  за  этой  угловатой
скалой, Пиркс выглянул и  увидел  Сэтавра,  который  появился  из-за  двух
остроконечных пирамидок, обогнул третью, царапнув ее металлическим плечом,
и остановился. Пиркс видел  его  сбоку,  освещенного  лишь  наполовину,  -
правая  рука  Сэтавра  отсвечивала  темным  жирным  блеском,  как   хорошо
смазанная деталь машины, остальную часть корпуса покрывала тень. Пиркс уже
поднимал  лазер,  чтобы  прицелиться,  когда  Сэтавр,  словно   охваченный
внезапным предчувствием, исчез, точно его сдуло ветром. Вероятно,  он  все
еще стоял там, только спрятался в тень...
     Быть может, выстрелить в эту тень? Пиркс уже поймал ее в  прицел,  но
даже не положил пальца на спуск. Расслабил мышцы, ствол лазера  опустился.
Ждал.  Сэтавра  не  было.  Завалы  простирались  внизу,  подобно   адскому
лабиринту, там можно было  часами  играть  в  прятки:  остекленевшая  лава
растекалась, образовав геометрически правильные и вместе с тем причудливые
фигуры. "Где же Сэтавр? - продолжал  раздумывать  Пиркс.  -  Если  б  хоть
что-то удалось услышать, но это проклятое безвоздушное захолустье,  словно
в кошмаре каком-то...  Если  спуститься  вниз,  то,  быть  может,  удастся
подстрелить Сэтавра. Нет, я не сделаю этого, я не сумасшедший...  Но  ведь
думать-то можно обо всем - обрыв не более двенадцати метров, все равно что
прыгнуть с двух метров на Земле; я оказался бы в тени под обрывом, был  бы
невидим и мог бы продвигаться вдоль него,  все  время  защищенный  с  тыла
скалой, а он рано или поздно вышел бы прямо на мушку..."
     В каменном лабиринте ничто не менялось. На Земле за это время  солнце
переместилось бы, а здесь был долгий лунный день, и оно словно застыло  на
одном месте, пригасив ближайшие звезды. Его окружал черный ореол  пустоты,
пронизанный оранжевой рваной  дымкой...  Пиркс  высунулся  по  пояс  из-за
своего камня. Пустота. Это начинало его раздражать. Почему вездеходов  все
нет? Неужели до сих пор  не  установлена  радиосвязь?..  Быть  может,  они
выгнали бы его наконец из этих развалин... Пиркс посмотрел  на  свои  часы
под толстым гибким стеклом на запястье  и  поразился:  после  разговора  с
Маккорком прошло всего тридцать минут.
     Он уже готовился покинуть свою позицию, когда произошли два  события,
одинаково неожиданные. В скальных воротах, между двумя  стенами  базальта,
которые закрывали котловину с востока, он увидел движущиеся один за другим
вездеходы. Они находились еще далеко, вероятно больше чем за  километр,  и
шли  полным  ходом,  вытянув  за  собой  длинный  шлейф  клубящейся  пыли.
Одновременно две большие, словно человеческие, только  одетые  в  перчатки
руки показались на самом краю утеса, а вслед  за  ними,  так  быстро,  что
Пиркс не успел отступить, появился Сэтавр. Их разделяло не  больше  десяти
метров. Над могучими плечами  Пиркс  увидел  заменяющий  голову  массивный
выступ, в котором мертвенно отсвечивали линзы  оптических  отверстий,  как
два черных, широко расставленных глаза, а между ними под  закрытым  сейчас
веком находился третий - страшный зрачок лучемета. Пиркс и  сам  держал  в
руке  лазер,  однако  реакции  автомата  были  несравненно   быстрее   его
собственных, поэтому он даже не сделал  попытки  прицелиться,  а  попросту
замер под ярким солнцем, на еще согнутых ногах, в том положении, в котором
застало его, когда он поднимался  с  земли,  неожиданное  появление  этого
существа, и они смотрели друг на друга  -  изваяние  человека  и  изваяние
машины, облаченные в металл. Вдруг страшный  блеск  разорвал  пространство
перед Пирксом, и от теплового удара он рухнул навзничь.
     Падая, он не потерял сознания и испытал в  эту  долю  секунды  только
удивление, ибо мог присягнуть, что поразил его  не  Сэтавр,  поскольку  до
последнего мгновения он видел его темное и слепое лазерное око.
     Пиркс был невредим, потому что разряд прошел стороной, хотя целились,
безусловно, в  него;  в  мгновение  ока  чудовищный  блеск  повторился  и,
расплескивая  капли   жидкого   минерала,   превращавшиеся   на   лету   в
ослепительную  паутину,  отколол   часть   каменной   пирамидки,   которая
прикрывала Пиркса, но теперь его спасло то, что целились на высоту  роста,
а он лежал на земле, - это был первый вездеход, это из него били  лазером.
Пиркс повернулся на бок и увидел спину Сэтавра, который, стоя  неподвижно,
словно отлитый из бронзы, два раза брызнул лиловым солнцем. Даже  с  этого
расстояния было видно, как у переднего вездехода отвалилась целая гусеница
вместе с роликами  и  ведущим  колесом:  поднялось  такое  облако  пыли  и
светящихся газов, что второй вездеход, ослепленный, не мог уже стрелять.
     Двухметровый гигант спокойно взглянул на лежащего  человека,  который
все еще сжимал свое  оружие,  повернулся  и,  слегка  согнув  ноги,  хотел
прыгнуть назад  -  туда,  откуда  пришел,  но  Пиркс,  лежа  на  боку,  из
неудобного положения выстрелил, желая только подсечь Сэтавру ноги, однако,
когда он нажимал на спуск,  его  локоть  дрогнул,  огненный  нож  развалил
гиганта сверху донизу, и тот грудой раскаленного  металла  рухнул  на  дно
лабиринта.



     Экипаж уничтоженного вездехода остался невредим -  люди  не  получили
даже ожогов, - и Пиркс узнал, правда значительно позднее, что они стреляли
по нему, потому что Сэтавра, темного на  темном  фоне  обрыва,  вообще  не
заметили. Неопытный наводчик не обратил внимания даже на то,  что  силуэт,
взятый им на прицел, отличается светлой окраской  алюминиевого  скафандра.
Пиркс был почти  уверен,  что  следующий  выстрел  оказался  бы  для  него
роковым. Его спас Сэтавр, но отдавала ли машина себе в этом  отчет?  Много
раз Пиркс возвращался мыслью к этим последним секундам, и с каждым разом в
нем крепла уверенность, что робот находился там, откуда мог  оценить,  кто
же на самом деле служит мишенью дальнего огня. Означало  ли  это,  что  он
хотел его спасти? На этот вопрос никто теперь не мог дать ответа.
     Интеллектроники считали все происшедшее "стечением  обстоятельств"  -
ни один не брался обосновать это голословное утверждение. До сих  пор  они
не  сталкивались  ни  с  чем  подобным,  такие  случаи  не  приводились  в
специальной литературе. Все признавали,  что  Пиркс  действовал  так,  как
должен был действовать, однако это его не удовлетворяло. На долгие годы  у
него сохранилось воспоминание о тех долях секунды, когда он прикоснулся  к
смерти, но все же уцелел, с тем чтобы никогда не  узнать  всей  правды;  и
горьким, как угрызение совести, было  для  него  сознание,  что  ударом  в
спину, столь же подлым, сколь и вероломным, он убил своего спасителя.




     Сноски:

/1/  Леониды - метеорный поток, орбиту которого Земля пересекает
     13-14 ноября. Обильные метеоритные дожди, связанные с этим
     потоком, наблюдаются каждые 33 года. - Прим. перев.

/2/  Оксиликвит - взрывчатое вещество, состоящее из пористого
     углеродистого материала, пропитанного жидким кислородом. -
     Прим. перев.


   Станислав Лем.
   Несчастный случай


Пер. с польск. - Е.Вайсброта.
Stanislaw Lem.  Wypadek (1965)


     Анел не вернулся в четыре, но этого никто словно  бы  и  не  заметил.
Около пяти уже  начинало  темнеть,  и  Пиркс,  не  столько  обеспокоенный,
сколько удивленный, хотел спросить Крулля, что бы это  могло  значить,  но
сдержался - он не был руководителем группы,  и  подобные  вопросы,  вполне
законные и  абсолютно  невинные,  могли  вызвать  все  нарастающую  лавину
взаимных  придирок.  Он  прекрасно  знал,  как  это  происходит:  подобное
повторялось не раз, особенно когда коллектив был с бору  по  сосенке.  Три
человека абсолютно разных профессий в сердце  гор,  на  никому  не  нужной
планете, выполняющие задание, которое, пожалуй, все, включая  его  самого,
считали  бессмысленным.  Их  привезли  на  маленьком  старом   гравистате,
которому предстояло остаться здесь  навсегда,  потому  что  все  равно  он
годился только на слом; вместе с ним доставили разборный алюминиевый  дом,
немного приборов и радиостанцию столь преклонного  возраста,  что  от  нее
было больше хлопот, чем проку, и за семь недель  им  предстояло  завершить
"общую рекогносцировку", словно это было возможно.  Пиркс  никогда  бы  не
стал этим заниматься, понимая, что речь  идет  лишь  о  расширении  района
исследований, производимых  разведывательной  группой,  да  еще  об  одной
циферке в отчетах, которыми пичкали информационные машины  на  базе.  Это,
вероятно, могло иметь некоторое значение при распределении средств,  людей
и мощностей на  следующий  год.  И  ради  того,  чтобы  на  лентах  памяти
появилась эта трансформированная в дырочки цифра, они без малого пятьдесят
дней сидели на пустом месте, которое при других обстоятельствах, может,  и
было бы  привлекательным,  хотя  бы  с  точки  зрения  альпинизма.  Однако
наслаждаться альпинизмом было, разумеется, строжайше  запрещено,  и  самое
большое,  что  мог  сделать   Пиркс,   это   во   время   сейсмических   и
триангуляционных измерений рисовать в своем воображении первые трассы.
     У планеты  даже  не  было  собственного  имени,  и  в  каталогах  она
числилась как Йота дробь 116, дробь 47 Проксимы Водолея. Она  походила  на
Землю больше, чем любая из всех, какие Пиркс когда-либо  видел:  маленькое
желтое  солнце,   соленый   океан,   свекольно-зеленый   от   трудолюбивых
водорослей,  насыщающих  атмосферу  кислородом,  да   огромный   трехлапый
континент,  покрытый  первобытной   растительностью.   Планета   прекрасно
подходила бы для колонизации, если бы не то, что ее  солнце  было  типа  G
новооткрытой разновидности VII, неустойчивое, с неравномерным  излучением;
ну а коль скоро астрофизики наложили свое вето, то,  если  даже  очередная
вспышка Новой могла наступить лишь через  сто  миллионов  лет,  все  планы
освоения этой земли обетованной приходилось перечеркнуть.
     Пиркс  порой  каялся,  что  поддался  уговорам  и  принял  участие  в
экспедиции, но это было не очень искреннее покаяние. Так  или  иначе,  ему
пришлось бы торчать на базе три месяца, потому  что  попасть  в  Солнечную
систему  раньше  этого  срока  было  невозможно.   Его   ждали   подземные
климатизированные  сады   Базы   и   отупляющие   телевизионные   передачи
(развлечения, по меньшей мере, десятилетней давности), поэтому  он  охотно
откликнулся на предложение начальника, который со своей стороны радовался,
что может удружить Круллю - ни  одного  свободного  человека  не  было,  а
посылать в экспедицию только двоих инструкция  запрещала.  Таким  образом.
Пиркс свалился космографу на голову как манна небесная. Впрочем, Крулль не
проявил восторга ни сразу, ни потом; вначале Пиркс  даже  думал,  что  тот
расценивает его поступок  как  "барский  каприз",  коль  он  из  командира
корабля согласился стать рядовым разведчиком; походило на то,  что  Крулль
чувствовал скрытую  обиду.  Однако  это  не  была  обида,  просто,  прожив
полжизни (ему уже перевалило за сорок), Крулль стал  желчным,  словно  его
кормили  одной  полынью.  А  поскольку  в  таком  изолированном  от   мира
коллективе ничего невозможно скрыть и люди со всеми своими достоинствами и
недостатками становятся прозрачными как стекло, Пиркс быстро понял, откуда
в характере Крулля, вообще-то выдержанного, даже  твердого  человека,  эта
задиристость - ведь за  его  плечами  было  больше  десяти  лет  внеземной
службы. Просто Крулль стал не тем, кем хотел,  а  тем,  кем  вынужден  был
стать, поскольку для взлелеянной в мечтах работы не годился. А в том,  что
когда-то  он  хотел  стать  не  космографом,  а  интеллектроником.   Пиркс
убедился,  видя,  как  категорически  высказывался  Крулль  в  беседах   с
Массеной, стоило только разговору перейти на интеллектронные темы  (Крулль
говорил "интеллектральные" - в соответствии с профессиональным жаргоном).
     Массене, к сожалению, недоставало терпимости,  а  может,  ему  просто
плевать было  на  мотивы,  которыми  руководствовался  Крулль;  во  всяком
случае, если тот настаивал на каком-либо  ошибочном  решении,  Массена  не
ограничивался простым отрицанием его правоты, а,  взяв  в  руки  карандаш,
укладывал его на обе  лопатки  с  помощью  безукоризненных  математических
расчетов и добивал Крулля с таким удовольствием, словно  для  него  важнее
было доказать не собственную правоту, а то,  что  Крулль  -  самоуверенный
осел. Но это было  не  так.  Крулль  был  не  самоуверенным,  как  всякий,
честолюбие которого несоизмеримо со способностями.
     Пиркс, бывший невольным свидетелем  одного  из  таких  разговоров,  -
впрочем, трудно было этого избежать, поскольку они втроем жили  на  сорока
квадратных метрах, а звукоизоляция перегородок была  сплошной  фикцией,  -
знал, чем это кончится. И действительно, Крулль, который не смел  показать
Массене, как сильно подействовало на него поражение,  всю  свою  неприязнь
перенес на Пиркса, впрочем в весьма своеобразной  форме:  перестал  с  ним
разговаривать, кроме тех случаев, когда это было необходимо.
     Тогда он сошелся с Массеной -  с  этим  черноволосым  и  светлоглазым
холериком и впрямь можно было подружиться, - но Пирксу всегда было нелегко
с холериками, так как в глубине души он им не очень-то доверял. С Массеной
вечно что-то случалось: он требовал заглядывать себе в горло, заявлял, что
будет  перемена  погоды,  потому  что  кости  ломит  (никаких  перемен  не
происходило, но он все равно продолжал их предсказывать),  утверждал,  что
страдает  бессонницей,  и  каждый  вечер  демонстративно  искал  таблетки,
которые почти никогда не глотал - просто на всякий случай клал их рядом  с
постелью, а утром клялся Пирксу, который допоздна засиживаясь над книжкой,
прекрасно слышал его храп, что всю ночь даже глаз не сомкнул (сдается,  он
и сам в это верил). Если не принимать этого во внимание, он  был  отличным
специалистом и блестящим  математиком  с  организаторскими  способностями,
которому поручали текущее программирование автоматической  разведки.  Одну
из таких программ он взял с собой для разработки "в свободную  минуту",  а
Крулль страдал, видя, как Массена очень быстро  и  хорошо  делал  то,  что
положено, так что у него действительно оставалось много времени и  поэтому
не было оснований для претензий, что-де он не исполняет своих обязанностей
как следует.  Массена  подходил  им  еще  и  потому,  что  -  как  это  ни
парадоксально - в их планетологической микроэкспедиции не было  ни  одного
настоящего планетолога, потому что ведь  и  Крулль  не  был  планетологом.
Удивительно все-таки, до чего  неудачно  могут  сложиться  взаимоотношения
трех  достаточно  нормальных  людей  в  такой  скалистой  пустыне,   какую
представляло собой Южное нагорье Йоты Водолея!
     Был в этом коллективе и еще один член - уже упоминавшийся  Анел,  или
Автомат  Нелинейный,  одна  из  новейших   моделей   с   высоким   уровнем
самостоятельности, изготовлявшихся на Земле для  исследовательской  работы
именно в таких условиях. Массена был придан группе в качестве  кибернетика
- это была лишь дань устаревшей традиции, так как правила предусматривали,
что там, где есть автомат, должен быть кто-то, кто в случае  необходимости
мог бы его отремонтировать. Так продолжалось уже добрый десяток лет -  как
известно, правила меняются не слишком часто, - но Анел  (об  этом  не  раз
говорил сам Массена) в  случае  необходимости  мог  "отремонтировать"  его
самого, и не только потому, что отличался абсолютной безотказностью, но  и
потому, что он обладал элементарными сведениями из области медицины. Пиркс
уже давно приметил, что человек подчас легче познается в его  отношении  к
роботам, чем к иным людям. Его поколение жило в мире,  неотъемлемую  часть
которого наряду с космическими кораблями  составляли  автоматы,  но  сфере
автоматики был присущ какой-то особый отпечаток иррационализма.  Некоторым
легче было полюбить обычную машину,  скажем  собственный  автомобиль,  чем
машину мыслящую. Период  широкого  экспериментаторства  конструкторов  уже
подходил к концу - по крайней  мере,  казалось,  что  это  так.  Создавали
автоматы только  двух  типов:  универсальные  и  узкого  назначения.  Лишь
небольшой группе универсальных придавали формы,  похожие  на  человеческое
тело, да и  то  лишь  потому,  что  из  всех  опробованных  конструкций  -
заимствованная  у  природы  оказалась  наиболее  безотказной,  особенно  в
сложных условиях планетного бездорожья.
     Нельзя сказать, чтобы инженеры очень уж обрадовались, когда их детища
начали проявлять такую самостоятельность, которая помимо воли наводила  на
мысль о духовной жизни. В принципе считалось, что автоматы мыслят, но  "не
имеют индивидуальности".  Действительно,  никто  не  слышал  об  автомате,
который бы впадал в ярость, воодушевлялся, смеялся или плакал; они были  в
высшей степени уравновешенными, как того и  желали  конструкторы.  Однако,
поскольку  их  мозги  создавались  не  на  монтажном  конвейере,  а  путем
постепенного выращивания монокристаллов, при котором всегда имеет место не
поддающийся  управлению  статистический  разброс,  даже   микроскопические
смещения молекул вызывали такие конечные отклонения,  что  в  принципе  не
существовало  двух  совершенно  одинаковых   автоматов.   Итак,   все-таки
индивидуальности?  Нет,  отвечал  кибернетик,   результат   вероятностного
процесса; так же думал и Пиркс и, пожалуй, каждый,  кто  часто  общался  с
роботами  и  целыми  годами  мог  наблюдать  за  их   молчаливой,   всегда
целенаправленной, всегда логичной деятельностью. Конечно, они были  похожи
друг на друга гораздо больше, чем люди, но  все  же  у  каждого  был  свой
норов, пристрастия, а встречались  и  такие,  которые,  исполняя  приказы,
организовывали  что-то  вроде  "молчаливого  сопротивления",  и  если  это
длилось долго, то дело кончалось капитальным ремонтом.
     У Пиркса,  да  наверняка  и  не  у  него  одного,  в  отношении  этих
своеобразных машин, которые так точно и  подчас  так  творчески  выполняли
задания, была не очень чиста совесть. Может, это началось еще тогда, когда
он командовал "Кориоланом". Во всяком случае, само по себе то, что человек
создал мыслящий орган вне собственного тела  и  сделал  его  зависящим  от
себя, он считал не вполне нормальным. Он,  конечно,  не  мог  бы  сказать,
откуда берется это легкое беспокойство, какое-то  ощущение  невыполненного
долга, что ли, смутная мысль о том, что решение  принято  неправильно  или
попросту,  грубо  говоря,  совершена  пакость.  Было  какое-то  изощренное
коварство в том холодном спокойствии, с каким человек запихивал добытые  о
себе знания в бездушные машины, присматривая за тем,  чтобы  не  повысился
уровень их одушевленности и чтобы они не стали конкурентами своего  творца
в познании прелестей мира. Максима Гете "In der  Beschrankung  zeigt  sich
erst der Meister" /1/ в приложении к сметливым  конструкторам  приобретала
неожиданный смысл похвалы, переходившей в язвительный укор,  ибо  ведь  не
себя решили они ограничить, но дело рук своих. Разумеется,  Пиркс  никогда
не решался высказать вслух подобную мысль, потому что отдавал себе отчет в
том, как бы она смешно прозвучала; автоматы не были обездоленными, не были
они и объектом безудержной эксплуатации, все было проще и вы то  же  время
хуже - с моральной  точки  зрения  сложнее  для  критики;  их  возможности
ограничили еще прежде, чем они появились, - на листах чертежей.
     В  тот  день,  накануне  их  отлета,  работы,  собственно,  были  уже
окончены.  Однако,  когда  стали  пересчитывать  ленты,  на  которых  были
отражены  результаты   экспедиции,   оказалось,   что   одной   недостает.
Просмотрели машинную память, потом перерыли все тайники  и  ящики,  причем
Крулль дважды советовал Пирксу лучше следить за собственными вещами  -  от
этого совета разило ехидством, потому что Пиркс вообще  не  имел  никакого
отношения к пропавшей ленте, да и не стал  бы  прятать  ее  в  чемодан.  У
Пиркса даже язык зачесался - так ему захотелось ответить, тем более что до
сих пор он  обычно  отмалчивался  и  старался  находить  любые  оправдания
вызывающему, даже оскорбительному поведению Крулля. Но он сдержался  и  на
этот раз и только заметил, что если необходимо повторить наблюдения, то он
охотно сделает это сам, взяв Анела в помощники.
     Однако Крулль решил, что Анелу помощь Пиркса будет  совершенно  ни  к
чему, поэтому они навьючили на робота аппарат, кассеты  с  фотопленкой  и,
вложив в кобуру пояса реактивные патроны, послали Анела к вершинам горного
массива.
     Робот вышел в восемь утра - Массена вслух высказал  уверенность,  что
он управится с делами до обеда.  Однако  прошло  два,  три,  четыре  часа,
наконец сгустились сумерки, но Анел не возвращался.
     Пиркс сидел в углу и при свете лампы читал изрядно потрепанную книгу,
которую взял еще на Базе у какого-то пилота, но почти ничего  не  понимал.
Сидеть было не очень удобно. Рифленая алюминиевая  стенка  давила  ему  на
спину,  надувная  подушка  спустила,   и   он   чувствовал,   как   сквозь
прорезиненную ткань в тело врезаются острые гайки. Однако  он  не  изменял
положения, поскольку неудобная поза удивительно гармонировала с растущей в
нем злостью. Ни Крулль, ни Массена  до  сих  пор,  казалось,  не  замечали
отсутствия робота. Крулль, который  отнюдь  не  был  шутником  и  даже  не
пытался острить, непонятно почему с первого же дня  упорно  величал  Анела
Ангелом или даже Железным Ангелом, иначе к нему не обращался, и такая,  по
сути, мелочь уже столько  раз  раздражала  Пиркса,  что  за  одно  это  он
невзлюбил космографа. У Массены отношение к роботу было  профессиональное:
все интеллектроники знают или, во всяком случае, делают вид, будто  знают,
какие молекулярные процессы и токи вызывают те или иные реакции или ответы
автомата,  и  поэтому  отвергают  любые  предположения  о  какой-либо   их
разумности как абсолютную чушь. Тем не менее к Анелу он относился так  же,
как хороший механик к своему дизелю: не  позволял  перегружать,  любил  за
исполнительность и заботился о нем, как мог.
     В шесть терпение у Пиркса лопнуло, потому что у него занемела нога, и
он стал потягиваться так, что кости затрещали, шевелить ступней и  сгибать
ногу в колене, чтобы ускорить кровообращение, а потом принялся расхаживать
из угла в угол, прекрасно зная, что это  лучший  способ  досадить  Круллю,
погруженному в проверку вычислений.
     - Могли бы и потише! - сказал наконец Крулль, обращаясь к ним  обоим,
словно не видел, что  ходит  один  Пиркс,  а  Массена,  надев  наушники  и
развалившись  в  пневматическом  кресле,  с  увлечением  слушает  какую-то
передачу. Пиркс открыл дверь - его обдало могучим потоком западного  ветра
- и, когда глаза немного привыкли к темноте, прислонился спиной к  гудящей
под напором ветра стене  из  листового  алюминия  и  стал  смотреть  в  ту
сторону, откуда должен был появиться Анел. Он видел только редкие  звезды,
дрожавшие в воздухе, порывы ветра холодным  потоком  обрушивались  ему  на
голову, спутывали волосы, а ноздри и легкие прямо-таки распирало от  ветра
- скорость была метров сорок в секунду. Он  постоял,  а  когда  ему  стало
холодно, вернулся в дом, где Массена, зевая, снимал с  головы  наушники  и
расчесывал  пятерней  волосы.  Крулль  же,  сморщенный,  сухой,  терпеливо
складывал бумаги  в  папки,  постукивая  по  столу  пачкой  листов,  чтобы
подравнять их.
     - Нет его! - сказал Пиркс и сам удивился, как это прозвучало -  почти
как вызов. Крулль и  Массена,  видимо,  заметили,  каким  тоном  это  было
сказано, потому что Массена быстро взглянул на Пиркса и бросил:
     - Это ничего, дойдет, хоть и темно; вернется на инфракрасном...
     Пиркс посмотрел на него, но ничего не ответил. Проходя  мимо  Крулля,
он поднял с кресла брошенную книжку и, усевшись в своем углу, притворился,
что читает.  Ветер  усиливался.  Звуки  за  окном  нарастали,  вздымались,
переходили в вой. Что-то мягко шлепнуло о стену - или это ветка? - и опять
потянулись минуты молчания. Массена, явно ожидавший, что всегда уступчивый
Пиркс возьмется готовить ужин,  наконец  встал  и  начал  вскрывать  банки
саморазогревающихся консервов, каждый раз  внимательно  читая  надписи  на
этикетках, словно надеялся найти следы запасов какое-нибудь неизвестное до
сих пор лакомство. Пирксу есть не хотелось. Точнее, он был голоден, но ему
не хотелось двигаться с места. Постепенно его начало охватывать  недоброе,
холодное бешенство, он ополчился бог  весть  почему  на  обоих  товарищей,
которые вообще-то были не худшими из возможных.
     Считал ли он, что с Анелом что-то приключилось?  Что  робот,  скажем,
подвергся нападению "таинственных жителей" планеты,  в  которых  не  верит
никто, кроме сказочников? Если б был хоть один  шанс  на  сто  тысяч,  что
планету населяют какие-то  существа,  они  наверняка  не  сидели  бы  так,
погрязнув в мелких делишках, а немедленно  предприняли  бы  все  возможные
шаги, предусмотренные правилами в пунктах втором, пятом, шестом и  седьмом
восемнадцатого параграфа, а также третьем  и  четвертым  разделами  правил
специального поведения. Но такого шанса не было; не  было  вообще  никаких
шансов. Скорее взорвется солнце Йоты. Да, это гораздо вероятнее.  Так  что
же могло случиться с Анелом?
     Пиркс ощущал, как  непрочно  спокойствие,  царящее  в  доме,  который
содрогался под порывами ветра. Не один Пиркс делал вид, что  читает  и  не
хочет ужинать. Остальные тоже включились в игру,  сначала  незаметную,  но
все более явную по мере того как уходило время.
     По линии технического обслуживания  Анел  находился  в  подчинении  у
Массены  как  интеллектроника,  Крулль  же,  будучи  начальником   группы,
командовал им как членом экспедиции. Так что виноватым мог оказаться любой
из них. Может, Массена чего-то  не  досмотрел,  а  может,  Крулль  неточно
указал трассу, по которой должен был пройти Анел? В конце концов  выяснить
это было не так трудно и не из-за этого росло и нагнеталось молчание.
     Крулль с самого начала помыкал роботом, награждал его  презрительными
кличками и  не  раз  давал  поручения,  от  чего  остальные  члены  группы
воздерживались хотя бы потому, что универсальный робот - не лакей. И делал
он это, видимо, затем, чтобы, унижая Анела, тем  самым  досадить  Массене,
прямо задирать которого не решался.
     Теперь шла борьба нервов - первый, кто проявит беспокойство о  судьбе
Анела,  тем  самым  как  бы  признает  себя  побежденным.  Впрочем,  Пиркс
чувствовал, что и он оказался  втянутым  в  это  молчаливое  соревнование,
столь дурацкое и одновременно столь напряженное. Он  подумал,  с  чего  бы
начал он сам, будь он руководителем. Наверно, с немногого - в  такую  ночь
нельзя отправляться на поиски. Так или иначе, оставалось ждать до утра,  а
сейчас разве что попытаться установить радиосвязь, впрочем с  минимальными
шансами на успех, так как радиус связи на ультракоротких волнах  в  сильно
пересеченной горной местности был невелик.
     До сих пор они еще никогда не посылали Анела одного,  тем  более  что
правила, не  запрещая  этого,  обусловливали  подобный  шаг  бесчисленными
параграфами, полными оговорок. А впрочем,  черт  с  ними,  с  параграфами!
Пиркс считал, что Массена, вместо того чтобы раздраженно  выковыривать  из
банки остатки пригоревшего мяса, мог бы все-таки попытаться вызвать робота
по радио. Он раздумывал, что было бы, если б он сделал это сам.  С  Анелом
наверняка что-то случилось. Может ли робот сломать ногу? Никогда ни о  чем
подобном ему слышать не приходилось.
     Он встал, подошел к столу и, чувствуя  на  себе  скрытые  под  маской
равнодушия взгляды товарищей, стал внимательно изучать карту,  на  которой
Крулль собственноручно вычертил маршрут Анела. Не  выглядит  ли  это  так,
будто он контролирует руководителя? Пиркс быстро поднял  голову,  встретил
взгляд Крулля, который явно хотел ему что-то сказать и  уже  раскрыл  было
рот. Но, когда холодный взгляд Пиркса упал на него, он только кашлянул  и,
сгорбившись,  продолжал  сортировать   бумаги.   Видимо,   Пиркс   здорово
подействовал на него своим взглядом,  впрочем  сам  того  не  сознавая,  -
просто в такие минуты в нем просыпалось что-то, от чего  на  борту  ракеты
его слушались и уважали, но отчасти побаивались.
     Он отложил карту. Трасса доходила до большой скалистой стены с  тремя
словно подмытыми потоком утесами и дальше огибала  их.  Мог  ли  робот  не
выполнить задания? Это было невероятно.
     "Но ведь можно повредить ногу, даже попав  в  маленькую  трещину!"  -
подумал Пиркс. Нет, это глупо. Робот, такой как Анел,  может  упасть  и  с
сорокаметровой высоты. И не  из  таких  положений  они  выходят  целыми  и
невредимыми. Металл,  из  которого  они  сделаны,  покрепче,  чем  хрупкие
человеческие кости. Так что же случилось, черт побери?
     Он выпрямился и с высоты своего роста взглянул  сначала  на  Массену,
который, оттопырив губу, дул, потягивая  слишком  горячий  чай,  потом  на
Крулля, наконец, демонстративно отвернувшись, пошел в  крохотную  спальню,
где, пожалуй, с излишней резкостью выдернул из стены складную  кровать  и,
привычно, в четыре приема скинув одежду, забрался  в  спальный  мешок.  Он
знал, что ему вряд ли заснуть, но сидеть с товарищами было уже  невмоготу.
Впрочем,  кто  знает,  останься  он  с  ними  подольше,  пожалуй,  он   бы
высказался, причем наверняка зря, потому что все равно завтра им предстоит
расстаться; с того момента как они войдут в  корабль,  оперативная  группа
Йоты Водолея прекратит существование.
     Ему уже начало мерещиться то да се,  полусеребряные  ручейки  стекали
из-под век, пушистые светлячки манили ко сну,  он  перевернул  подушку  на
другую, более прохладную сторону - и вдруг  словно  воочию  увидел,  перед
собой Анела, такого, каким он ему запомнился за несколько минут до  ухода.
Массена как раз  опоясывал  автомат  связкой  ракетных  патронов,  которые
позволяли, словно бы наперекор гравитации, несколько минут продержаться  в
воздухе;  впрочем,  это   устройство   применяли   все,   разумеется   при
обстоятельствах, учитываемых  предусмотрительными  инструкциями.  Странная
это была сцена - всегда странно смотреть,  как  человек  помогает  роботу.
Обычно бывает как раз наоборот. Однако Анел не  мог  дотянуться  рукой  до
кобур, укрепленных под торчащим словно горб, набитым до  отказа  рюкзаком.
Он нес груз, достаточный для двух человек. Правда, это  не  приносило  ему
вреда - в конце концов он был просто  машиной  и  в  случае  необходимости
благодаря микроскопической стронциевой  батарее,  заменявшей  ему  сердце,
развивал мощность в шестнадцать лошадиных  сил.  Однако  сейчас  Пирксу  в
предсонном  дурмане  все  это,  вместе   взятое,   видимо,   не   очень-то
понравилось; он всей душой был на стороне молчаливого Анела и склонялся  к
мысли, что тот, подобно ему самому, вовсе не так уж спокоен по  натуре,  а
только прикидывается спокойным, делая вид,  что  все  идет  как  положено.
Перед тем как окончательно погрузиться в сон. Пиркс подумал еще кое о чем.
Это были  те  глубоко  интимные  мечты,  каким  только  может  предаваться
человек, наверно, потому, что после пробуждения обычно не помнит о них,  и
то, что завтра он не будет помнить ничего,  оправдывает  сегодня  все.  Он
вообразил себе ту сказочную, мифическую ситуацию, которая - он знал это не
хуже других - была  совершенно  немыслимой:  бунт  роботов.  И,  ощущая  в
глубине души уверенность, что  тогда  он  непременно  оказался  бы  на  их
стороне, быстро погрузился в сон.
     Проснулся он рано, неизвестно почему, и первой его мыслью было: ветер
прекратился. Потом он вспомнил об Анеле и о своих видениях перед сном; его
немного смутило то, что подобное вообще могло прийти  ему  в  голову.  Еще
некоторое время он лежал, пока не пришел к успокоительному выводу, что эти
сумеречные, зябкие образы посетили его не наяву, но - в  противоположность
сну, который снится сам, - требовали  незначительной,  почти  без  участия
сознания помощи с его стороны. Подобные психологические изыскания были ему
чужды, поэтому  он  удивился,  зачем  забивает  себе  ими  голову,  слегка
приподнялся на локте и прислушался:  абсолютная  тишина.  Отодвинул  штору
иллюминатора над головой. Сквозь  мутное  стекло  виднелся  предрассветный
туман. И только тут Пиркс понял, что  придется  идти  в  горы.  Вскочил  с
кровати, чтобы заглянуть в общую комнату. Робота  не  было.  Те  двое  уже
встали. За завтраком Крулль мимоходом, так, словно  это  было  решено  еще
вчера, заметил, что выйти придется немедленно, так  как  вечером  прибудет
"Ампер", а сборка дома и упаковка вещей займут самое меньшее часа полтора.
Он нарочно не уточнял, идут ли  они  из-за  отсутствия  данных  или  из-за
Анела.
     Пиркс молча ел за троих. Те двое еще допивали кофе,  а  он  встал  и,
покопавшись в своем мешке, переложил в  рюкзак  моток  белого  нейлонового
шнура, альпеншток и крючья. Подумав, добавил альпинистские  ботинки  -  на
всякий случай.
     Они вышли, когда только начало рассветать. На бесцветном небе уже  не
было видно звезд. Тяжелая фиолетово-серая дымка на скалах, лицах, в  самом
воздухе была неподвижна и морозна, горы на севере черной массой застыли  в
темноте, а южный хребет, тот, который был ближе, стоял словно  высвеченная
сверху маска с искристой оранжевой полосой  над  вершинами.  Этот  отсвет,
далекий и призрачный, делал видимыми клубы  пара,  вырывающиеся  изо  ртов
трех человек.  Хотя  атмосфера  была  более  разреженная,  чем  на  Земле,
дышалось легко. Остановились на краю равнины.  Островки  травы,  темнея  в
сумраке уходящей ночи и надвигающегося из-за  гор  дня,  остались  позади.
Перед ними лежала ледниковая морена, груды камней, казалось,  просвечивали
сквозь колеблющуюся воду. Еще несколько сотен метров вверх  -  и  появился
ветер; он налетал короткими порывами. Люди шли, легко  перескакивая  через
небольшие камни, поднимаясь на большие; иногда каменная плита сухо стучала
о другую, порой кусочек камня выскальзывал из-под ботинка и скатывался  по
склону под аккомпанемент разлетающихся отголосков, словно бы внизу  кто-то
просыпался.  Порой  поскрипывал  наплечный  ремень,  звякали  подковки  на
ботинках; эти скупые звуки придавали походу видимость согласия и четкости,
словно двигалась спаянная единым желанием альпинистская группа. Пиркс  шел
вторым за  Массеной.  Было  все  еще  слишком  темно,  чтобы  как  следует
разглядеть рельеф далеких склонов.  Пиркс  напряженно  вглядывался  вдаль.
Поскользнулся на валуне раз, другой, третий - неудачно поставил ногу, - но
все же продолжал вглядываться, словно хотел убежать не только от тех,  кто
его окружал, но и от самого себя, от своих мыслей. Он вовсе  не  думал  об
Анеле, а только механически шарил взглядом по этому нагромождению  древних
скал, застывшему в полном безразличии, где лишь  человеческое  воображение
могло усмотреть угрозу и вызов.
     На этой планете были отчетливо различимые  времена  года.  Экспедиция
началась в конце лета, а теперь горная осень, вся в  пурпуре  и  желтизне,
уже угасала в долинах, но, словно не замечая листьев,  мчащихся  в  пенных
горных потоках, солнце было все еще теплым, и в безоблачные  дни  на  этом
плоскогорье  даже  припекало.  Только  густеющие   туманы   напоминали   о
приближении морозов и снега. Но  тогда  на  планете  уже  не  должно  было
остаться никого; и эта побелевшая  каменная  пустыня,  которую  представил
себе Пиркс, внезапно показалась ему особенно желанной.
     Казалось бы, заметить, что тьма редеет,  было  невозможно,  однако  с
каждой минутой мрак уступал и вырисовывались новые детали. Небо уже совсем
побледнело - еще не день, но уже не ночь, ничего похожего на  зарю  в  это
чистое и спокойно начинающееся утро, словно все оно было заключено  в  шар
из  охлажденного  стекла.   Поднявшись   выше,   они   попали   в   полосу
молочно-белого тумана, цепляющегося гибкими щупальцами за грунт,  а  когда
туман остался позади, Пиркс увидел  еще  не  освещенную  солнцем,  но  уже
различимую цель пути. Это был  скалистый  столб,  примыкающий  к  основной
горной цепи, а над ним, на несколько сотен метров выше, чернела  двуглавая
вершина, самая высокая из всех. На  булавообразной  вершине  столба  Анелу
предстояло сделать последние замеры. Путь  в  обе  стороны  был  легким  -
никаких неожиданностей, расщелин, ничего, кроме однообразной серой  осыпи,
кое-где пересеченной полосами плесени зеленовато-желтого цвета.
     Пиркс, все еще легко перепрыгивая с одних гулких валунов  на  другие,
вглядывался в совершенно черную на фоне неба стену и, может, затем,  чтобы
отогнать иные мысли, вообразил себе, что совершает обычное восхождение.  И
тотчас он  другими  глазами  увидел  скалы  -  действительно,  можно  было
подумать, что целью экспедиции является покорение вершины, коль  они  идут
прямо к хребту, тяжело выступающему из массы  гравия.  Гравий  подходил  к
стене, закрывая одну треть ее, затем шло нагромождение заклиненных плит, а
уже оттуда огромная плоскость  устремлялась  вверх;  она  словно  замерла,
взметнувшись  в  небо;  в  каких-нибудь  ста  метрах  над  плитами   стену
перерезала другая горная порода  -  это  выходил  на  поверхность  диабаз;
красноватый, светлее гранита, он неровной полосой наискось пересекал  весь
скат обрыва.
     Некоторое время вершина приковывала взгляд Пиркса своей  патетической
линией, но стоило им приблизиться, как с пиком произошло  то,  что  обычно
происходит  с  горой:  перспектива  исчезла,  распавшись   на   отдельные,
заслоняющие  друг  друга  участки,  причем  основание   утратило   прежнюю
покатость, выдвинулись отроги,  и  взору  открылись  бесконечные  террасы,
полки, кончающиеся тупиками расщелины, хаос  старых  трещин,  а  над  этим
нагромождением блестела сама вершина, позолоченная первыми лучами  солнца,
со странно мягким контуром;  наконец  и  она  исчезла,  заслоненная  более
близкими пиками; Пиркс уже не мог оторвать глаз от колосса - да,  даже  на
Земле эта стена  была  бы  достойна  внимания  и  усилий,  особенно  из-за
отчетливо видного диабазового вала. От него до вершины, залитой  солнечным
светом,  путь  казался  коротким  и  легким,  однако  известную  сложность
представляли козырьки, особенно самый большой, внизу блестевший от влаги и
льда, скорее черный, чем красный, словно свернувшаяся кровь.
     Пиркс дал волю фантазии. Ведь это могла быть  не  безымянная  вершина
под чужим солнцем, а гора, которую не раз штурмовали и  при  этом  терпели
поражения, гора, покоряющая альпиниста присущим только ей своеобразием,  -
подобное чувство возникает, когда видишь хорошо знакомое лицо, на  котором
каждая  морщина  и  каждый  шрам  имеет  свою  историю.  Небольшие,   едва
различимые змейки трещин, темные нитки полок, мелкие выщерблины  -  каждая
из них могла стать  отметиной,  которую  достигаешь  во  время  очередного
штурма, местом длительных остановок, молчаливых раздумий, бурных  натисков
и мрачных отступлений, поражений,  понесенных  несмотря  на  то,  что  все
тактические и технические ухищрения были использованы, -  гора,  настолько
слившаяся с человеческими судьбами, что  каждый  альпинист,  которого  она
отвергла, возвращался к ней снова и снова, с тем  же  неистощимым  запасом
надежды и веры в победу, и при новом штурме примерял к  гладкой  скалистой
поверхности выношенный в памяти маршрут. У этой горы  могла  быть  богатая
история: окольные обходы, различные варианты ее покорения, хроника успехов
и жертв, фотографии, помеченные пунктиром  трассы  и  крестиками  -  самые
высокие из достигнутых  мест;  Пиркс  ухитрился  представить  себе  это  с
величайшей легкостью; более того, ему казалось странным, что это не так.
     Массена шел первым, слегка сутулясь. Постепенно  разлившийся  дневной
свет не оставил больше никаких иллюзий насчет "легких мест"  стены  -  это
обманчивое ощущение легкости и  безопасности  было  порождено  голубоватой
дымкой, так мирно обволакивающей каждый  участок  блестящей  скалы.  День,
ясный и чистый, уже добрался  до  путешественников,  от  их  ног  тянулись
длинные, колеблющиеся тени. От каменной стены к  осыпи  вели  два  больших
стока, еще полных ночи; застывший поток гравия вздымался там и  неожиданно
исчезал, поглощенный кромешной тьмой.
     Уже давно невозможно было охватить массив одним  взглядом.  Пропорции
изменились, стена, издалека ничем не примечательная,  являла  неповторимую
индивидуальность форм,  а  впереди,  как  бы  постепенно  вырастая  из-под
рассыпавшейся карточной колоды плоских плит, все  увеличиваясь,  вздымался
вверх гигантский столб; он расширялся, рос, пока наконец не оттеснил и  не
заслонил все остальное и остался один в холодной, мрачной тени никогда  не
видавших солнца мест.
     Они как раз ступили на пятно вечного снега, покрытое брызгами камней,
слетавших с высоты, когда Массена замедлил шаг, потом остановился,  словно
прислушиваясь. Пиркс, который подошел к нему первым, понял - Массена ткнул
пальцем в собственное ухо, где торчал шарик динамика.
     - Он был здесь?
     Массена кивнул, поднеся к грязной, спрессовавшейся поверхности  снега
металлический прутик индикатора  радиоактивности.  Подошвы  ботинок  Анела
были насыщены радиоактивным изотопом, и счетчик обнаружил его след.  Робот
прошел здесь вчера, только неизвестно, по пути туда или  уже  обратно.  Во
всяком случае, они отыскали его трассу. Начиная с этого  места,  замедлили
шаг.
     Казалось, темный каменный столб вздымается рядом, но Пиркс знал,  что
в горах нельзя определять расстояние на глаз. Теперь они были  выше  линии
снегов и валунов и шли по древней округлой грани. В полной  тишине  Пирксу
казалось, будто он слышит попискивание в наушниках Массены, хотя это было,
конечно, совершенно невозможно. Время от времени  Массена  останавливался,
водил концом металлического  прута,  опускал  его,  почти  касаясь  скалы,
рисовал в воздухе петли и восьмерки, будто древний маг,  наконец,  отыскав
след, снова пускался в путь. Они уже приближались  к  этому  участку,  где
Анел должен был провести  замеры;  Пиркс  внимательно  разглядывал  скалу,
словно искал следы, оставленные пропавшим.
     Но скала была пуста.
     Самая легкая часть пути осталась позади -  впереди  из-под  основания
столба торчали наклонившиеся под всевозможными углами плиты, будто  кто-то
специально сделал гигантский разрез скальных пород  и  приоткрыл  каменное
чрево, обнажив сердцевину горы, древнейшие  слои,  местами  потрескавшиеся
под чудовищной тяжестью всей этой стены, на целые километры  взметнувшейся
в небо. Еще сто, сто пятьдесят шагов - дальше пройти невозможно.
     Массена, водя перед собой концом индикатора, кружил на первый  взгляд
бесцельно и бессмысленно, с бесстрастным выражением лица, прищурив  глаза,
сдвинув на лоб темные очки, потом остановился и сказал:
     - Он был здесь. И довольно долго.
     - Откуда ты знаешь? - спросил Пиркс.
     Массена пожал плечами, вытащил из уха  шарик,  от  которого  тянулась
тонкая нитка провода, и вместе с прутом индикатора протянул Пирксу.  Пиркс
услышал стрекотание и писк. На поверхности скалы не было ни отпечатков, ни
следов - ничего, только  этот  звук,  отдающийся  в  голове  пронзительным
звоном, свидетельствовал, что Анел, должно  быть,  действительно  довольно
долго  топтался  здесь.  Почти  каждый  метр   поверхности   выдавал   его
присутствие. Постепенно в  хаосе  звуков  Пиркс  сумел  что-то  уловить  -
по-видимому, Анел пришел той же дорогой, какой и  они,  расставил  треногу
аппарата и ходил вокруг него, пока делал замеры и  снимки,  несколько  раз
передвигал треногу в поисках более  удобного  места  для  наблюдения.  Да,
картина получалась вполне ясная. Но что же произошло потом?
     Пиркс принялся делать вокруг этого места  все  более  широкие  круги,
двигался  по  спирали,  чтобы  отыскать  след,  идущий  от  центра,   след
возвращения, но такого следа не было.  Получалось,  будто  Анел  вернулся,
ступая точно  по  собственному  следу,  но  это  уж  выглядело  совершенно
неправдоподобно. Ведь у него не было чувствительного к радиации индикатора
и он не мог знать, где проходил раньше, да еще с точностью до сантиметра.
     Крулль  что-то  говорил  Массене,  но  Пиркс,  не  слушая,  продолжал
кружить, и вдруг ему показалось, что наушники  пискнули  -  один  раз,  но
явственно. Он замедлил шаг. Да, здесь. Он оглянулся. След был у стены, как
будто робот повернул не  к  лагерю,  а,  напротив,  двинулся  к  скальному
столбу.
     Это было непонятно. Что ему там понадобилось?
     Пиркс искал еще хотя бы один след, но скалы молчали, и  ему  пришлось
проверять все потрескавшиеся плиты,  нагроможденные  у  основания  колонн;
трудно было предугадать, на какую из них Анел поставил ногу. Наконец Пиркс
отыскал след в пяти  метрах  от  предыдущего;  неужели  Анел  прыгнул  так
далеко? Но зачем? Он опять отступил и немного погодя обнаружил  потерянный
след - робот перескакивал с камня на камень. Вдруг Пиркс, плавно  водивший
прутом по камням, вздрогнул, словно у него в  голове  взорвался  разрывной
патрон; крохотный динамик-шарик в ухе  так  взвыл,  что  Пиркс  поморщился
почти как от боли. Он взглянул на каменную плиту и остолбенел. Заклиненный
между двумя  камнями,  на  дне  естественного  колодца  лежал  целехонький
аппарат рядом с фотографической камерой. По другую сторону плиты  к  камню
был прислонен упакованный как  полагается  рюкзак  Анела  с  расстегнутыми
ремнями. Пиркс кликнул остальных. Крулль проверил кассеты  -  походило  на
то, что замеры были проделаны.  Работа  была  сделана.  Оставалось  только
выяснить судьбу Анела. Массена  сложил  ладони  рупором  и  несколько  раз
громко крикнул. Далекое, протяжное эхо  отозвалось  от  скал.  Пиркс  даже
вздрогнул; этот призыв прозвучал для него  так,  словно  искали  человека,
заблудившегося в горах. Спустя  минуту  интеллектроник  вынул  из  кармана
плоскую коробочку передатчика, присел на корточки и начал вызывать робота,
но было видно, что делает он это скорее по обязанности, чем по  убеждению.
Тем временем Пиркс продолжал искать  следы.  Походило  на  то,  что  робот
довольно долго топтался на одном  месте  -  столько  едва  слышных  писков
издавал наушник. Чересчур большое  количество  следов  окончательно  сбило
Пиркса с толку. Наконец он грубо очертил  границу  района,  которую  робот
наверняка не пересекал, и стал ходить вдоль нее, рассчитывая  на  то,  что
отыщет новый след, который укажет направление дальнейших поисков.
     Описав очередной круг, он вернулся к скале. Между каменным  выступом,
на котором он стоял, и совершенно  отвесной  скалой,  вздымающейся  вверх,
зияла   полутораметровая   расщелина;   ее   дно   было   усеяно   мелкими
остроконечными обломками гравия. Пиркс тщательно исследовал и  это  место,
но наушники молчали. Он оказался  перед  совершенно  непонятной  загадкой:
Анел словно растворился в воздухе. Массена и Крулль вполголоса  совещались
за его спиной, а он медленно поднял голову и  впервые  с  такого  близкого
расстояния взглянул на уходящий вверх каменный столб.
     Непреоборимой была сила вызова, которую он ощущал  в  каменном  покое
скалы; скорее это был даже не вызов, а что-то похожее на протянутую  руку.
Тут же у Пиркса появилась уверенность, что от этого  нельзя  отказываться,
что это начало дороги,  по  которой  он  не  может  не  пойти.  Совершенно
непроизвольно он представил себе первые шаги; тут  все  было  ясно.  Одним
длинным, точно рассчитанным прыжком можно перемахнуть через щель  и  сразу
оказаться на небольшом  уступе,  затем  надо  двигаться  наискосок,  вдоль
трещины, чуть дальше переходящей в неглубокую расщелину. Не  зная  толком,
зачем он это делает, Пиркс поднял индикатор и, высунувшись насколько  мог,
поднес его к каменному уступу по другую сторону щели. Динамик пискнул. Для
верности Пиркс еще  раз  повторил  ту  же  операцию,  с  трудом  удерживая
равновесие, и снова услышал короткий писк. Теперь он уже не сомневался.
     - Анел пошел наверх, - вернувшись к товарищам, спокойно произнес он и
указал на каменный столб.
     Крулль вроде бы не понял, а Массена повторил:
     - Наверх? Не понимаю. Зачем наверх?
     - Не  знаю.  Туда  ведет  след,  -   ответил   Пиркс   с   притворным
безразличием.
     Массена был склонен думать, что Пиркс ошибся, но тут же убедился сам,
что это правда. Анел одним широким шагом перемахнул  через  щель  и  пошел
вдоль каменного завала. Возникло замешательство. Крулль считал, что  после
того  как  замеры  были  сделаны,  робот  вследствие   какого-то   дефекта
распрограммировался;  Массена   придерживался   того   мнения,   что   это
невозможно, - ведь Анел оставил все аппараты и рюкзак  совсем  так,  будто
обдуманно готовился к трудному восхождению и, значит, что-то заставило его
сделать это.
     Пиркс молчал. Он уже решил,  что  пойдет,  даже  если  придется  идти
одному;  Крулль  все  равно  не  пошел  бы,  потому  что   это   требовало
альпинистских навыков, и немалых. От Массены  он  слышал,  что  тот  ходил
много и, кажется, был неплохо знаком с техникой восхождения на крючьях; и,
когда наступило молчание, он просто сказал, что намерен идти  -  готов  ли
Массена сопровождать его?
     Крулль тут же стал возражать: инструкция запрещает  подвергать  людей
опасности, в полдень за ними прилетит "Ампер", им  еще  предстоит  сложить
дом и упаковать вещи, замеры сделаны, робот явно попал в аварию,  -  стало
быть, надо открыто признать, что он  исчез,  то  есть  изложить  в  отчете
обстоятельства его исчезновения.
     - Значит ли это, что мы  должны  оставить  его  здесь  и  улететь?  -
спросил Пиркс.
     Его  спокойствие,  казалось,   раздражало   Крулля,   который,   едва
сдержавшись, ответил, что в докладе исчерпывающе изложит все  события,  не
забудет привести мнения членов экспедиции и даст  наиболее  правдоподобное
объяснение  случившемуся:  выход   из   строя   мнестронов   памяти   либо
направленного мотиварного контура или же десинхронизация...
     Массена заметил, что ни первое,  ни  второе,  ни  третье  невозможно,
поскольку у  Анела  вообще  нет  никаких  мнестронов,  а  лишь  однородная
монокристаллическая система,  выращенная  молекулярно  из  переохлажденных
диамагнитных растворов, обогащенных изотопными элементами...
     Было ясно, что он хотел уязвить Крулля, показать ему, что тот говорит
о вещах, в которых вообще ничего не смыслит. Пиркс перестал прислушиваться
к разговору. Отвернувшись, он снова смерил взглядом основание  столба,  но
уже иначе, чем до этого, - воображаемое стало реальным и,  хоть  ему  было
немного не по себе, он чувствовал явное удовлетворение, что может вступить
в единоборство с горой.
     Массена  решил  идти  с  Пирксом,  быть  может,   для   того,   чтобы
окончательно противопоставить себя Круллю. До Пиркса долетали  обрывки  их
разговора: загадку необходимо выяснить любой  ценой,  а  если  они  просто
вернутся, то,  может  быть,  упустят  что-то  столь  же  важное,  сколь  и
таинственное,  вызвавшее  такую  неожиданную  реакцию  робота,   и,   если
существует всего лишь пять шансов из ста, что это "что-то" произошло, риск
восхождения будет полностью оправдан.
     Крулль, надо отдать ему должное, признал себя побежденным и больше не
тратил слов. Воцарилось молчание. Массена начал снимать со спины аппараты,
а Пиркс, который тем временем уже приготовил свою веревку, молоток, крючья
и сменил тяжелые ботинки на легкие, украдкой  поглядывал  на  него.  Пиркс
видел, что Массена немного расстроен. Вероятно, на него  подействовала  не
столько стычка с Круллем - это было делом привычным, - сколько мысль,  что
он, видимо, сгоряча впутался в историю, из которой теперь  не  выпутаться.
Пиркс подумал, что, предложи он Массене остаться, тот, может, и согласился
бы. Впрочем, тут была задета честь! Однако Пиркс молчал, потому что,  хоть
вначале восхождение и обещало быть легким, нельзя  было  предсказать,  что
ждет их выше, особенно там, где большую  часть  каменной  стены  заслоняли
козырьки. Ведь он  даже  не  осмотрел  стены  в  бинокль,  потому  что  не
собирался штурмовать ее. А все же взял веревку и крючья  -  зачем?  Вместо
того чтобы ответить на этот вопрос, он стоял и ждал Массену. Потом они уже
вдвоем медленно двинулись к подножию скалы.
     - Я пойду первым, - сказал Пиркс, - сразу же на всю  веревку,  а  там
поглядим.
     Массена кивнул. Пиркс еще  раз  обернулся  -  посмотрел,  что  делает
Крулль, с которым они  расстались  в  полном  молчании.  Крулль  стоял  на
прежнем месте около брошенных рюкзаков.  Пиркс  и  Массена  были  уже  так
высоко, что могли видеть раскинувшееся  за  северными  отрогами  оливковое
пятно далеких низин. Основание каменистой осыпи еще лежало в тени,  только
вершины гор ослепительно блестели,  освещая  выщерблины  почти  совершенно
плоской стены, высоко вздымающейся над нами.
     Пиркс сделал большой шаг, нащупал ногой выступ, оттолкнулся  и  легко
подался вверх. Первые  метры  были  действительно  нетрудны.  Он  двигался
размеренно, как бы лениво, перед самыми глазами проплывали  шершавые  слои
скалы,  неровные,  с  впадинами  более   темного   цвета.   Он   упирался,
подтягивался,  делал  бросок   вверх,   чувствуя   неподвижное,   морозное
прикосновение ночи, идущее от каменного массива. Сердце забилось  быстрее,
он дышал свободно, из-за работы мускулов приятное тепло разлилось по телу.
Массена, шедший вторым, понемногу травил веревку, и в  прозрачном  воздухе
было отчетливо слышно, как она шуршит, касаясь скалы. Прежде  чем  веревка
кончилась, Пиркс отыскал удобное для страховки место;  может,  кого-нибудь
другого он бы просто вытянул наверх, но  сейчас  ему  хотелось  проверить,
чего стоит Массена. Он стоял,  втиснувшись  в  трещину,  которая  шла  под
небольшим углом через весь  столб,  и,  ожидая  Массену,  мог  рассмотреть
большую расщелину, которую они обходили, двигаясь параллельно ей - она как
раз тут расширялась, серый камнепад образовал  вогнутую  нишу;  снизу  это
место выглядело совершенно неинтересным, плоским, и  только  тут  во  всем
своем великолепии стала видна поверхность скалы. Пирксу было так хорошо  в
одиночестве, что теперь, увидев рядом Массену,  он  словно  возвратился  к
действительности. Они сразу же двинулись  дальше.  Так  они  и  взбирались
вверх, ритмично и спокойно, и на каждой остановке Пиркс ловил  индикатором
сигналы, проверяя, не выдаст ли  писк  в  наушнике  присутствия  автомата.
Только раз он сбился со следа, и пришлось отказаться от удобной расщелины,
потому  что  Анел  поднялся  здесь  наискось  по  стене,  хотя  и  не  был
альпинистом; Пиркс легко угадывал все его последующие решения, настолько -
если можно так выразиться - однозначна, логична была эта дорога  в  скале,
дающая возможность поскорее достичь вершины. Во всяком случае, было  ясно,
что Анел совершил восхождение. Пиркс ни на одну минуту не задумался, зачем
робот сделал это. Он приучил себя не  рассуждать  напрасно.  Понемногу  он
знакомился со скалой - своим противником. В его памяти  всплыли,  казалось
бы, забытые способы и приемы, он безошибочно угадывал, что и когда делать;
и, хотя ему довольно  часто  приходилось  высвобождать  одну  руку,  чтобы
поискать индикатором радиоактивный след, это  не  доставляло  ему  никаких
хлопот.
     Один раз, держась за выступающий камень, который тем не менее  крепко
сидел в скале. Пиркс посмотрел вниз. Они были уже довольно  высоко,  хотя,
казалось, двигались медленно. Крулль уже превратился в маленькое  пятнышко
- зеленоватый комбинезон на плоской серой осыпи, так что  Пиркс  не  сразу
отыскал его не дне воздушного колодца, который разверзся у самых ног.
     На пути попалась небольшая щель; дорога  становилась  трудней,  но  с
каждой  минутой  восстанавливались  навыки,  и  подчас   безопаснее   было
довериться  собственному  инстинкту,  чем  сознательно  обдумывать   выбор
приемов; в том, что дорога стала трудней.  Пиркс  убедился  в  ту  минуту,
когда  хотел  освободить  правую  руку,  чтобы  взять  свисавший  с  пояса
индикатор, - и не смог этого сделать. У него была только одна точка  опоры
для левой руки и что-то весьма  непонятное  под  носком  правого  ботинка;
отодвинувшись насколько возможно от скалы, он попытался отыскать опору для
другой ноги и не нашел. Тогда он отказался от индикатора, потому что  выше
вроде бы угадывалась небольшая полочка.
     Она была покрыта ледяной коркой и наклонена в сторону пропасти, но  в
одном месте лед был сбит с камня. Пиркс никогда бы не смог этого  сделать.
Ему пришло в голову, что тут поработал ботинок Анела -  ведь  робот  весил
около четверти тонны.
     Массена,  который  до  сих  пор  шел  вовсе  недурно,  что-то   начал
отставать.
     Они приближались  к  вершине  каменного  столба.  Скала,  по-прежнему
шершавая, начинала все явственнее наклоняться в сторону пропасти,  и  идти
дальше без солидной  опоры  было  невозможно;  в  нескольких  метрах  выше
расщелина, до сих пор достаточно широкая, кончилась, у  Пиркса  оставалось
еще метров пять свободной веревки, но  он  приказал  Массене  выбрать  ее,
чтобы осмотреться. Прошел же здесь робот - без крючьев, без веревки и  без
страховки. "А стало быть, и я смогу", - подумал Пиркс. Он  стал  ощупывать
скалу над головой; правую ступню, заклиненную в сузившейся  расщелине,  по
которой он до сих пор передвигался,  кольнуло  от  резкого  поворота.  Вот
кончиками пальцев он нащупал узенькую площадку. Держась за  нее,  пожалуй,
можно было подтянуться, ну а дальше что?
     Это было уже соперничеством не только со скалой, но как бы и с Анелом
- ведь он здесь прошел, и к тому же один. Правда у него стальные пальцы...
Пиркс начал высвобождать  ступню  из  щели;  при  этом  небольшой  камешек
выскочил из-под ноги и помчался вниз. До Пиркса  отчетливо  донесся  свист
рассекаемого воздуха,  и  через  несколько  долгих  мгновений  -  ох,  как
нескоро! - четкий, резкий удар. "Ну что ж, - подумал он, - ситуация ясна".
Он решил не подтягиваться и стал искать место, где  можно  было  бы  вбить
костыль. Однако на скале не было и  намека  на  трещину;  Пиркс  высунулся
насколько мог, но ничего не нашел.
     - Что там? - донесся снизу голос Массены.
     - Порядок. Осматриваюсь, - сказал он.
     Нога давала о себе знать, он чувствовал, что долго в таком  положении
ему не протянуть. Эх, если б можно было найти другой путь! Но стоит только
потерять след, и его уже не отыщешь на этой высоченной  стене.  Он  поднял
глаза вверх и стал пристально вглядываться.  Каменная  поверхность  стены,
которая отсюда была видна  под  очень  небольшим  углом  зрения,  казалась
покрытой многочисленными трещинами, но в действительности впадин почти  не
было - рассчитывать можно было только на ту полочку. Когда  он  подтянулся
на обеих руках вверх, извлек ступню из расщелины, у него мелькнула  мысль,
что возврата уже нет: он висел, скала сразу  же  как  бы  оттолкнула  его,
носки ботинок отдалились от нее сантиметров  на  тридцать.  Вверх!  Что-то
мелькнуло у него над головой. Трещина? Но до нее надо было дотянуться. Еще
немного! В следующую  секунду  он  потерял  способность  размышлять:  надо
повиснуть на кончиках четырех  пальцев  правой  руки,  отпустить  левую  и
дотянуться ею до той царапины или же  трещины  неизвестно  какой  глубины.
"Этого нельзя было делать!" - мелькнуло у него в голове,  когда  он  вдруг
оказался на два метра выше и всем телом прижался к  скале;  чувствуя,  что
еще секунда - и мускулы лопнут, он тяжело дышал и злился на  себя;  теперь
он обеими ногами стоял на полочке и мог вбить костыль, для  верности  даже
два, потому что первый вошел не  очень  глубоко.  Так  он  и  поступил,  с
удовольствием  вслушиваясь  в  чистый,  звенящий  высокий  звук.   Веревка
заскочила в карабин. Пиркс  знал,  что  придется  помочь  Массене;  нельзя
сказать, чтобы все прошло очень гладко,  но  ведь  это  же  не  Альпы,  по
крайней мере сейчас положение у него было вполне сносное.
     Над полочкой была узкая, очень  подходящая  трещина.  Пришлось  взять
короткий прут индикатора в зубы, потому что  Пиркс  боялся  ударить  им  о
камень. Выше виднелась порода другого  цвета.  Черная  стена  с  древними,
коричнево-серыми подтеками осталась внизу, а над  головой  слабо  искрился
рыжеватый,  покрытый  коричневато-красными  прожилками  диабаз.  Несколько
метров - и эта царская дорога  кончилась;  над  головой  опять  был  новый
козырек, его невозможно было взять с таким небольшим количеством  крючьев,
да к тому же и без полочки  под  ногами,  однако  ведь  у  Анела  не  было
ничего. Пиркс пустил  в  ход  индикатор:  робот  туда  не  пошел.  Значит,
оставалось двигаться вперед по горизонтали...
     Сначала это показалось ему не очень трудным  и  не  слишком  опасным.
Здесь столб как бы вновь обретал свою форму;  Пиркс  стоял  на  узкой,  но
вполне подходящей полочке, которая доходила до излома  и  там  обрывалась;
высунувшись, он увидел, что  она  продолжается  за  выпуклостью  скалы,  в
каких-нибудь полутора метрах - наверняка меньше чем в двух.  Значит,  надо
было обвиться телом вокруг выступа и, потеряв  опору  для  правой  ступни,
оттолкнуться  левой  так,  чтобы,  описав  кривую  над  пропастью,  правой
упереться в продолжение полки.  Он  поискал,  куда  можно  было  бы  вбить
костыль - с  подстраховкой  это  не  представляло  бы  особого  труда.  Но
зловредная стена и здесь была совершенно монолитной.  Он  глянул  вниз:  с
того места, которое мог занять Массена, страховка была полнейшей  фикцией.
Сорвавшись, он летел бы, по меньшей мере, метров пятнадцать, рывком  могло
вырвать даже хорошо вбитые костыли. И однако индикатор говорил, что  робот
проделал этот путь - один! "Что же это значит, черт побери?! -  сказал  он
себе. - По другую  сторону  есть  полка!  Только  один  шаг!  Ну,  вперед,
растяпа!" Но он продолжал стоять. Если бы хоть удалось натянуть веревку  -
где там! Он высунулся и несколько секунд смотрел на полку, дольше не мог -
начали дрожать мускулы. А если нога соскользнет?  У  Анела  были  стальные
подошвы. Полка светилась - тающий лед. Скользко, черт  побери.  Надо  было
взять с собой вибрамы...
     - И написать завещание,  -  беззвучно  прошептал  он.  Глаза  у  него
сощурились, взгляд  застыл.  Ссутулившись,  раскинув  руки,  ища  опоры  в
шероховатости скалы, он обвил ее телом и сделал тот шаг,  который  столько
ему  стоил.  Оказавшись  по  другую  сторону,  он  даже  не   почувствовал
удовлетворения, так как увидел, что влип. Полка на той стороне была ниже -
значит, на обратном пути придется прыгать вверх. Да еще с  таким  фортелем
на изломе скалы - это уже было не восхождение или акробатика, а черт знает
что! Спускаться на веревке? Ведь если не...
     Он понимал, что это уже полнейший идиотизм, но продолжал идти дальше,
пока мог. Он  совершенно  забыл  об  Анеле,  было  не  до  него.  Под  ним
раскачивалась слегка натянутая веревка, она была четко видна, предательски
близка и осязаема,  она  вырисовывалась  на  фоне  осыпи,  расплывшейся  в
голубоватой дымке у основания стены. Полка кончилась,  и  отсюда  не  было
пути ни вверх, ни вниз; пути назад тоже не было. "Никогда в жизни не видел
ничего более гладкого", - подумал  он  как-то  особенно  спокойно,  однако
теперь у него было другое состояние, потому что  хуже  ничего  представить
невозможно и нервничать было уже совершенно ни к чему. Он осмотрелся.  Под
ногами - четырехсантиметровый выступ, а дальше - конец,  только  нечеткое,
темное пятнышко расщелины, которая, казалось, манила его  к  себе;  Пиркса
отделяли от нее четыре метра по  стене,  такой  плотной,  такой  отвесной,
какую только можно себе  вообразить.  "И  это  называется  гранит?!"  -  с
досадой подумал он. Видимо, здесь временами текла  вода  -  в  этом  месте
каменная плита потемнела,  он  даже  видел  отдельные  капли;  Пиркс  взял
индикатор в правую руку и начал водить им, пытаясь отыскать следы  робота.
Послышался слабый писк. Значит, Анел тут прошел. Но как? Вдруг он  заметил
маленькое пятнышко -  серый,  как  скала,  мох.  Сорвал  его.  Малюсенькая
углубинка, величиной с ноготь. Костыль не  желал  входить  больше  чем  на
половину, но и это было спасением. Он дернул за кольцо - сидит? В общем-то
сидит. Итак, теперь левой рукой за костыль  и  потихоньку...  Отпрянув  от
скалы, он случайно отвел глаза от щели, которая так и манила  его,  словно
бы созданная веками ради одного мимолетного мгновения, которое должно было
наступить; тогда его взгляд камнем  полетел  вниз  -  и  наконец  выхватил
голубоватую искру на сером фоне осыпи.
     Решающий шаг так и не был сделан.
     - Что там? - раздался голос Массены.
     - Сейчас! Минутку! -  отозвался  Пиркс,  перебрасывая  веревку  через
карабин. Ему  необходимо  было  все  как  следует  рассмотреть.  Он  снова
отпрянул, почти всей тяжестью повиснув на костыле, словно пытался  вырвать
его из стены. Нужно проверить...
     Да, это был Анел. Что же еще могло  так  блестеть  там,  внизу?  Ведь
трасса уже давно отошла от вертикали, и теперь  он  отклонился  в  сторону
метров на триста от того места, с которого они начали  восхождение.  Пиркс
искал  каких-нибудь  более  приметных  ориентиров  там,   внизу.   Веревка
сдавливала грудь, было  трудно  дышать,  кровь  стучала  в  висках.  Пиркс
пытался запомнить детали: вон тот большой валун - его удастся узнать, хотя
сейчас он виден под другим углом. Когда он принял вертикальное  положение,
его стала бить дрожь. "Придется съезжать",  -  сказал  он  себе  и  как-то
совершенно бездумно взялся за костыль, который сразу вылез, словно сидел в
масле; он почувствовал себя странно, но спрятал костыль в карман  и  начал
обдумывать, как выбраться отсюда. Это удалось, хотя  все  сошло  не  очень
гладко: Массена у  себя  понабивал  крючьев,  укоротил  веревку,  а  Пиркс
попросту пролетел метров восемь вдоль плиты  и  повис;  ниже  была  другая
щель, и в нее они уже съезжали попеременно. Когда Массена спросил,  почему
они возвращаются, он ответил:
     - Я его нашел.
     - Анела?
     - Да он упал. Лежит там, внизу.
     Обратный путь длился меньше часа. Пиркс, не жалея, оставлял костыли в
скале. Это было интересное чувство - думать, что никогда уже  не  поставят
тут ноги ни он, ни кто-то другой, а в этой  скале  будут  торчать  кусочки
железа, обработанного на Земле, и они будут торчать всегда, вечно.
     Когда, спустившись вниз, они  сделали  несколько  неуверенных  шагов,
словно отвыкли от обычной ходьбы, Крулль подбежал к  ним  и  уже  издалека
крикнул, что нашел брошенные неподалеку реактивные  кобуры  Днела.  Робот,
вероятно, снял их умышленно, прежде чем пошел на стену, что было уже явным
доказательством его аберрации, так как в случае падения только они и могли
ему помочь.
     Массена, казалось, не  обращал  ни  малейшего  внимания  на  открытие
Крулля - он и не думал скрывать, чего стоило ему восхождение: наоборот, он
демонстративно уселся на валуне, широко расставив ноги, словно наслаждался
твердостью грунта, и чересчур усердно вытирал платком лицо, лоб и шею.
     Пиркс сказал Круллю, что Анел упал; спустя несколько минут пошли  его
искать. Поиски длились недолго. Он падал с высоты метров трехсот.  Панцирь
разлетелся, металлический череп тоже, и монокристаллический мозг  распался
на маленькие стеклянные осколки, блестевшие на  беловатых  камнях,  словно
слюда. К счастью, Крулль не упрекнул их, что восхождение  было  совершенно
бесцельным.   Он   только   повторял   без    удовольствия,    что    Анел
распрограммировался: оставленные кобуры - бесспорное доказательство этому.
На Массену восхождение повлияло, но  не  в  лучшую  сторону;  он  даже  не
пытался возражать, и вообще, казалось, он  только  и  ждал  того  момента,
когда  группу  расформируют  и  они  расстанутся   окончательно.   Поэтому
возвращались  в  молчании,  тем  более  что  Пиркс  не  считал  для   себя
обязательным  высказывать  собственное  мнение  о  происшествии.  Он   был
убежден, что дело тут  вовсе  не  в  технических  неполадках,  и  то,  что
произошло,  не  имело  ничего  общего  с  какими-то  монокристаллами   или
мнестронами. Разве же он. Пиркс, тоже "распрограммировался", коль ему  так
сильно хотелось покорить эту стену? Просто Анел был более похож  на  своих
конструкторов, чем им бы этого хотелось. Когда он выполнил задание, у него
оставалось еще много времени - он ведь был очень исполнителен и  скор.  Он
не только видел, но и понимал окружающее; он  был  создан  для  разрешения
трудных задач, то есть для игры, а тут подвернулась игра довольно редкая и
с наивысшей ставкой. Пиркс не мог удержаться от улыбки,  когда  подумал  о
слепоте Крулля и Массены; сознательно отложенные Анелом реактивные патроны
они сочли доказательством - уже совершенно бесспорным -  того,  что  робот
распрограммировался. Но ведь любой человек поступил бы  точно  так  же,  в
противном случае все предприятие вообще не имело смысла, а превратилось бы
лишь в разновидность гимнастики. О нет! Технические неполадки тут были  ни
при чем,  и  никакие  выводы,  уравнения,  никакие  кривые  уже  не  могли
переубедить Пиркса. Его удивляло только одно - что Анел не упал раньше,  -
ведь он шел один, без навыков, без тренировки, ведь  его  строили  не  для
того, чтобы он сражался со скалами. Что произошло бы, если б он  вернулся?
Неизвестно почему. Пиркс был убежден, что никогда не узнали бы об этом. Во
всяком случае, от Анела. А в том месте он решился  прыгнуть.  Что  он  при
этом думал? Наверно, ничего, как и сам Пиркс. Дотронулся  ли  он  до  края
расщелины? Если да, там должен остаться след, след  радиоактивных  атомов,
которые будут постепенно распадаться, пока  наконец  не  испаряться  и  не
исчезнут.
     Пиркс знал, что он никому об этом не  скажет.  На  его  месте  всякий
настойчиво придерживался  бы  гипотезы,  сваливающей  все  на  технические
неполадки, гипотезы самой простой и самой естественной - ведь  только  она
не изменяла картину мира.
     К стоянке пришли в полдень, торопливо разобрали дом, который  исчезал
целыми секциями, так что наконец на том  месте,  где  он  стоял,  осталась
только  утоптанная  четырехугольная  площадка.  Пиркс   переносил   ящики,
сворачивал металлические листы, то есть  делал  все  то,  что  должен  был
делать Анел; когда он это осознал, он немного помедлил, прежде чем  подать
груз протянувшему руки Массене.


     Сноски:

/1/  Лишь в ограничении познается мастер (нем.)



   Станислав Лем.
   Как Эрг Самовозбудитель Бледнотника победил


     Jak Erg Samowzbudnik Bladawca pokonal, 1964
     Origin: Fileecho "BOOK"
     Переводчик неизвестен :-(


     Могучий  король  Болидар  очень любил всякие диковинки и в
собирании  их  проводил жизнь, забывая   при этом иной раз  и о
важных  делах  государственных.  Собрал  он  коллекцию часов, и
были среди них часы  пляшущие, часы-зори и часы-облака. Были  у
него чучела существ  из самых дальних  областей вселенной,  а в
особом  зале  под колпаком стеклянным   находилось самое редкое
создание. Homo  Antropos именуемое, дивно  бледное, двуногое; у
него даже глаза были, правда, пустые, и король велел вставить в
них  два  рубина   великолепных,  дабы   Homo   смотрел красным
взглядом.  Подгуляв  слегка,  приглашал Болидар самых  желанных
гостей в этот зал и показывал им страшилище.
     Однажды был король в гостях у электроведа, такого старого,
что у него в кристаллах ум за  разум слегка заходил. Однако был
тот электровед, Голозон по имени, хранилищем всяческой мудрости
галактической. Говорили, что  умел   он нанизывать   фотоны  на
нитки, чтобы получались сияющие  ожерелья, и даже поговаривали,
что знал  он, как можно  изловить живого Антропоса.  Зная о его
пристрастиях,     велел  король   немедля  погребец   отворить;
электровед  от  угощения не  отказывался   и, хватив лишнего из
банки лейденской, почувствовал, как приятные токи расходятся по
всему его телу. Тогда открыл  он королю страшную тайну и обещал
добыть для  него Антропоса,  который  правит одним   из  племен
межзвездных. Цену он назначил высокую:  столько алмазов с кулак
величиной, сколько Антропос весить будет; но король и глазом не
моргнул.
     Отправился   Голозон   в  путь-дорогу,   король  же  начал
похваляться  перед придворным  советом, какого  он приобретения
ожидает,   да и не  мог  бы он  этого  скрыть, ибо  велел уже в
дворцовом парке, где росли кристаллы великолепнейшие, построить
клетку  из     толстых  железных брусьев.    Тревога   охватила
придворных. Видя, что не отступается король от своего, призвали
они в замок двух мудрецов-гомологов,  и король принял их весьма
охотно,  ибо  любопытствовал,  что же  такое  многознайки  эти,
Саламид и Таладон,  могут  рассказать ему о  бледном  существе,
чего бы он сам еще не знал.
     -   Правда   ли  это,-     спросил  он,  едва    поднялись
коленопреклоненные   мудрецы,  поклонившись  ему     надлежащим
образом,- что Гомо мягче воска?
     - Истинно так, Ваша Ясность! - ответили оба.
     - А правда ли и то, что через щель, которая имеется у него
в нижней части головы, может он издавать различные звуки?
     -  И это истина, Ваше  Королевское Величество, равно как и
то, что в это же самое отверстие сует Гомо разные вещи, а потом
двигает  нижней частью головы,   которая на шарнирах  к верхней
прикреплена, вследствие чего вещи   эти размельчаются, и он  их
втягивает в нутро свое.
     - Странный это  обычай, я о  нем слышал,-  сказал король,-
однако скажите мне, мудрецы мои, зачем он так поступает?
     - На этот  счет четыре существуют теории, Ваше Королевское
Величество,- ответили гомологи.-  Первая  - что делает он  это,
чтобы  избавиться   от     излишка   ядов   (ибо  ядовит     он
неимоверно).   Другая - что  поступает  он так ради разрушения,
которое  предпочитает всем другим утехам.   Третья - что  из-за
алчности, ибо он все поглотил бы, если б мог. Четвертая...
     - Хватит уж, хватит,- сказал король.- Правда ли, что он из
воды сделан, а все же не прозрачен, как и та кукла, что у меня?
     -   И   это правда! Имеется    у  него внутри, Властитель,
множество скользких  трубок,  по которым жидкости  циркулируют;
есть и  желтые  и жемчужные, но  больше  всего красных, которые
несут страшный   яд,  оксигеном  или  же  кислородом именуемый,
каковой газ все, чего  коснется, сразу обращает в ржавчину либо
в  камень. Потому и    сам  Гомо отливает жемчужным, желтым   и
розовым цветами. Однако,  Ваше Королевское Величество, молим мы
покорнейше, чтобы соизволил  ты отступиться от своего замысла и
не добывал живого Гомо...
     - Это  вы должны  изложить  мне подробно,-  сказал король,
делая вид. что  готов    прислушаться к советам    мудрецов:  в
действительности  же,  однако,  хотел  он   лишь  удовлетворить
великое свое любопытство.
     - Существа, к которым Гомо относится, зовутся трясущимися,
Господин.  Входят  сюда силиконцы и протеиды; первые отличаются
более плотной консистенцией,  и потому  зовут их непропеченцами
либо переохлажденцами; другие,  более жидкие, у  разных авторов
носят   разные имена,   как-то:   липники  либо клейковинцы   у
Полломедера,     трясинники либо   клеевидные    у  Трицефалоса
Арборыжикового,  наконец, Анальцимандр    Медяковый прозвал  их
тряскослюнявчиками клееглазыми...
     - Так это правда, что у них даже и глаза скользкие? - живо
спросил король.
     - Истинно, Господин. Существа эти  с виду слабы, хрупки, и
стоит им   упасть с небольшой высоты,   как  они превращаются в
красную лужу, но из-за  прирожденной хитрости являют они  собой
опасность более грозную,  нежели все пучины и рифы Астрического
Кольца, вместе взятые! И  потому молим мы тебя, Господин, чтобы
ради блага государства...
     - Ладно уж, дорогие    мои, ладно,- прервал их    король.-
Можете идти, а я приму решение с надлежащей осмотрительностью.
     Отвесили ему  низкие    поклоны  мудрецы-гомологи и   ушли
встревоженные, ибо чувствовали,  что не оставил своего опасного
замысла король Болидар.
 По прошествии  недолгого времени звездный корабль привез ночью
огромные ящики. Их  немедленно отправили в  королевский парк. И
вскоре  двустворчатые  золотистые   двери  открылись для   всех
подданных короля;   в алмазной чаще,   среди  из яшмы изваянных
беседок и мраморных чудовищ,  увидали все железную клетку,  а в
ней   бледное  гибкое существо, сидящее  на  маленьком бочонке;
перед  ним стояла миска  с чем-то странным, издававшим, правда,
запах   масла, но  испорченного  пригоранием  на  огне и потому
непригодного уже к употреблению.
     Однако существо это  преспокойно  опускало  в  миску нечто
вроде лопатки и, набирая  с верхом, вкладывало смазанную маслом
субстанцию в свое лицевое отверстие.  Зрители онемели от ужаса,
надпись на клетке прочтя, ибо поняли, что перед ними живой Гомо
Антропос бледнотник. Простонародье  принялось его  дразнить,  и
тогда  Гомо встал,  зачерпнул  что-то  из бочонка,  на  котором
сидел, и  начал  плескать  на чернь  водой   убийственной. Одни
убегали,  другие хватались  за   камни,  чтобы в  мерзость  эту
швырнуть, но стража немедленно разогнала всех.
     Обо всем  этом  доведалась дочь короля,  Электрина. Видно,
унаследовала   она  любопытство от     отца, ибо    не  боялась
приближаться  к  клетке, в  которой  бледное создание проводило
время, поглощая такую массу воды и подпорченного масла, которая
убила бы на месте сотню подданных короля.
     Гомо быстро  научился разумному  языку и отваживался  даже
заговаривать с Электриной.
     Спросила его   однажды  королевна, что  это   такое  белое
светится у него в пасти.
     - Я называю это зубами,- сказал он.
     - Дай  мне хоть   один  зуб  через решетку!  -   попросила
королевна.
     - А что ты мне дашь за это? - спросил он.
     - Дам тебе свой золотой ключик, но только на минутку.
     - А что это за ключик?
     - Мой личный, которым каждый вечер заводится разум. Ведь и
у тебя такой есть.
     - Мой ключик не  похож на твой,-  ответил он уклончиво.- А
где он у тебя?
     - Тут, на груди, под золотым клапаном.
     - Дай мне его.
     - А ты дашь мне зуб?
     - Дам...
     Открутила королевна золотой винтик, открыла клапан, вынула
золотой ключик и протянула его сквозь решетку. Бледнотник жадно
схватил   его и,  хохоча, убежал   в глубь  клетки. Просила его
королевна и молила, чтобы  ключик   отдал, но  он и думать   не
хотел. Боясь открыть кому-нибудь,  что она наделала, с тяжестью
на сердце    вернулась   Электрина во дворец.     Неразумно она
поступила, но ведь была она еще почти ребенком. Наутро нашли ее
слуги лежащей без сознания на хрустальном ложе.
     Прибежали король   с  королевой и  все   придворные, а она
лежала будто спящая, но   пробудить  ее не удавалось.    Вызвал
король     специалистов      -     электронников    придворных,
медиков-электронургов, и они, обследовав королевну, обнаружили,
что клапан открыт, а ни винтика, ни ключика нет! Шум поднялся в
замке и переполох, все бегали, искали ключик, но тщетно.
     На следующий день доложили погруженному в отчаяние королю,
что  его бледнотник хочет  говорить с  ним по поводу пропавшего
ключика. Король тут же отправился в парк, и страшилище сказало,
что знает, где королевна  потеряла ключик, но откроет это  лишь
тогда, когда король  словом своим королевским поручится свободу
ему  вернуть  и  корабль-пустолет дать,   чтобы мог он  к своим
возвратиться.  Король  долго   упорствовал,  весь   парк  велел
обыскать,     но   в    конце   концов     согласился  на   эти
условия. Подготовили тогда  пустолет и  бледнотника под охраной
вывели  из клетки. Король ждал   у корабля, ибо Антропос обещал
сказать,    где лежит  ключик,  лишь  когда   взойдет на палубу
корабля. Когда же он  там очутился, то высунул  голову в люк и,
показывая сверкающий ключик, закричал:
     - Вот он где, ключик! Я его заберу  с собой, король, чтобы
твоя дочь никогда не  проснулась, ибо я жажду  мести за то. что
ты меня опозорил, выставив на посмешище в клетке железной!
     Огонь пошел  из-под  кормы  пустолета, и   корабль взвился
ввысь при всеобщем остолбенении.  Послал король  вдогонку самые
быстрые  мракодолбы стальные  и скоровинтники,  но  экипажи  их
вернулись с пустыми руками, ибо хитрый бледнотник замел следы и
ушел от погони.
     Понял  король Болидар, как  плохо он поступил, не послушав
мудрецов-гомологов,    да    поздно   уже      было.  Первейшие
электронники-слесаристы   старались  ключик   сделать.  Главный
Монтажник   дворцовый,    резчики  и оружейники    королевские,
позолотничие   и   постальничие    киберграфы-умельцы  -    все
съезжались, чтобы мастерство свое испытать, однако же тщетно. И
понял король, что надо  вернуть ключик, увезенный бледнотником,
иначе тьма навеки омрачит разум и чувства королевны.
     Объявил поэтому  король Болидар по  всему государству, что
так  и   так, мол, дело   было,  бледнотник  Гомо антропический
похитил золотой  ключик,  а    кто  его поймает   либо     хоть
драгоценность животворную  вернет   и  королевну разбудит,  тот
получит ее в жены и вступит на трон королевский.
     Явились тут же гурьбою  смельчаки всякого рода. Были средь
них и  электрыцари, и ловкачи-обманщики, астроворы, звездоловы;
прибыл  в замок   Хранислав  Мегаватт,  фехтовальщик-осциллатор
достославный,   с  таким маневренным,  вихревым сцеплением, что
никто    не  мог устоять   против  него  в  поединке; прибывали
самодейственники    из     самых    дальних      краев:     два
Автоматвея-догоняльщика,   в ста       боях         испытанные,
Протезий-конструкционист  прославленный,  который иначе, как  в
двух искроглотах,    серебряном и черном,   нигде не появлялся;
приехал Арбитрон Космософович, из пракристаллов построенный, со
структурой дивно  стрельчатой, и Сорвибаба-интелектрик, который
на сорока робослах в  восьмидесяти ящиках привез старую счетную
машину, от мышления проржавевшую, но мощную в замыслах. Прибыли
три   мужа  из рода  Селектритов-Диодий,  Триодий  и  Гептодий,
которые  имели в головах  такой идеальный вакуум,  что мысль их
была черна, как ночь беззвездная; прибыл Перпетуан, с головы до
ног в доспехах  лейденских, с коллектором,  что от трехсот боев
даже  патиной   покрылся; Матриций  Перфорат,   который  дня не
проводил,  чтобы не проинтегрировать  кого-нибудь,- он привез с
собой  во    дворец   непобедимого  кибернягу,    которого звал
Токусом.  Съехались все, а  когда дворец  был уже полон гостей,
прикатилась к его порогу бочка, а из  нее в виде капель ртутных
вытек  Эрг Самовозбудитель, который  мог принимать любую форму,
какую сам захочет.
     Попировали  герои, так осветив  залы дворца, что мраморные
своды начали просвечивать   пурпуром, как облака  на западе,  и
двинулись    каждый своим   путем,  чтобы  бледнотника сыскать,
вызвать его  на смертный бой и добыть  ключик, а вместе с ним -
королевну и трон Болидара.
     Первый,  Хранислав Мегаватт,  полетел на  Колдею, где жило
племя холодцов, ибо  замыслил там "языка"  добыть. И нырял он в
их  мази, ударами телеуправляемой  шпаги путь себе прокладывая,
но ничего не достиг, ибо,  когда слишком раскалился, охлаждение
у него  лопнуло,   и встретил  фехтовальщик  несравненный  свою
смерть среди  чужих,  и  катоды его отважные   навеки поглотила
нечистая мазь холодцов.
     Автоматвеи-догоняльщики  добрались  до  страны радомантов,
которые воздвигают   строения   из  светящихся  газов,  излучая
радиоактивность, а сами так скупы, что ежевечерне пересчитывают
все   атомы   своей   планеты.    Плохо   приняли   Автоматвеев
скряги-радоманты  - показали   им    бездну,   полную  ониксов,
аметистов,      халцедонов и  топазов,    а  когда  электрыцари
польстились   на драгоценности,  радоманты  побили их  камнями,
обрушив с  высоты  лавину драгоценных камней,   которая, падая,
осветила  все вокруг,  словно   сотня  разноцветных комет.  Ибо
состояли радоманты в тайном союзе с  бледнотниками, о чем никто
не ведал.
     Третий,  Протезий-конструкционист, добрел  после   долгого
путешествия    сквозь   мрак  межзвездный  до    самой   страны
алгонков.  Там    бушуют   каменные шквалы   метеоров;    об их
неиссякаемую    завесу   ударился    корабль   Протезия   и   с
раздробленными рулями стал дрейфовать по глубинам.
     Четвертому,  Арбитрону Космософовичу,   сначала     больше
повезло.   Прошел  он  сквозь  теснину андромедскую,  преодолел
четыре спиральных завихрения  у созвездия Гончих  Псов, а затем
попал   в  спокойную   пустоту,    благоприятную  для  световой
навигации, и сам, как быстрый  луч, налегал на руль и, огнистым
хвостом  свой    след отмечая,  добрался до    берегов  планеты
Маэстриции, где  среди скал  метеоритных увидел  разбитый остов
корабля, на  котором отправлялся в  путь Протезий. Похоронил он
корпус конструкциониста,  могучий, блестящий и  холодный, будто
живой,  под грудой базальтовой, но  снял с него оба искроглота,
серебряный  и черный, чтобы пользоваться    ими как щитами,   и
двинулся  вперед. Дикой и   гористой была Маэстриция,  каменные
лавины на ней грохотали да серебрились ветви молний в тучах над
безднами. Рыцарь  забрел в страну ущелий, и  там напали на него
полиндромиты в  сиянии  малахитово-зеленом. Молниями  с  вершин
рубили они Арбитрона, а он отражал молнии искроглотным щитом, и
тогда они передвинули   вулкан,  нацелились  кратером в   спину
рыцарю  и плюнули огнем. Пал   рыцарь Арбитрон, и кипящая  лава
влилась в его череп, из которого вытекло все серебро.
     Пятый,  Сорвибаба-интелектрик,  никуда  не отправился,  а,
остановившись у самых границ королевства Болидара, пустил своих
робослов на пастбища  звездные,  сам же машину  начал собирать,
настраивать, программировать  и все бегал меж ее восемьюдесятью
ящиками, а когда они  током насытились так, что машина разбухла
от разума,   начал задавать  ей  точно обдуманные  вопросы: где
обитает  Бледнотник,  как   сыскать  к нему  дорогу,    как его
одурачить, как в ловушку поймать, чтобы ключик отдал. Но ответы
получались неясные и уклончивые,   и он,  распалившись  гневом,
дрессировал машину так   люто,   что от нее   накаленной  медью
смердеть  стало, и бил  ее и лупил,  крича: "Выкладывай немедля
правду, проклятая    счетная  старуха!";  и   расплавились   ее
соединения,   потекло  из  них  серебристыми слезами   олово, с
грохотом  лопнули  перегретые  трубки, и остался  Сорвибаба над
раскаленной  рухлядью взбешенный, с палкой  в руках, и пришлось
ему несолоно хлебавши домой вернуться.
     Заказал он новую машину, но получил  ее лишь четыреста лет
спустя.
     Шестой  по  счету   была экспедиция  Селектритов.  Диодий,
Триодий и Гептодий  иначе  взялись за  дело. Имели  они  запасы
неисчерпаемые трития, лития  и дейтерия и  задумали форсировать
взрывами тяжелого   водорода все дороги, в  страну бледнотников
ведущие. Неизвестно лишь было, где начинаются эти дороги.
     Хотели они спросить Огненогих, но те  перед ними в золотых
стенах своей столицы заперлись  и огнями отбрыкивались;  удалые
Селектриты шли на приступ, не жалея ни дейтерия, ни трития, так
что  ад   отверзающихся  атомных  недр   подымался   в звездную
высь.  Городские  стены  блестели,  как    золото, но  в   огне
обнаруживали истинную свою природу, превращаясь в желтые облака
сернистого    дыма,         ибо  возводились          они    из
пиритов-колчеданов.  Диодий   пал, растоптанный  Огненогими,  и
разум его  разлетелся,  как   сноп цветных кристаллов,   осыпая
панцирь. Похоронили его   в   гробнице из черного   оливина   и
повлеклись дальше,  в  пределы  Опаленницкого королевства,  где
правил звездоубийца  король  Астроцид. Было у   него хранилище,
наполненное ядрами  огненными, из белых карликов вылущенными, и
такие  они  были тяжелые, что   только страшная  сила дворцовых
магнитов удерживала их, чтоб не провалились они сквозь планету.
Кто ступил  на  почву этого королевства,  не  мог шевельнуть ни
рукой, ни  ногой, ибо гигантское притяжение  приковывало лучше,
чем цепи  и  болты.  Тяжко  воистину  пришлось   тут  Триодию и
Гептодию,  ибо Астроцид, увидав их  под бастионами замка, начал
выкатывать   одного белого    карлика  за   другим  и  запускал
Селектритам в лица  эти  пышущие огнем ядра.   И все же был  он
побежден и    сказал  Селектритам, каким  путем  добираться  до
бледнотников, но  обманул их, ибо и  сам не знал  этого пути, а
хотел лишь избавиться от грозных воителей.
     Вошли  тогда  Селектриты в  черную  сердцевину  мрака, где
Триодия кто-то подстрелил антиматерией из пищали,- может кто из
охотников-киберносов,   а может,  был  это  просто  самопал, на
бесхвостую комету поставленный. Так или иначе, а исчез Триодий,
еле успев   выкрикнуть: "Аврук!" -  любимое  свое слово, боевой
клич рода. Гептодий же упорно стремился дальше,  но и его ждала
горькая участь.  Очутился его корабль среди двух гравитационных
завихрений, Бахридой и  Сцинтиллией называемыми;  Бахрида время
ускоряет,   Сцинтиллия же  замедляет, и  есть   меж ними полоса
застоя, в которой время ни вперед, ни  назад не движется. Замер
там живым  Гептодий и остался  вместе с неисчислимым множеством
других астролайнеров, пиратов  мракодолбов, ничуть не старея, в
тишине и жесточайшей скуке, имя которой - Вечность.
     Когда   окончился так печально   поход  трех  Селектритов,
Перпетуан, киберграф  Баламский,   который должен  был  седьмым
отправиться в путь,   долго не отправлялся. Долго   готовился к
битвам  электрыцарь    этот,   прилаживая    себе    все  более
стремительные проводники,    все  сильнее разящие  искрильницы,
огнеметы  и толкатели. Благоразумия  полон,  решил он во  главе
дружины верной идти, и стекались под его знамена конквистадоры:
много пришло и    безроботов, которые, иного занятия  не  имея,
военной службой заняться жаждали.  Сформировал из них Перпетуан
галактическую      конницу   достойную,  а   именно:   тяжелую,
бронированную,  которая слесарией именуется, и несколько легких
подразделений, в   которых крушители  службу несли.  Однако при
мысли,  что вот  он должен  идти  и жизнь  окончить в неведомых
краях, что в какой-нибудь луже превратится  он весь без остатка
в ржавчину,  железные  голени подогнулись  под  ним, скорбь его
ужасная объяла, и  вернулся он тут же  домой, от стыда и печали
роняя  топазовые слезы, ибо   был  это рыцарь могущественный  с
душой, драгоценностей полной.
     Предпоследний  же, Матриций   Перфорат, разумно  взялся за
дело. Слыхал он о стране пигмелиантов, карликов работящих. У их
конструктора  рейсфедер   на   чертежной доске   поскользнулся,
вследствие чего   из  матрицовницы  все до  одного    вышли они
горбатыми  уродами,  но переделка  не  окупалась,  и так оно  и
осталось. Эти карлики  собирают знания, подобно тому, как  иные
собирают      сокровища,   почему    и     зовут    их  ловцами
Абсолюта. Мудрость их  на  том основывается, что являются   они
коллекционерами знаний,    а   не их  потребителями.  К  ним  и
отправился  Перфорат,  не  с оружием,  но  на  галеонах, палубы
которых    прогибались от даров    великолепных; намеревался он
купить расположение     пигмелиантов   нарядами, от  позитронов
кипящими, нейтроновым  дождем   пронизанными; вез он  им  также
атомы   золота в четыре  кулака величиной  и  бутыли, в которых
колыхались редчайшие  ионосферы. Но презрели  пигмелианты  даже
пустоту   благородную,       расшитую     звездными   спектрами
прекраснейшими;   тщетно   Перфорат    им   и  Токусом   своим,
разгневавшись,    грозил,     что,  мол,   натравит    на   них
электрычащего.  Дали они ему,  наконец,  проводника, но был тот
проводник спрутом миллиардоруким и все направления сразу всегда
показывал. Прогнал его   Перфорат   и пустил Токуса  по   следу
бледнотников, но оказалось,  что  это был ложный след,  ибо тем
путем   комета  калиевая  проходила,  простодушный   же   Токус
перепутал    калий  с   кальцием,   который   в  состав костяка
бледнотников входит.  Оттого ошибка произошла.  Долго  слонялся
Перфорат среди  солнц, все более   темных, ибо в  очень  старую
окрестность  вселенной попал. Шел  он сквозь анфилады пурпурных
гигантов, пока  не увидел,  что его  корабль  вместе  со свитой
звезд молчащих в спиральном зеркале  отражается, удивился и  на
всякий случай взял в руки гасильник Суперновых, который купил у
пигмелиантов,    чтоб  от чрезмерного    зноя  на  Млечном Пути
уберечься; не   знал он,  на   что  смотрит,   а был то    узел
пространства,   его   факториал     теснейший,   даже  тамошним
моноастеритам неизвестный: говорят они об этом  лишь одно - кто
туда попадет, уж   обратно не вернется.  Доныне неизвестно, что
сталось с Матрицием в этой  звездной мельнице; Токус его верный
один домой примчался, тихонько воя  в пустоту, и сапфировые его
глазищи   таким страхом налились, что    никто   в них не   мог
заглянуть  без содрогания.  И ни  корабля,  ни гасильников,  ни
Матриция никто с тех пор не видел.
     Последний, Эрг Самовозбудитель, тоже в одиночку собрался в
путь. Год  и шесть недель его  не было. Вернувшись, рассказывал
он о странах, никому   не известных. Рассказывал Эрг о  планете
прозрачного  льда  - Аберриции,   которая, как  алмазная линза,
картину   всего космоса в себе    заключает; там он и зарисовал
пути,    к стране бледнотников  ведущие.  Толковал  он о стране
вечного  молчания,  Семинарии  Криотрической,   где видел  лишь
ореолы   звезд,  отраженные в  нависающих  глыбах  глетчеров; о
королевстве разжиженных мармелоидов, которые выделывают из лавы
кипящие   безделушки;  об  электропневматиках,   которые  умеют
заклинать  разум  в  парах  метана,  в озоне,  в хлоре,  в дыме
вулканов  и  все бьются  над  тем,  как   мыслящий гений в  газ
вделать.    Рассказал Эрг,   что для   того,   чтоб до   страны
бледнотников   добраться,  пришлось ему высадить  двери солнца,
Головой Медузы именуемого, и,  сняв их с хроматических  петель,
пробежал он сквозь  внутренность  звезды, сквозь сплошные  ряды
огней,  лиловых и  голубовато-белых,  и от  жара  на нем  броня
коробилась.   Рассказал,  как  тридцать  дней  силился отгадать
слово,   которым     приводится     в  действие      катапульта
астропроциановая,  ибо лишь через  ее посредство  можно войти в
холодный ад трясущихся  существ.  И как  он  очутился, наконец,
среди  них, а они поймать  его  силились в ловушки клейкие; как
обманывали   его, показывая   уродливые    звезды, но то   было
ложнонебо, ибо настоящее небо они от него хитростью скрыли; как
пытками добивались от него, каков его алгоритм,  а когда он все
выдержал,  заманили  его в  засаду  и прихлопнули  магнетитовой
скалой, а он в этой скале немедленно размножился в бесчисленное
количество Эргов  Самовозбудителей, крышку  железную поднял, на
поверхность вышел и  строгий суд над  бледнотниками чинил целый
месяц и еще пять дней. И последним усилием  бросили они на него
чудища на  гусеницах, но и  это не  помогло,  ибо, неутомимый в
ярости воинственной, резал он их, колол  и рубил, и они сдались
и бросили к его  ногам подлеца-ключевладельца; Эрг же ему башку
мерзкую   отсек,   и   выпотрошил,  и   нашел   в   ней камень,
трихобезоаром именуемый.   На камне же  была  вырезана надпись,
языком  бледнотников    хищным   повествующая,  где      ключик
находится. Шестьдесят   семь      солнц,   белых,  голубых    и
рубиново-красных, распорол  Эрг, прежде чем, надлежащее открыв,
ключик нашел.
     О приключениях и битвах,  которые  были на обратном  пути,
Эрг и вспоминать не хотел,  ибо тянуло его к  королевне, да и с
коронацией надо было поторопиться.
     С великой радостью  повела  его королевская  чета  в покои
дочери, которая  молчала, как  камень, погрузившись в  сон. Эрг
склонился  над ней, начал орудовать  у открытого клапана, чтото
вложил в него, покрутил, и тут же королевна, к восторгу матери,
отца  и  придворных,    открыла   глаза  и улыбнулась    своему
спасителю.  Эрг закрыл клапан,   заклеил его пластырем, чтоб не
открывался,  и сказал,  что шурупчик он  тоже   нашел, но потом
выронил во время схватки с Полихулигием Бортопоном, императором
будкопургенов. Но никто на это не обратил внимания, а жаль, ибо
убедилась  бы  королевская чета,   что    вовсе он никуда    не
отправлялся,  ибо сызмальства владел искусством подбирать ключи
к   любому  замку и    благодаря этому  смог  завести королевну
Электрину.  Так что  не испытал Эрг  на самом деле ни одного из
описанных им приключений, а  всего только переждал год  и шесть
недель, чтоб не  показалось подозрительным слишком быстрое  его
возвращение,    да и  хотел он увериться,     что никто из  его
соперников не вернется. Лишь  тогда  прибыл он ко  двору короля
Болидара,  королевну   к  жизни вернул,   повенчался  с  ней  и
царствовал    долго   и  счастливо, а   обман    его  так  и не
обнаружился.  Из чего сразу видно,  что мы правду рассказали, а
не сказку, ибо в сказках добродетель всегда побеждает.



   Станислав Лем.
   Проказы короля Балериона


     Фантастическая сказка
     Перевела с польского Ариадна Громова.
     Из жизни конструкторов Трурля и Клапауциуса.
     Изд: "Искатель" No 1 (43) 1968 год.
     OCR: Владимир Полежаев


     Не жестокостью досаждал своим подданным король Балерион  Кимберский,  а
пристрастием  к  увеселениям. И опять же ни пиров он не устраивал, ни оргиям
ночным не предавался; невинные  забавы  были  милы  сердцу  королевскому:  в
горелки, в чижика либо в стуколку готов был бы играть утра до вечера; однако
всему предпочитал Балерион игру прятки. Ежели требовалось принять какое-либо
важное  решение,  подписать  декрет  государственного значения, побеседовать
послами чужезвездными либо  дать  аудиенцию  какому-нибудь  маршалу,  король
немедля  прятался  и под страхом суровейших наказаний повелевал себя искать.
Бегали тогда  придворные  по  всему  дворцу,  заглядывали  в  башни  и  рвы,
простукивали  стены,  так  и  этак переворачивали трон, и поиски эти нередко
затягивались, ибо король каждый раз  придумывал  новые  тайники  и  укрытия.
Однажды  не дошло до объявления сугубо важной войны лишь потому, что король,
обвешавшись стекляшками и финтифлюшками, три дня висел в  главном  дворцовом
зале,  изображая  люстру,  и  посмеивался  исподтишка над отчаянной беготней
придворных.
     Тот,  кто  его  находил,  немедленно   награждался   званием   Великого
Открывателя  Королевского;  было  таких  Открывателей  при дворе уже семьсот
тридцать шесть. Ежели кто хотел  попасть  в  доверие  к  королю,  непременно
должен  был  поразить монарха какой-то новой, неизвестной ему игрой. Нелегко
это было сделать, ибо король был весьма  сведущ  в  этом  вопросе:  знал-  и
древние  игры  -- например, чет и нечет -- и новейшие, с обратной связью, на
манер кибергая; время от времени говорил он также, что все  есть  игра  либо
развлечение -- и его королевство и весь свет.
     Возмущали  эти речи, легкомысленные и неразумные, степенных королевских
советников,   а   более   всех   страдал   старейшина   дворцового   совета,
достопочтенный  Папагастер  из древнего рода Матрициев, видя, что для короля
нет ничего святого и что даже собственное высочайшее достоинство решается он
подвергать осмеянию.
     Наивысший,  однако,  ужас  охватывал  всех,  когда  король,  поддавшись
внезапному  капризу,  начинал игру в загадки-отгадки. С давних пор увлекался
он этим и еще во время своей коронации поразил великого  канцлера  вопросом:
различаются ли между собой патер и матерь, и если да, то зачем?
     Король  вскорости  уразумел, что придворные, которым задает он загадки,
не слишком тщатся их разгадывать. Отвечали они лишь  бы  ответит,  впопад  и
невпопад,  что  безмерно  Балериона  гневало. Дело лучше пошло, когда король
заявил, что назначение на придворные должности будет зависеть от результатов
отгадывания. К величайшему прискорбию, многие сановники решались  обманывать
короля,  и  тот,  хоть  и был добрым по натуре, такого поведения стерпеть не
мог. Главный маршал королевский осужден  был  на  изгнание  за  то,  что  на
аудиенциях  пользовался  шпаргалкой, укрытой под горловиной панциря; вряд ли
бы это обнаружилось, если б некий генерал, его недруг, не  доложил  об  этом
потихоньку  королю.  Так  же  и  старейшине  дворцового  совета  Папагастеру
пришлось распрощаться со своей должностью, ибо не  знал  он,  где  находится
самое темное место в мире. По прошествии некоторого времени- дворцовый совет
состоял уже из самых ловких во всем государстве разгадывателей кроссвордов и
ребусов,  а  министры и шагу не ступали без энциклопедии. Под конец достигли
придворные такой сноровки, что давали  правильные  ответы  еще  прежде,  чем
король  заканчивал  вопрос,  и  дивиться  этому  не приходилось, поскольку и
придворные  и  король  были  постоянными   подписчиками   "Правительственной
газеты",   в   которой   вместо  скучных  приказов  и  указов  публиковались
преимущественно шарады и массовые игры.
     Однако, по мере того как проходили годы,  королю  все  меньше  хотелось
раздумывать,  и  вернулся  он  поэтому  к  своему  первому и самому любимому
развлечению  --  к  игре  в  прятки.  А  однажды,  разыгравшись,   установил
совершенно  необычную награду для того, кто придумает самое лучшее укрытие в
мире. Наградой  этой  назначил  король  драгоценность  неоценимую:  коронный
бриллиант  рода  Кимберитов,  из  которого  происходил Балерион. Камня этого
дивного давно уже никто и в глаза не видел -- долгие  века  пребывал  он  за
семью замками в королевской сокровищнице.
     Надо  же  было  случиться,  что Трурль и Клапауциус во время очередного
своего путешествия наткнулись на Кимберию. Весть о королевской  причуде  как
раз  в  это  время обошла все государство: а поэтому быстро дошла и до слуха
конструкторов; услыхали они это от местных жителей на постоялом  дворе,  где
провели ночь.
     И  отправились  они  наутро  к  дворцу, чтобы сообщить что знают секрет
укрытия, равного которому нет. Жаждущих награды явилось, однако, так  много,
что  невозможно  было  сквозь  эту толпу протиснуться. Это им пришлось не по
вкусу, и вернулись они на постоялый двор,  решив  на  следующий  день  снова
попытать   счастья.  Однако  счастью  надо  хоть  чуточку  помогать;  мудрые
конструкторы об этом помнили, а посему  Трурль  каждому  стражнику,  который
хотел их задержать, а потом и придворным, чинящим препятствия, молча совал в
руку  увесистую  монету;  а ежели тот не отступал, но, напротив, возмущался,
Трурль тут
     же добавлял вторую, еще более увесистую; не прошло и пяти минут, а  они
уже очутились в тронном зале перед лицом его величества.
     Весьма  обрадовался  король,  услыхав,  что такие прославленные мудрецы
прибыли в его владения специально, чтобы одарить его сведениями об идеальном
укрытии. Не сразу удалось растолковать Балериону, что да как, но разум  его,
с  детства приученный к трудным загадкам, ухватил, наконец, в чем суть дела.
Король возгорелся энтузиазмом, сошел с трона и,  заверяя  двух  приятелей  в
неизменной своей благосклонности, сказал, что наградой он их не обойдет, при
условии,  что  тут  же  сможет испробовать тайный рецепт. Клапауциус, правду
говоря, не хотел сообщать рецепт, бормоча  сквозь  зубы,  что  следовало  бы
ранее  написать,  как  положено, договор на пергаменте, с печатью и шелковой
кистью, однако же король неотступно молил их и  клялся  всеми  святыми,  что
награда им обеспечена, -- и конструкторы сдались.
     Необходимое  устройство  было  у  Трурля в маленьком ящичке, который он
принес с собой и теперь показал королю. С игрой в прятки это изобретение  не
имело,  собственно, ничего общего, однако можно было применить его и с такой
целью. Был это карманный, портативный двусторонний обменник индивидуальности
-разумеется, с обратной связью. При его посредстве  двое  могли  по  желанию
обменяться  индивидуальностями,  что  происходило совершенно просто и весьма
быстро. На голову надевался аппарат, похожий  на  коровьи  рога.  Надо  было
приставить  рога  эти  к голове того, с кем хочешь совершить обмен, и слегка
нажать; тогда включалось устройство, генерирующее  две  противоточные  серии
молниеносных  импульсов.  По  одному  рогу ваша собственная индивидуальность
уходила в глубь чужой, а по другому -  чужая  индивидуальность  вливалась  в
вашу.   Происходила,   таким   образом,   абсолютная   разгрузка   памяти  и
одновременная загрузка чужой памяти в возникшую пустоту.
     Трурль для наглядности надел аппарат  на  голову  и  приблизил  рога  к
монаршему  челу,  объясняя,  как  следует  пользоваться  обменником,  но тут
порывистый король  так  крепко  боднул  его,  что  устройство  включилось  и
произошел моментальный обмен индивидуальностей. И совершилось это так быстро
и  так  незаметно,  что  Трурль,  до  тех  пор  экспериментов  над  собой не
производивший,  даже  не  сообразил,  что  случилось.  Клапауциус,  стоявший
поодаль,  тоже  ничего  не  заметил  и  только удивился, что Трурль внезапно
прервал  свое  объяснение,  а  продолжил  его  сам  король,  применяя  такие
выражения,  как  "потенциалы  нелинейного  субмнемонического  перехода"  или
"адиабатический  проток  индивидуальности  по  обратному   каналу".   Лекция
продолжалась,   и,  слушая  пискливый  голос  монарха,  почувствовал  вскоре
Клапауциус, что случилось нечто недоброе.
     Балерион, находившийся в  организме  Трурля,  вовсе  не  слушал  ученых
разглагольствований,  а  пошевеливал  слегка руками и ногами, будто старался
поудобней устроиться в новом для  него  теле,  с  большим  любопытством  его
осматривая.  И вдруг Трурль, облаченный в длинный плащ королевский, взмахнув
рукой  при  повествовании  об   антиэнтропических   критических   переходах,
почувствовал,  будто  ему  мешает  нечто.  Он  глянул  на собственную руку и
остолбенел, увидев, что держит в  ней  скипетр.  Не  успел  Трурль  и  слова
вымолвить, как король рассмеялся радостно и выбежал из тронного зала. Трурль
устремился за ним, но запутался в пурпурном монаршем одеянии и растянулся во
весь  рост  на  полу,  а  на грохот этот сбежались придворные. Бросились они
сперва  на  Клапауциуса,  думая,  что  он  угрожает  его  величеству.   Пока
коронованный   Трурль  поднялся,  пока  объяснял,  что  ничего  ему  плохого
Клапауциус не сделал, Балериона уж и след простыл. Тщетно пытался  Трурль  в
королевской мантии бежать за ним, придворные того не допустили. Отбивался он
от  них и кричал, что никакой он не король и что произошла пересадка. Они же
решили, что чрезмерное увлечение головоломками, несомненно, повредило  разум
властителя,  посему  почтительно,  но  непреклонно увели его в спальню, хоть
орал он и изо всех сил упирался, и послали за лекарями.
     Клапауциуса же стражники вытолкнули на улицу, и он побрел к  постоялому
двору,  не  без  тревоги  размышляя  об  осложнениях, которые могут из всего
происшедшего возникнуть.
     "Разумеется, -- думал он, -- если б это я был на месте Трурля,  то  при
свойственном  мне спокойствии духа мигом навел бы порядок. Не скандалил бы я
и не кричал о пересадке -- ведь  это  неминуемо  вызовет  мысль  о  душевной
болезни,  --  а потребовал бы, используя свое новое, королевское тело, чтобы
поймали мнимого Трурля, сиречь Балериона, который бегает себе теперь  где-то
по  городу.  А  заодно повелел бы, чтобы другой конструктор остался при моей
королевской персоне в качестве тайного советника. Но этот абсолютный кретин,
-- так назвал он невольно про себя Трурля-короля, -- распустил нервы; ничего
не поделаешь, придется применить мой стратегический талант,  иначе  все  это
добром не кончится..."
     Затем постарался Клапауциус вспомнить все, что ему известно о свойствах
обменника  индивидуальности,  а  знал  он об этом немало. Наиболее важным, а
вместе  с  тем  и  наиболее  опасным  счел  он  то   свойство,   о   котором
легкомысленный  Балерион, злоупотребляющий где-то телом Трурля, и понятия не
имел. Если бы  он  упал  и  при  этом  рогами  боднул  какой-нибудь  предмет
материальный,  но  неживой,  его  индивидуальность  немедля  вошла бы в этот
предмет, а поскольку неживые вещи индивидуальности не имеют и ничего  взамен
со  своей  стороны  дать  не  могут,  тело  Трурля  стало  бы  трупом, а дух
королевский, замкнутый в камень либо в фонарный  столб,  навеки  остался  бы
там.
     В тревоге ускорил Клапауциус шаги и невдалеке от постоялого двора узнал
от оживленно  беседующих  горожан,  что его товарищ выскочил из королевского
дворца, будто за ним черти гнались, и, стремглав сбегая по длинной и  крутой
лестнице,  ведущей  в  порт,  упал  и  сломал ногу, что привело его в ярость
прямо-таки необычайную; лежа, начал он орать, что, мол,  перед  ними  король
Балерион  собственной  персоной  и  требует  он придворных врачей, носилок с
пуховыми подушками и освежающих ароматов. И стоявшие вокруг смеялись над его
безумием, а он ползал по мостовой, ругался на чем свет стоит и раздирал свои
одежды. Некий прохожий, добросердечный, видно, человек, склонился над ним  и
хотел  помочь  ему  подняться.  Тогда  лежащий сорвал с головы шапку, из-под
которой, как уверяли лично видевшие эту сцену, показались дьявольские  рога.
Рогами  этими  он  боднул  доброго  самаритянина  в лоб, вслед за чем пал на
землю, издавая слабые стоны, а тот, кого он боднул, сразу изменился,  "будто
сам  дьявол  в  него  вступил",  и, прыгая, приплясывая, расталкивая всех по
пути, во весь дух помчался вниз по лестнице, к порту.
     Клапауциусу прямо-таки дурно сделалось, когда он все это  услыхал,  ибо
понял  он,  что  Балерион,  попортив  тело  Трурля,  которое так недолго ему
служило, пересел в тело какого-то неизвестного прохожего. "Ну, вот теперь-то
начнется! -- подумал он с  ужасом.  --  И  как  я  теперь  найду  Балериона,
спрятанного в новом и незнакомом теле? Где его искать?" Пробовал он выведать
у  горожан,  кто  был  прохожий, так добросердечно отнесшийся к поверженному
лже-Трурлю, а также куда девались рога; но никто  не  знал  этого  человека,
видели  только, что одежда на нем была моряцкая и чужеземная, словно приплыл
он на корабле из дальних стран. О рогах же никто и вовсе не  ведал.  Но  тут
отозвался  один  нищий и сказал Клапауциусу, что добросердечный моряк сорвал
рога с головы у лежащего весьма поспешно -- никто другой этого и заметить не
успел.
     Похоже было  на  то,  что  обменник  по-прежнему  у  Балериона  и  цепь
головоломных   пересадок   из  тела  в  тело  может  продолжаться.  Особенно
перепугало Клапауциуса известие о  том,  что  Балерион  находился  сейчас  в
каком-то  моряке-чужеземце.  "Вот  те  на!  --  подумал  он. -- Моряк, а это
значит, что ему вскоре отплывать. Если он вовремя не явится на корабль (а он
наверняка не явится, ведь Балерион понятия не имеет, с какого  корабля  этот
моряк!),  капитан  обратится  к  портовой  полиции,  а та схватит моряка как
беглеца, и король Балерион мигом окажется в подземельях тюрьмы! А если он  с
отчаянья  хоть  раз  боднет стену темницы рогами, то есть аппаратом... ужас,
ужас и еще раз ужас!"
     И  хоть  поистине  ничтожными  были  шансы  найти  моряка,  в  которого
перебрался  Балерион, Клапауциус немедля отправился н порт. Счастье, однако,
ему сопутствовало, ибо еще издалека увидел он большую толпу.  Сразу  почуяв,
чем  тут  пахнет, Клапауциус вмешался в эту толпу и из разговоров понял, что
случилось нечто весьма похожее  на  то,  чего  он  опасался.  Не  далее  как
несколько  минут  тому  назад  некий  достопочтенный арматор, владелец целой
торговой флотилии, приметил  здесь  своего  матроса,  человека  на  редкость
добропорядочного.  Однако же теперь матрос осыпал прохожих бранными словами;
тем, которые предостерегали его и  советовали,  чтобы  шел  он  восвояси  да
полиции  остерегался,  заносчиво  в  ответ  выкрикивал,  что  он  сам-де кем
захочет, тем и будет, хотя  бы  и  всей  полицией  зараз.  Возмущенный  этим
зрелищем  арматор  обратился  к  матросу с увещанием, но тот немедля схватил
валявшуюся тут же немалой величины палку и обломал ее о туловище  почтенного
арматора.  Тут  появился  полицейский отряд, в порту патрулировавший, -- ибо
драки тут всегда нередки, -- и получилось так, что  во  главе  его  шел  сам
комендант участка. И поскольку матрос упорствовал в строптивом непослушании,
комендант   велел   его   немедля  схватить.  Когда  же  приступили  к  нему
полицейские, бросился матрос как бешеный на самого коменданта и  боднул  его
головой, из которой нечто наподобие рогов торчало. В тот же миг матрос будто
чудом  переменился -- начал он кричать во весь голос, что он-де полицейский,
да не простой, а начальник портового участка; комендант же, -выслушав этакие
бредни,  не  разгневался,  но  неведомо  почему  засмеялся,  словно   весьма
развеселившись,  и приказал своим подчиненным, чтобы они кулаков да палок не
жалели и побыстрее препроводили скандалиста в каземат.
     Итак, Балерион менее  чем  за  час  трижды  уже  сменил  телесное  свое
местопребывание и находился в теле коменданта, тот же ни за что ни про что в
подземной  темнице  сидел.  Вздохнул  Клапауциус  и  направился  прямиком  в
участок, каковой находился в каменном  здании  на  набережной.  По  счастью,
никто  его  не  задержал, и вошел Клапауциус внутрь, заглядывая поочередно в
пустые комнаты, пока не увидел перед собой до зубов  вооруженного  исполина,
восседавшего   в  тесноватом  для  него  мундире;  сурово  посмотрел  он  на
конструктора и так угрожающе  пошевелился,  будто  за  двери  его  собирался
вышвырнуть. Но в следующий момент рослый сей индивидуум, которого Клапауциус
впервые  в  жизни  видел,  подмигнул  ему  внезапно  и  расхохотался, причем
физиономия его, к смеху не приученная, поразительно изменилась. Голос у него
был басистый, явно полицейского тембра, однако  улыбка  его  и  подмигивание
незамедлительно  напомнили  Клапауциусу короля Балериона, ибо король это был
перед ним, король встал из-за стола, в чужом, правда, теле!
     -- Я тебя сразу узнал, -- сказал Балерион-комендант. -- Это ведь ты был
во дворце со своим коллегой, который мне аппарат дал, верно? Ну, не отличное
ли теперь у меня укрытие? Ха! Да весь дворцовый совет хоть из кожи вон лезть
будет, нипочем не додумается, куда я спрятался! Превосходная  это  штука  --
быть вот таким важным здоровенным полицейским! Глянь-ка!
     И, сказав это, он трахнул могучей, истинно полицейской лапищей по столу
-- доска  даже  треснула,  да и в кулаке что-то хрустнуло. Поморщился слегка
Балерион, но, растирая руку, добавил:
     -- Ох, что-то у меня там лопнуло, да это неважно -- в случае надобности
пересяду я, может, в тебя. А?
     Клапауциус невольно к двери попятился, комендант, однако, загородил ему
путь исполинской своей тушей и продолжал:
     -- Я, собственно, тебе, милуша, зла не желаю, но ты можешь наделать мне
хлопот, поскольку знаешь мой секрет. А потому думаю я, что лучше  всего  для
меня  будет, если засажу я тебя в кутузку. Да, так будет лучше всего! -- Тут
он отвратительно захохотал. -- Таким образом, когда я во всех  смыслах  уйду
из  полиции, никто уже, в том числе и ты, не будет знать, в ком я спрятался.
Ха-ха!
     -- Однако же, ваше величество, -- проговорил Клапауциус с нажимом, хоть
и понизив голос, -- вы подвергаете  свою  жизнь  опасности,  ибо  не  знаете
многочисленных  секретов  этого  устройства.  Вы  можете  погибнуть,  можете
оказаться в теле смертельно больного человека или же преступника...
     -- Э! -- ответил король. -- Это меня не пугает. Я,  мой  милый,  сказал
себе,  что  должен  помнить  лишь  об  одном: при каждой пересадке надо рога
забрать!
     Говоря это, он потянулся рукой к столу и  показал  аппарат,  лежащий  в
ящике.
     -- Каждый  раз,  --  продолжал  он, -- должен я это схватить, сорвать с
головы того, кем я был, и взять с собой, тогда мне нечего бояться!
     Пытался Клапауциус убедить его, чтоб  оставил  он  мысль  о  дальнейших
телесных  переменах,  но  тщетно: король лишь посмеивался в ответ. Под конец
сказал Балерион, явно развеселившись:
     -- О том, чтобы я во дворец вернулся, и говорить нечего! Уж если хочешь
знать, то вижу я перед собой длинное странствие  по  телам  моих  подданных,
что,  кстати сказать, согласуется с моей демократически настроенной натурой.
А в завершение, вроде как  на  десерт,  оставлю  я  себе  вхождение  в  тело
какой-нибудь пленительной девы -- это ведь наверняка будет ощущение безмерно
поучительное, ха-ха!
     Говоря  это,  открыл  он  дверь  одним рывком могучей лапищи и гаркнул,
вызывая своих подчиненных. Видя, что если не совершить нечто  отчаянное,  то
попадешь в каземат, схватил Клапауциус чернильницу со стола, плеснул чернила
в  лицо  королю,  а сам, пользуясь временной слепотой своего преследователя,
выпрыгнул в окно. К счастью, было это невысоко, а к тому же никаких прохожих
поблизости не оказалось, так что удалось ему, мчась во весь  дух,  добраться
до многолюдной площади и затеряться в толпе, прежде чем полицейские, которых
король  последними  словами  обзывал,  начали  выбегать из участка на улицу,
одергивая мундиры и грозно бряцая оружием.
     Клапауциус,  отдаляясь  от  порта,   предался   размышлениям   поистине
невеселым. "Лучше всего было бы, -- думал он, -- предоставить этого мерзкого
Балериона  его судьбе да отправиться в больницу, где пребывает тело Трурля с
душой этого честного матроса; если это тело попадет во дворец, приятель  мой
снова может стать самим собой -- и духовно и телесно. Правда, появится тогда
новый  король  с  матросским  естеством  --  но  провались он пропадом, этот
весельчак Балерион!"
     План этот был неплох, однако для его  осуществления  не  хватало  одной
вещи,  хоть  и  небольшой,  но весьма важной, -- обменника с рогами, который
находился ведь в ящике комендантского стола. Поразмыслил было Клапауциус, не
удастся ли ему построить второй такой аппарат, но для этого не  хватало  как
материала и инструментов, так и времени.
     "Ну,  тогда,  может,  так  надо  сделать... -- рассуждал Клапауциус. --
Пойти к Трурлю-королю; он, надо полагать, уже пришел в  себя  и.  сообразил,
что  надо  делать;  скажу  ему,  чтобы повелел он солдатам окружить портовый
полицейский участок, таким образом попадет в наши  руки  аппарат,  и  Трурль
сможет вернуться в собственное тело!"
     Однако  его  даже  и  не  впустили во дворец, когда он туда направился.
Король, сказали ему в караульне дворцовой, спит крепко благодаря  тому,  что
лекари  применили  средства электронного успокоения и подкрепления; сон этот
продлится не менее сорока восьми часов.
     "Этого только не хватало!" -- в отчаянии подумал Клапауциус и  пошел  в
больницу,  где  пребывало  Трурлево  тело,  ибо опасался, чтобы, выписавшись
досрочно, не исчезло оно в лабиринтах большого города. Представился  он  там
как родич потерпевшего - имя матроса ему удалось вычитать в истории болезни.
Узнал Клапауциус, что ничего серьезного с матросом не случилось, нога у него
была  не  сломана,  а  лишь вывихнута, однако же несколько дней не сможет он
покинуть больничной постели. Видеться с матросом Клапауциус, разумеется,  не
стремился,  поскольку  имело  бы это лишь одно последствие: обнаружилось бы,
что они с потерпевшим вовсе не знакомы.
     Удостоверившись в том,  что  тело  Трурля  не  сбежит  внезапно,  вышел
Клапауциус   из   больницы  и  начал  блуждать  по  улицам,  погрузившись  в
напряженные размышления. И не заметил он, как в этих блужданиях  приблизился
к  порту,  а  тут  увидал, что кругом так и толкутся полицейские и испытующе
заглядывают в лицо каждому прохожему, сверяя черты его  облика  с  тем,  что
записано у них в служебных блокнотах. Сразу понял Клапауциус, что это штучки
Балериона, который настойчиво разыскивает его. В тот же миг обратился к нему
ближайший  караульный;  дорога  к  отступлению была отрезана, ибо из-за угла
вышли еще два  стражника.  Тогда  с  совершенным  спокойствием  сам  отдался
Клапауциус  в руки полицейских и сказал, что одного лишь добивается -- чтобы
привели  его  к  своему  начальнику,  поскольку  должен  он   немедля   дать
чрезвычайно важные показания о некоем ужасном злодеянии. Тут же его окружили
и кандалы надели, но, на счастье, не сковали обеих рук, а лишь его десницу к
шуйце стражника приторочили.
     В    участке   полицейском   Балерион-комендант   встретил   скованного
Клапауциуса, удовлетворенно ворча и злорадно подмигивая маленькими глазками,
конструктор же еще с порога возопил, всячески стараясь изменить свою речь на
чужеземный манер:
     -- Господина начальника! Ваша благородия полицейская! Моя хватать,  что
я  Клапауциус,  но нет, моя не знать никакая Клапауциус! Но, может быть, это
такая нехорошая, она боднуть-пихнуть моя рогами на улице,  и  моя-твоя  чудо
быть,  наша-ваша  и  моя  терять  телесность,  и теперь душевность от моя, а
телесность  быть  от  не  моя,  моя  не  знать  как,  но  та  рогач  убежать
быстро-быстро! Ваша великая полицейскость! Спасите!
     И  с  этими  словами пал хитрый Клапауциус на колени, гремя кандалами и
болтая быстро и неустанно на том же ломаном языке. Балерион же, в мундире  с
эполетами  за столом стоя, слушал и моргал, слегка ошеломленный; вглядывался
он в коленопреклоненного, и видно  было,  что  уж  почти  поверил  ему,  ибо
Клапауциус  по дороге к участку вдавливал пальцы свободной левой руки в лоб,
чтобы получились  там  две  вмятины,  подобные  тем,  какие  оставляют  рога
аппарата.   Приказал  Балерион  расковать  Клапауциуса,  выгнал  всех  своих
подчиненных, а когда  остались  они  с  глазу  на  глаз,  велел  Клапауциусу
подробно рассказать, как было дело.
     Клапауциус  сочинил  длинную  историю о том, как он, богатый чужеземец,
лишь сегодня утром  причалил  к  пристани,  везя  на  своем  корабле  двести
сундуков  с  самыми  удивительными  в  мире  головоломками, а также тридцать
прелестных заводных девиц, и хотел он и то  и  другое  преподнести  великому
королю Балериону, ибо был это дар от императора Труболюда, который тем самым
желал  выразить  династии  Кимберской  дистанционное свое почтение; и как по
прибытии сошел он с  корабля,  дабы  хоть  ноги  размять  после  длительного
странствия, и прохаживался преспокойно по набережной, когда некий субъект, с
виду  вот  именно  такой, -- тут показал Клапауциус на свое туловище, -- уже
тем возбудивший его подозрение, что так алчно глазел на великолепное одеяние
чужеземное, внезапно ринулся на него с разгона, будто обезумел и хотел  его,
страхом  объятого,  навылет пробежать, однако же лишь сорвал с головы шапку,
боднул его сильно рогами, и свершилось тогда непонятное чудо обмена душ.
     Заметить тут надлежит, что  Клапауциус  немало  страсти  вложил  в  сие
повествование,  стремясь придать ему как можно более правдоподобия. Подробно
рассказывал он о своем утраченном теле, а притом весьма презрительно и  едко
отзывался  о  том,  в  коем  сейчас  пребывал;  он  даже оплеухи себе самому
закатывал и плевал то на живот, то на ноги; не менее  подробно  описывал  он
сокровища,  им  привезенные,  а  в  особенности -- девиц заводных; говорил о
своей семье, оставленной в краю родном, о любимом сыне-машине, о мопсе своем
электронном, об одной из  трехсот  своих  жен,  которая  умеет  такие  соусы
готовить  на  сочных  ионах,  что и сам император Труболюд подобных не едал;
доверил он также коменданту полиции самый большой свой секрет, а именно, что
условился он с капитаном корабля, чтобы тот отдал сокровища любому,  кто  на
палубе появится и тайное слово произнесет.
     Алчно выслушивал Балерион-комендант бессвязное его повествование, ибо и
вправду все это казалось ему логичным: Клапауциус хотел, видимо, укрыться от
полиции и совершил это, перенесясь в тело чужеземца, которого избрал потому,
что муж  сей  облачен  был в великолепные одежды, а значит, наверняка богат;
благодаря такой пересадке возможно  было  обзавестись  немалыми  средствами.
Видно  было,  что  различные мысли Балериона одолевают. Всячески старался он
выпытать тайное слово от  лжечужеземца,  который,  впрочем,  не  очень  тому
противился  и,  наконец,  шепнул  ему  на  ухо это слово, а звучало оно так:
"Ныртек". Теперь уже видел конструктор,  что  привел  Балериона  туда,  куда
нужно, ибо Балерион, на головоломках помешанный, не желал, чтобы преподнесли
их королю, поскольку сам он сейчас королем не был.
     Сидели  они  теперь  молча, и видно было, что какой-то план созревает в
голове  Балерионовой.  Начал  он  кротко  и  тихо  выспрашивать  у   мнимого
чужеземца,  где  стоит  его  корабль,  как  на  него  попасть  и  так далее.
Клапауциус отвечал, на алчность Балериона рассчитывая, и не ошибся, ибо  тот
внезапно  поднялся,  заявил,  что  должен  проверить  его  слова, и вышел из
кабинета, тщательно замкнув двери.  Услыхал  также  мнимый  чужеземец,  что,
наученный  недавним  опытом,  Балерион  поставил  на  пост под окном комнаты
вооруженного стражника.
     Знал, разумеется, Клапауциус, что корыстолюбец вернется ни с  чем,  ибо
ни корабля такого, ни сундуков с головоломками, ни заводных девиц и в помине
не  было.  Однако  на  этом  его  план  основывался. Едва закрылись двери за
королем, подбежал Клапауциус к столу, достал из  ящика  аппарат  и  поскорее
нацепил  его  на  голову,  а  потом преспокойно стал дожидаться Балериона. В
скором времени услыхал он грохот шагов и извергаемые сквозь зубы  проклятия,
потом  заскрежетал  ключ  в заимке, и ввалился в комнату комендант, с порога
еще выкрикивая:
     -- Мерзавец, где корабль, где сокровище, где головоломки?!
     Однако больше он ничего не  успел  вымолвить,  потому  что  Клапауциус,
притаившийся  за дверью, прыгнул на него, как взбесившийся козел, боднул его
в лоб, и, прежде чем успел Балерион как следует расположиться в новом  теле,
Клапауциус-комендант  во  весь  голос  заорал,  вызывая полицейских, и велел
заковать короля, тут же в каземат отправить да стеречь хорошенько. Ополоумев
от неожиданности, Балерион в новом  теле  понял,  наконец  как  позорно  его
провели;  уразумев, что все время имел дел с ловким Клапауциусом, а никакого
чужеземца  и  не  существовало,   разразился   он   в   темнице   ужасающими
ругательствами и угрозами, но тщетно -- не было уже у него аппарата,
     Клапауциус  же  хоть  временно  и утратил свое хорошо знакомое тело, но
зато получил обменник индивидуальности, чего и добивался. Так что  облачился
он побыстрее в парадный мундир и отправился прямиком в королевский дворец.
     Король  по-прежнему  спал,  однако  же  Клапауциус в качеств коменданта
полиции заявил, что необходимо ему хоть на десять  секунд  повидать  короля,
поскольку речь идет о деле величайшего значения, об интересах государства, и
всякого  такого  наговорил,  что  придворные  перепугались и допустили его к
спящему. Хорошо зная привычки и причуды  Трурля,  Клапауциус  пощекотал  ему
пятку,  Трурль подпрыгнул и немедленно пробудился, потому что щекотки боялся
сверх меры. Он быстро пришел  в  себя  и  удивленно  глядел  на  незнакомого
исполина  в  полицейском  мундире,  но  тот,  склонившись,  сунул голову под
балдахин кровати и шепнул:
     -- Трурль, это я, Клапауциус, мне пришлось  пересесть  в  полицейского,
иначе я не добрался бы до тебя, а к тому же у меня и аппарат при себе...
     Рассказал  ему  тут  Клапауциус  о  своей  хитрой  проделке,  и Трурль,
чрезвычайно  обрадованный,  немедля  встал  и  заявил,  что  чувствует  себя
отменно. А когда обрядили его в пурпур, воссел он со скипетром и державой на
троне,  дабы отдать многочисленные приказания. Велел он попервоначалу, чтобы
привезли ему из больницы его  собственное  тело  с  ногой,  которую  свихнул
Балерион  на  портовой  лестнице;  когда  же сделали это, наказал он лекарям
придворным, дабы пострадавшего немедля величайшей заботой и опекой окружили.
Посоветовавшись затем с  комендантом  полиции,  сиречь  Клапауциусом,  решил
действовать во имя восстановления всеобщего равновесия и подлинного порядка.
     Нелегко  это было совершить, ибо история безмерно запуталась. Однако же
конструкторы не имели намерения вернуть  все  души  в  прежние  их  телесные
оболочки.  Ранее  всего,  со всевозможной быстротой следовало так поступить,
дабы Трурль и телесно стал Трурлем, равно как  Клапауциус  --  Клапауциусом.
Повелел  поэтому  Трурль привести пред лицо свое скованного Балериона в теле
коллеги, прямо из полицейского каземата. Совершили тут же первую  пересадку,
Клапауциус снова стал собой, а королю в теле экс-коменданта полиции пришлось
выслушать немало весьма для него неприятного, после чего отправился он опять
в каземат, на этот раз -- королевский; официально же объявили, что впал он в
немилость вследствие неспособности к решению ребусов.
     Назавтра  тело  Трурля до такой степени уже выздоровело, что можно было
отважиться на пересадку. Одна лишь проблема оставалась нерешенной. А  именно
-- неловко  все  же  было  покинуть  эту  страну,  должным образом не уладив
вопроса о престолонаследии. Ибо о том, чтобы извлечь Балериона  из  оболочки
полицейской и снова на престол его усадить, конструкторы и думать не желали.
Решили они поэтому рассказать обо всем тому честному матросу, который в теле
Трурлевом  обретался,  взяв с него великую клятву, что сохранит он молчание.
Увидев же, как много содержится разума в этой простой душе,  сочли  они  его
достойным  властвовать, и после пересадки Трурль стал самим собой, матрос же
-- королем.
     Еще ранее повелел Трурль доставить во дворец большие часы  с  кукушкой,
каковые  заприметил  Клапауциус  в  антикварном  магазине,  когда  бродил по
городу. И пересадили разум короля Балериона в  тело  кукушечье,  а  кукушкин
разум -- в тело полицейского; тем самым восторжествовала справедливость, ибо
королю  с той поры пришлось добросовестно трудиться и аккуратным кукованьем,
к которому принуждали его в соответствующее время уколы часовых  шестеренок,
должен  он  был  весь  остаток  жизни, вися на стене тронного зала, искупать
безрассудные свои забавы и покушение на здоровье конструкторов. Комендант же
вернулся на свою прежнюю работу и отлично с ней справлялся, ибо  кукушечьего
разума оказалось для этого вполне достаточно.
     Когда  же  это  произошло,  друзья, попрощавшись поскорее с венценосным
матросом, взяли пожитки свои на постоялом дворе и, отряхнув с башмаков  прах
этого не слишком гостеприимного королевства, двинулись в обратный путь.
     Присовокупить  следует, что последним деянием Трурля в теле королевском
было  посещение  дворцовой   сокровищницы,   откуда   забрал   он   коронную
драгоценность  рода Кимберского, поскольку награда эта по справедливости ему
полагалась как изобретателю неоценимого укрытия.



   Станислав Лем.
   Два молодых человека



 Перевод с польского: Ариадна Громова
 Сканирование и проверка: Несененко Алексей tsw@inel.ru  31.01.1999


                     Перевод с польского Ариадны ГРОМОВОЙ

    Белый дом над ущельем казался пустым.
    Солнце уже не жгло, грузное, красное, оно висело средь
облаков, маленьких золотых пожарищ, остывающих до
красноватого накала, а небо от края до края наливалось
бледной зеленью такого неземного оттенка, что когда утихал
ветер, то казалось мгновение это перейдет в вечность.
    Если бы кто-нибудь стоял в комнате у открытого окна, он
видел бы скалы ущелья в их мертвой борьбе с эрозией, которая
миллионами бурь и зим терпеливо прощупывает слабые места,
способные рассыпаться щебнем и то романтически, то
насмешливо превращает упрямые горные вершины в развалины
башен или в искалеченные статуи. Но там никто не стоял;
солнце покидало дом, каждую комнату порознь, и словно
напоследок заново открывало все, что там находилось^ вещи
внезапно озарялись и в этом фантастическом отсвете казались
предназначенными для целей, о которых никто еще не грезил.
Сумрак смягчал резкие грани скал, открывая в них сходство со
сфинксами или грифами превращал бесформенные провалы в
глаза, оживленные взглядом, и эта неуловимая спокойная
работа с каменными декорациями создавала все новые эффекты -
хоть эффекты эти и становились все более иллюзорными, ибо
сумрак постепенно отнимал цвета у земли, щедро заливая
глубины фиолетовой чернью, а небо -- светлой зеленью. Весь
свет словно возвращался на небеса, и застывшие косогоры
облаков отнимали остатки сияния у солнца, перечеркнутого
черной линией горизонта. Дом снова становился белым - это
была призрачная, зыбкая белизна ночного снега; последний
отблеск солнца долго таял на небосклоне.
    Внутри дома было еще не совсем темно; какой-то
фотоэлемент, не вполне уверенный, настала ли пора, включил
освещение, но это нарушало голубую гармонию вечера, и
освещение немедленно погасло. Но и за этот миг можно было
увидеть, что дом не безлюден. Его обитатель лежал на
гамаке, запрокинув голову, на волосах у него была
металлическая сеточка, плотно прилегающая к черепу, руки он
по-детски прижимал к груди, будто держал в них нечто
невидимое и драгоценное; он учащенно дышал, и его глазные
яблоки поворачивались под напряженно сомкнутыми веками. От
металлического щитка сетки плыли гибкие кабели,
подсоединенные к аппарату, который стоял на трехногом
столике, тяжелый, словно выкованный из шероховатого серебра.
Там медленно вращались четыре барабана в такт зеленовато
мигающему катодному мотыльку, который, по мере того как
сгущалась тьма, из бледно-зеленого призрачного мерцания
превращался в источник света, четким контуром обводящего
лицо человека.
    Но человек ничего об этом не знал - он давно уже был в
ночи. Микрокристаллики, зафиксированные в ферромагнитных
лентах, посылали по свободно свисающим кабелям в глубину его
мозга волны импульсов, и импульсы эти рождали образы,
воспринимаемые всеми чувствами. Для него не существовало ни
темного дома, ни вечера над ущельем, он сидел в прозрачной
головке ракеты, мчавшейся меж звездами к звездам, и, со всех
сторон охваченный небом, смотрел в галактическую ночь,
которая никогда и нигде не кончается. Корабль летел почти
со световой скоростью, поэтому многие звезды возникали в
кольцах кровавого свечения, и обычно невидимые туманности
обозначались мрачным мерцанием. Полет ракеты не нарушал
неподвижности небосвода, но менял его цвета, звездное
скопление впереди разгоралось все более призрачной
голубизной, другое же, оставшееся за кормой, багровело, а те
созвездия, что находились прямо перед кораблем, постепенно
исчезали, будто растворяясь в черноте; два круга ослепшего
беззвездного неба - это была и цель путешествия, видимая
лишь в ультрафиолетовых лучах, и солнечная система,
оставшаяся за выхлопами пламени, невидимая теперь и в
инфракрасной части спектра.
    Человек улыбался, ибо корабль был старый, и поэтому его
наполнял шорох механических крыс, которые пробуждаются к
жизни лишь в случае необходимости - когда неплотно
закрываются вентили, когда индикаторы на щите реактора
обнаруживают радиоактивную течь или микроскопическую потерю
воздуха. Он сидел неподвижно, утонув в своем кресле,
неестественно громадном, словно трон, а бдительные
четвероногие сновали по палубам, шаркали в холодных втулках
опустевших резервуаров, шуршали в кормовых переходах, где
воздух жутко мерцал от вторичного излучения, добирались до
темного нейтринного сердца реактора, где живое существо не
продержалось бы и секунды. Беззвучные радиосигналы
рассылали их по самым дальним закоулкам - там крысы что-то
подтягивали, там - уплотняли, и корабль был весь пронизан
шелестом их вездесущей беготни, они неустанно семенили по
извилинам переходов, держа наготове щупальца - инструменты.
    Человек, по горло погруженный в пенистое пилотское
кресло, обмотанный, как мумия спиралями амортизации,
опутанные тончайшей сетью золотых электродов, следящих за
каждой каплей крови в его теле лежал с закрытыми глазами,
перед которыми мерцал звездный мрак, и улыбался - потому что
полет должен был тянуться еще долго, потому что он
чувствовал, напрягая внимание, длинный китообразный корпус
корабля, который вырисовывала перед его слухом, будто
выцарапывая контуры на черном стекле, беготня электронных
созданий. Никак иначе он не мог бы увидеть весь корабль
целиком, вокруг не было ничего, кроме неба - черноты,
набухшей сгустками инфракрасной и ультрафиолетовой пыли,
кроме той предвечной бездны, к которой он стремился.
    А в то же самое время другой человек летел - но уже
вправду - в нескольких парсеках над плоскостью Галактики.
Пространство штурмовало немыми магнитными бурями
бронированную оболочку корабля, она уже не была такой
гладкой, такой незапятнанно чистой, как давным-давно, когда
корабль стартовал, стоя на колонне вспененного огня.
Металл, самый прочный и стойкий из всех возможных, медленно
таял под бесчисленными атаками пустоты, которая, прилипая к
непроницаемым стенкам корабля, таким земным, таким реальным,
обсасывала его отовсюду, и он испарялся, слой за слоем,
незримыми облаками атомов; но броня была толстая, созданная
на основе знаний о межзвездном пространстве, о магнетических
водопадах, о водоворотах и рифах величайшего из всех океанов
- океана пустоты.
    Корабль молчал. Он словно умер. По многомильным его
трубопроводам мчался жидкий металл, но каждый их изгиб,
каждая излучина были взращены в теплом нутре земных
Вычислителей, были заботливо избраны из сотен тысяч
вариантов, проверены неопровержимыми расчетами, так чтобы ни
в одном их участке, ни в одном стыке не зазвучал опасный
резонанс. В силовых камерах извивались узловатые жилы
плазмы этой мякоти звезд, плазма напряженно билась в
магнитных оковах и, не касаясь зеркальных поверхностей
которые она мгновение превратила бы в газ извергалась
огненным столбом за кормой. Эти зеркала пламени, оковы
солнечного огня сосредоточивали всю мощь, порожденную
материей на грани самоуничтожения, в полосе света, которая
вылетала из корабля, словно меч, выхваченный из ножен.
    Все эти механизмы для укрощения протуберанцев имели свою
земную предысторию, они долго дозревали в пробных полетах и
умышленных катастрофах, которым сопутствовало то
спокойно-одобрительное, то испуганно-удивленное мерцание
катодных осциллографов, а большая цифровая машина,
вынужденная разыгрывать эти астронавтические трагедии,
оставалась неподвижной, и лишь тепло ее стен, ласково
греющее руки, как кафельная печь, говорило дежурному
программисту о мгновенных шквалах тока, соответствующих
векам космонавтики.
    Огненные внутренности корабля работали бесшумно. Тишина
на борту ничем не отличалась от галактической тишины.
Бронированные окна были наглухо закрыты, чтобы в них не
заглянула ни одна из звезд, багровеющих за кормой или
голубеющих впереди. Корабль мчался почти так же быстро, как
свет, и тихо, как тень, - будто он вообще не двигался, а вся
Галактика покидала его, уходя в глубину спиральными извивами
своих рукавов, пронизанных звездной пылью.
    От индикаторов оболочки, от толстых латунных крышек
счетчиков, от измерительных камер тянулись тысячи серебряных
и медных волокон, сплетались под килем, как в позвоночнике,
в плотные узлы, по которым ритмы, фазы, утечки,
перенапряжения, превращаясь в потоки сигналов, мчались к
передней части корабля, на доли секунды задерживаясь в
каждом из встречных реле.
    То, что в огнеупорном нутре кормы было звездой,
распластанной под давлением невидимых полей, в блоках
информационного кристалла становилось сложным танцем атомов,
молниеносными па балета, который разыгрывался в пространстве
величиной с мельчайшую пылинку. Впаянные в наружную броню
глаза фотоэлементов искали ведущие звезды, а вогнутые
глазницы радаров следили за метеорами. Внутри балок и
шпангоутов, распирающих закругленные стены, несли бессменную
вахту вдавленные в металл гладкие кристаллы - каждое
растяжение, каждый поворот и нажим они превращали в ток,
словно в электронный стон, которым они точно и немедленно
докладывали о том, какое напряжение испытывает громада
корабля и сколько она еще может выдержать. А золотые
мурашки электронов днем и ночью неутомимо обрисовывали своим
танцем контуры корабля. Внутри корабля всевидящий
электронный взгляд наблюдал за трубопроводами,
перегородками, насосами, и их отражения становились
пульсацией ионных облачков в полупроводниках. Так со всех
сторон корабля знаки беззвучного языка стекались к рулевой
рубке. Там, под полом, защищенным восемью слоями изоляции,
они достигали своей цели, впадая в нутро главной цифровой
машины - темного кубического мозга.
    Мерно вращались круговороты ртутной памяти, холостой
пульсацией тока свидетельствовали о своей неустанной
готовности контуры противометеоритной защиты, соседние
цифровые центры, действуя в предельной точности абсолютного
нуля, следили за каждым вздохом человека, за каждым ударом
его сердца. А в самом сердце механизма притаились, выжидая,
программы для маневра, для наведения на цель, программы для
аварий и для величайшей опасности - вместе с теми, которые
давным-давно были пущены в ход лишь на время старта, а
теперь ждали долгие годы, пока придет пора проснуться и
начать действовать уже в обратном порядке - во время
приземления. Все эти сложные, неутомимо бодрствующие
устройства можно было растереть между пальцами, словно
пыльцу бабочки, - и все же судьба человека и корабля
решалась тут, среди атомов.
    Черный электронный мозг был холоден и глух, как глыба
хрусталя, но малейшая неясность, задержка поступающих
сигналов вызывала ураган вопросов, которые мчались в самые
дальние закоулки корабля, а оттуда длинными сериями вылетали
ответы. Информация сгущалась, кристаллизовалась,
наполнялась смыслом и значимостью; в пустоте, среди
зеленоватых щитов секундомеров стремительно возникали
красные или желтые буквы важных сообщений...
    Но человек, лежащий в пилотском кресле, не читал этих
сообщений. Он сейчас ничего не знал о них. Пестрая мозаика
букв, которые заботливо сообщали ему о происшествиях в
космическом полете, бесплодно озаряла разноцветными
вспышками его спокойное лицо. Он не торопился читать
ежедневную сводку - у него в запасе были долгие годы. Его
губы чуть шевелились от медленного, спокойного дыхания,
будто он собирался улыбнуться. Голова его удобно опиралась
на спинку кресла, металлическая сетка, прижатая к волосам,
прикрывала часть лба, гибкий тонкий кабель соединял ее с
плоским аппаратом, будто высеченным из глыбы шероховатого
серебра.
    Он не знал в этот миг, что летит к звездам, - не помнил
об этом. Он сидел на краю высокого обрыва, его поношенные
парусиновые брюки были перепачканы каменной пылью, он
чувствовал, как прядь волос, взлохмаченных ветром, щекочет
ему висок, и смотрел на большое ущелье под знойным небом, на
далекие крохотные дубы, на холодную пропасть, залитую
воздухом, голубоватым и зыбким, как вода, на очертания
каменных чудищ, уходящих вдаль, к горизонту, где
многоэтажные глыбы казались песчинками Он чувствовал, как
солнечные лучи жгут непокрытую голову, как треплет ветер его
рубашку из плотного полотна, он лениво двигал ногой в
подкованном башмаке по той черте, где скала, внезапно
изламываясь, смертельным скачком слетала на километры вниз.
Излучина ущелья против того места, где он сидел, была залита
тенью, из которой выступали самые высокие вершины, похожие
на легендарных грифов или древних идолов.
    И он, так прочно прикованный к Земле, глядя на громадную
трещину ее старой коры, улыбнулся, чувствуя, как быстро
пульсирует в нем кровь.


   Станислав Лем.
   О "неопознаннных летающих объектах".


 ("О "niczidentyfikowanych objektach latajacych"):
 Przeglad techniczny-innowacje. Waszawa, 1977, N 50/51.
 "О неопознанных летающих объектах"
 Рациональное и иррациональное в современном сознании. М., ИНИОН, 1987 вып. 4.
 Пер. К. Душенко







1

     Редакция "Технического обозрения" предложила и мне высказать
свое мнение о не слишком уж  молодой  --  ведь  ей  как-никак  за
тридцать  --  загадке  НЛО.  Так  вот  независимо  от  того,  что
представляют собой  "неопознанные  летающие  объекты",  по-моему,
заниматься ими не стоит. В пользу моей  однозначно  отрицательной
точки  зрения  говорят  четыре  группы  аргументов.  Две   первые
относятся  к  нашей  земной  науке  как  институту  человеческого
познания, призванному  исследовать  любые,  в  том  числе  и  эти
объекты наблюдения. Две следующие касаются уже. самих утверждений
уфологии  ["Наука  об  НЛО" -- от английской  аббревиатуры    UFO
(unidentified flying objects -- неопознанные летающие объекты). ]
и изучаемых ею явлений. Приступая к делу, хочу отметить, что  мои
умозаключения будут носить конспективный характер.
     За  пределами   институциональной    или,    если    угодно,
ортодоксальной науки  нашего  времени  простирается  область  так
называемой паранауки, посвященной явлениям,  которым  не  нашлось
места  в  первой. Существует  несколько  разделов  паранауки;   в
качестве  примера  назову  только  два  из  них:    уфологию    и
парапсихологию,  которая  (называемая,  впрочем,   по    разному)
занимается    феноменами    сверхчувственного,    восприятия    и
воздействия. Приверженцы  паранауки  настойчиво  повторяют,  что,
игнорируя загадки типа  НЛО  или  ясновидения,  наука  тем  самым
изменяет своим основным принципам и  пренебрегает  своей  главной
обязанностью. Согласно диагнозу паранауки,  ортодоксальная  наука
ныне упрямо и догматически отстаивает ошибочные положения, будучи
глухой  и  слепой  к  неопровержимым  доказательствам  реальности
подобных загадок.
     Однако все эти упреки, назойливо повторяемые из года в  год,
-- сплошная неправда. Если ограничиться избранной нами темой,  то
есть  "неопознанными  летающими  объектами",  то   я    перечислю
исследовательские программы, выполненные  научными  центрами  ВВС
США после 1947 года (который считается  годом  первых  наблюдений
НЛО) с целью распознания природы этих явлений.  Впервые  изучение
НЛО было предпринято в рамках  так  называемой  программы  "Знак"
("Project  Sign")  еще  в  1948  году,  а  следовательно,  нельзя
сказать, что  специалисты  слишком  уж  долго  тянули  с  началом
исследований. Затем, в 1949 году, исследования  велись  в  рамках
программы  "Недоброжелательство"    ("Grudge"),    а    следующая
исследовательская программа  -  "Голубая  книга"  ("Project  Blue
Book"), осуществлявшаяся с немалой затратой сил и  средств,  была
завершена лишь в 1969 году.
     Для всех этих трех программ характерно следующее: чем больше
специалистов,  сил  и  средств  предназначалось   для    изучения
феноменов, свидетельствовавших о существовании  НЛО  (атмосферных
явлений,  мест  "посадки"  и  т.  д.),  тем  меньше    оставалось
"сомнительных" или "необъясненных" случаев и тем больше  случаев,
признанных беспредметными (когда мнимые  НЛО  оказывались  чем-то
давно известным, например метеорологическими  зондами,  звездами,
планетами, в которых наблюдатели увидели нечто  иное,  следствием
коллективных иллюзий или обмана и т. д.).  Немало  было  уфологов
(например, пресловутый Дональд  Кихоу),  которые  просто-напросто
обвиняли  ВВС  США  в  фальсификации  и   замалчивании    данных,
подтверждающих  реальность  этого  явления.  Эти  обвинения  были
возможны до тех пор, пока подчиненные  министерству  обороны  США
научные центры ВВС публиковали не всю документацию  исследований,
а только их  обобщенные  отрицательные  результаты.  В  настоящее
время,  однако,  все  документы  перечисленных   выше    программ
опубликованы, и из них видно, что ВВС  США  было  известно  ровно
столько, сколько сообщалось  в  прежних  публикациях,  а  значит,
никто  не  пытался  утаить  от  мирового  общественного    мнения
каких-либо "секретов НЛО".
     Разумеется,   и    этой    огромной    документации    можно
противопоставить  утверждение,  столь  же   настойчивое,    сколь
голословное, будто ВВС США все же умалчивают о  каких-то  тайнах,
продолжают скрывать их (или же что исследования были недостаточно
эффективными  или  недостаточно  точными).   Однако,    по-моему,
продолжать отстаивать прежнее  мнение  --  значит  с  объективной
точки зрения перейти на точку  зрения  фанатизма,  граничащего  с
паранойей.  Ведь  параноик,  как  известно,  любые  факты,   даже
совершенно невинные и посторонние, считает  втайне  направленными
против него. И если уж я в  качестве  незаинтересованной  стороны
должен  решать,  кто  в  большей  степени  заслуживает   доверия,
участники всех упомянутых выше исследовательских программ ВВС США
или самозванные  представители  уфологии,  то  я  высказываюсь  в
пользу первых -- тем увереннее, что есть и другие  доказательства
их правоты.
     Кроме ВВС США, проблемой НЛО  занималась  и  так  называемая
СЕТI  --  добровольная  организация    ученых,    преимущественно
советских и американских, целью которой является поиск  внеземных
цивилизаций  (Communicatin  with  Extraterrestial  Intelligence).
Ученые, объединенные в СЕТI,  --  это,  несомненно,  умы  первого
класса во  всемирном  масштабе,  индивидуальности  гораздо  более
крупные, нежели научный персонал ВВС  США.  Тем  не  менее  среди
научных групп, занимавшихся уфологией, я называю СЕТI  на  втором
месте, поскольку она не  располагала  даже  частицей  тех  сил  и
средств,   которыми    по    очевидным    причинам    располагают
военно-воздушные  силы  Соединенных  Штатов.  И  что  же?  Выводы
ученых, занимавшихся данной проблемой в рамках СЕТI,  в  точности
соответствуют результатам всех уфологических  программ  ВВС  США:
никаких НЛО нет.
     Уфологические  программы,  осуществлявшиеся  под  патронатом
американского  министерства  обороны,  преследовали  не   столько
собственные  научные  цели,  сколько    защиту    государственных
интересов США (в первую очередь речь шла о том,  не  представляют
ли НЛО угрозу для Соединенных Штатов). Тем большее значение имеет
вывод ученых СЕТI -- ведь они больше, чем  кто  бы  то  ни  было,
заинтересованы в обнаружении хотя бы  малейших  следов  внеземных
цивилизаций. То обстоятельство, что какой-нибудь  НЛО  мог  бы  с
большей или  меньшей  вероятностью  оказаться  зондом  внеземного
происхождения или  хотя  бы  частью  такого  зонда,  само  собой,
гораздо меньше интересовало ВВС США, нежели СЕТI. И все же ученые
СЕТI не смогли обнаружить в  материалах  уфологии  доказательств,
пусть даже косвенных, в пользу гипотезы о присутствии инопланетян
в непосредственной близости от Земли. Можно, конечно, подвергнуть
сомнению и этот полученный независимым путем вывод,  но  в  таком
случае насколько же велика  должна  быть  недобросовестность  или
невежество  ученых  СЕТI,  чтобы  отрицать  загадочный   характер
явлений,  от  правильной  оценки  которых  зависит  будущее    их
собственной  организации!    Разве    могли    бы    специалисты,
объединившиеся  как  раз  для  того,  чтобы   обнаружить    следы
инопланетного  разума,  категорически  отказываться  от  изучения
следов этого разума, которые сами идут к ним в руки? Если и можно
предположить  какие-то  посторонние  мотивы  у  исследовательских
групп ВВС США, то какой смысл ученым СЕТI, независимым от ВВС США
и любого правительства,  отрицать  какую-либо  реальную  ценность
доказательств существования НЛО? Для меня ответ  на  этот  вопрос
совершенно ясен: в такой чудовищный сговор,  в  такую  чудовищную
недобросовестность стольких  независимых  одна  от  другой  групп
исследователей я поверить не в состоянии.


2


     Вторая группа аргументов против тезисов  паранауки  уфологии
касается различия между  методами  приверженцев  НЛО  и  методами
институциональной науки.
     Тот, кто регулярно знакомится хотя  бы  с  частицей  мировой
научной    литературы,    представляет     себе        количество
неортодоксальных,  дерзких,  странных  до  фантастичности  работ,
которые из года в год публикуются в научных изданиях. Ведь  здесь
печатаются и работы, основанные на данных,  которые  впоследствии
оказываются  неверными,  и  работы,   содержащие    неправомерные
обобщения, ошибочные экстраполяции, ложные догадки и  так  далее.
Но мировая наука как целое действует наподобие сита,  отделяющего
пшеницу от плевел: она правду видит,  хотя  и  не  скоро  скажет.
Суждения отдельных ученых, хотя бы и нобелевских лауреатов,  хотя
бы даже Эйнштейнов, сами по себе не имеют  доказательной  силы  в
науке. Они получают ее (то есть могут  ее  получить)  лишь  после
многократных и тщательных проверок.
     И как раз коллективный, внеличностный характер науки, та  ее
особенность, что процедуры познания,  складывавшиеся  столетиями,
стоят  выше  любого  индивидуального    мнения,    даже    самого
авторитетного,  служат  гарантией  действительной   объективности
познания, и надежнее этой гарантии ничего быть не может.  Это  не
означает абсолютной непогрешимости науки, но означает нечто более
важное: наука  ошибается,  однако  в  своем  дальнейшем  движении
аннулирует собственные ошибочные утверждения. Говоря  по-другому,
наука как целое представляет собой систему с сильной тенденцией к
самокорректировке.  И  обвинять  науку  в  тупом,  злонамеренном,
демагогическом  или  диктуемом  какими-либо  иными   посторонними
соображениями отрицании фактов,  которые  являются  ее  кровью  и
воздухом,  --  значит    не    понимать    ее    основополагающих
функциональных принципов.


3


     Две следующие  группы  моих  "антиуфологических"  аргументов
касаются уже самих свидетельств  существования  НЛО,  на  которые
ссылается паранаука уфология. Первая  из  них  имеет  в  виду  ту
особенность  "внутренней  истории"  уфологии,  которую  я  назову
стремительным размножением гипотез  на  базе  все  тех  же  самых
фактических  данных.  НЛО  изучаются  уже  тридцать  лет;  как  и
следовало ожидать, посвященная им литература росла  со  скоростью
снежногокома. Гипотез о природе НЛО стало гораздо больше, и  сами
они стали гораздо более изощренными, сложными, детализированными,
чем в первые годы. Совершенно иначе обстоит дело, если речь  идет
о сводных таблицах случаев  наблюдений  НЛО,  которые  признаются
реальными в меру критическими уфологами (то  есть  не  теми,  что
принимают за чистую монету сообщения Джорджа Адамски, не раз и не
два  побывавшего  на  борту  Летающих  Тарелок  и  объяснявшегося
по-английски с их внеземными экипажами). Здесь  нельзя  усмотреть
никаких перемен, никакого прогресса, никаких  феноменов,  которые
были бы не повторением или видоизменением уже известных, а  новым
этапом, новым звеном в цепи доказательств реальности НЛО.
     Их поведение осталось  неизменным  с  1947  года:  внезапное
появление, необычные эволюции в  воздухе,  порой  приземление  на
небольшой срок,  но  никогда  не  остается  материальных  следов,
анализ  которых  указывал  бы  на  их  внеземное   происхождение.
Сторонники НЛО,  которые  на  основании  сообщений  уфологической
прессы  утверждают,  будто  места  приземления  НЛО  подвергались
тщательному  обследованию,  поступают  столь  же  наивно,   сколь
легкомысленно.  Ведь  тщательное  обследование  предполагает,   в
частности,  химический  и  хроматографический  анализ,  благодаря
которому  на  опаленных  стеблях  травы  можно  обнаружить  атомы
изотопов химических элементов во фракциях, которые не встречаются
на Земле ни в природе,  ни  в  продуктах  деятельности  человека.
Ограничиться утверждением, что где-то почва оказалась  выжженной,
горячей, обугленной, в науке можно было  лет  сто  назад,  но  уж
никак не сегодня. А если бы  кто-нибудь  стал  утверждать,  будто
изотопный состав и радиологическая активность олова, капающего из
"поврежденного НЛО", в точности те  же,  что  у  нашего,  земного
олова, поскольку-де "экипажи пришельцев",  желая  скрыть  от  нас
свое   внеземное    происхождение,    используют    землеподобные
субстанции, --  такое  заключение  я  без  колебаний  причислю  к
сказкам. Если уж пришельцы  желают  замаскироваться,  то  при  их
технологическом превосходстве они  могли  бы  сделаться  для  нас
совершенно невидимыми.


4


     Наконец, к четвертому разряду аргументов  против  реальности
НЛО как внеземных объектов (а  значит,  космических,  ибо  другой
альтернативы нет)  следует  отнести  количество  постулируемых  в
уфологической  литературе  "неопознанных   летающих    объектов".
Предположим, что в нашей Галактике  имеется  миллион  технических
цивилизаций. Предположим далее.  что  только  одна  десятая  всех
звезд Галактики  заслуживаст  с  течки  зрения  этих  цивилизаций
изучения при помощи космических аппаратов.  При  таком  допущении
каждая из миллиона цивилизаций должна ежегодно  высылать  10  000
летательных аппаратов для того, чтобы хоть  один  из  них  достиг
Земли. Если цивилизаций в Галактике меньше или же если не все они
отправляют каждый год по 10 000 таких аппаратов, то на Земле один
космический аппарат будет прибывать не ежегодно, а гораздо  реже.
Если принять оценки плотности космических цивилизаций, которые  в
СЕТI считаются  наиболее  оптимистическими,  то  Земля  могла  бы
рассчитывать на визит "зонда пришельцев" раз в 10 000 лет.
     Если же (во избежание абсурдных выводов)  предположить,  что
объекты, подобные нашей Земле, в Галактике не типичны и редки, то
есть что цивилизации представляют собой в Галактике изолированные
феномены (что, собственно, и делало  бы  вероятным  более  частые
посещения Земли "зондами" инопланетян), то тем  самым,  хотим  мы
того или нет, мы признаем,  что  инопланетян,  которые  могли  бы
отправить к нам что бы то ни было, не миллион, а гораздо  меньше.
А  если  так,  если  их,  например,  всего  10  000,  то   каждая
цивилизация Млечного Пути должна  ежегодно  высылать  1  000  000
аппаратов, чтобы один из них достиг Земли.
     Между  тем,  по  данным  уфологии,  "неопознанные   летающие
объекты" наблюдаются на Земле ежегодно  сотнями.  Именно  столько
наблюдений  остается,  если,  как  это  делают  более  осторожные
приверженцы уфологии, отбросить недостаточно достоверные  случаи,
ибо общее число сообщений о наблюдениях НЛО достигает  нескольких
тысяч в год. Однако же сотни  НЛО  на  земном  небе  предполагают
Галактику,  буквально  кишащую  цивилизациями,  то  есть   такую,
которая находится в полном противоречии с данными астрофизики, из
которых исходит СЕТI, а значит, она является чистой фантазией.
     К концу своих заметок я приберег известие, необычайно, как я
полагаю, благоприятное для сторонников НЛО. Недавно  американский
журнал  "Нэшнл  инкуайрер"  повысил  премию  за    предоставление
доказательства внеземного происхождения НЛО со 100  000  долларов
до миллиона. Приятной прибавкой к указанной сумме будет еще одна,
более  скромная;  "уфологический  скептик"  Филип  Класс    готов
выплатить премию в  10  000  долларов  из  собственного  кармана.
Доказательства реальности НЛО  можно  ему  направлять  по  адресу
популярного  американского  журнала  "Эвиэйшн  уик   энд    спейс
текнолоджи". Что же касается миллиона, обещанного журналом "Нэшнл
инкуайрер", то об адресе  можно  справиться  у  Икна  Ридпата  из
английского  еженедельника  "Нью  сайентист"  (Лондон,  SEJ  9LS,
Stamford  Street).  Осмеливаюсь  рекомендовать  этот  адрес  всем
энтузиастам НЛО, которых мои заметки не убедили.


                  1977 г.


   Станислав Лем.
   О сверхчувственном познании.


 "О poznaniu pozazmyslowym"
 Rozprawy i szkice. Krakow, 1975.
 Пер. И. Левшина




I


     В последнее время оккультизм вновь в  чести  почти  во  всем
мире. Он появился в  новом  воплощении,  в  новой  классификации,
отрекаясь  от  титула  тайного  знания,  потому  что  сам  термин
"оккультизм" для многих людей мало что  значит.  То,  что  в  нем
абсолютно неудобоваримо для науки,  его  связи  с  "тем  светом",
подверглось незаметной ампутации. Однако отсеченная часть  вместе
с источниками, питающими ее, не была выброшена на свалку, а  лишь
перенята искусством, найдя прибежище в киностудиях. Там она может
пугать и морочить, доставляя сильные  ощущения  публике,  которая
вовсе не смущена этим, потому что не воспринимает это всерьез.  В
то же время препарированная  оставшаяся  часть  на  наших  глазах
поспешно  рационализируется.  Форма   изменилась    основательно:
никаких трансов, медиумов, эктоплазмы, сохрани боже  от  духов  и
спиритизма,  остались  только   ясновидение,    опирающееся    на
вещественные  доказательства  и  содержащуюся    в    фотоснимках
информацию,  телепатическая  передача,  телекинез  или  вызывание
мыслью  материальных  изменений,  криптестезия   или,    наконец,
психотроника.
     Я высказываюсь по поводу этих вечно затягивающих  в  трясину
дискуссий и вечно возвращающихся вопросов весьма неохотно. Однако
в  споре  фельетонистов,  подсиживающих  друг  друга  по   поводу
дневников ясновидца, публиковавшихся в "Литературе"  [В  середине
70-х годов в польской печати живо  обсуждались  опубликованные  в
еженедельнике "Литература" дневники "ясновидца" Чеслава Климушко,
якобы обладающего  даром  сверхчувственного  восприятия,  который
позволяет  ему  находить  похищенные   предметы    и    указывать
местонахождение   тела    умершего,    пользуясь    только    его
фотопортретом, снятым в  любой  период  жизни  разыскиваемого.  В
своих воспоминаниях Ч. Климушко сообщал, что  его  необыкновенные
способности не  раз  помогали  органам  гражданской  милиции  при
раскрытии преступлений.], было упомянуто мое имя,  призванное  на
выручку  поставленным  под  сомнение  сверхчувственным  явлениям.
Отсюда возникло мнение, что я не только сам не сомневался в  этих
явлениях, но и осуждал тех, кто  их  категорически  отрицает.  По
этому поводу я могу сказать  только,  что  проблема  эта  не  для
фельетонных баталий.
     Ч. Климушко я лично не знаю, его дневников не читал,  но  не
считаю, что можно отделаться от них (а также  от  других  текстов
подобного рода) насмешками, ведь от  этого  только  увеличивается
полемическая неразбериха. Но раз уже на меня ссылались, я  считаю
дальнейшее молчание неуместным.


II


     Не  буду  скрывать,  что  пишу  эти  слова  прежде  всего  с
ощущением  скуки.  Воистину  оккультизм  --  это  ванька-встанька
истории или же ее неотъемлемая составляющая, выражаясь на  модный
философский лад. Я сам пережил эту горячку и выздоровел от нее, и
после  нее  остались  толстые  тома  специальных  трудов  в  моей
библиотеке и пачки карт Зеннера в ящике письменного стола, потому
что я сам занимался этими проблемами в послевоенном Кракове,  без
малого тридцать лет назад. Всю эту литературу ни объягь, ни  даже
вкратце  пересказать  в  такой  скромной  попытке,    как    эта,
невозможно,  поэтому  я  ограничусь  анекдотом.  На  рубеже  века
медиумизм праздновал свой триумф. Были такие знаменитые  медиумы,
как Эвзапия Палладино, итальянка, крестьянка по происхождению, на
сеансах  которой  собирались  научные  светила  мира  и   которая
обратила в оккультную веру нескольких -- говорят,  выдающихся  --
ученых. Потом ее изобличили в мошенничестве, но она  не  потеряла
всех своих сторонников; те, кто остались  ей  верны,  утверждали,
что она обманывала только тогда, когда  ослабевали  ее  природные
способности, чтобы не разочаровать участников сеанса. Как  видно,
volenti non fit iniuria.[Нет обиды изъявившему  согласие  (лат.)]
Но не в этом соль анекдота. Медиумы  предпочитали  действовать  в
полной  темноте;   собственно,    они    были    лишь    рупорами
эктоплазматических явлений и  феноменов,  которые  при  свете  не
желали приводить столики во вращение, а  также  выполнять  тысячу
других загадочных действий, скрупулезно записанных в бесчисленных
протоколах. На рациональную аргументацию -- например что свет  --
это лишь небольшой отрезок спектра электромагнитных волн, и  если
сверхчувственным  явлениям  не  мешает  инфракрасное   излучение,
допустим  кафельной  печи,  то  им  не  могут  помешать  и  лучи,
испускаемые лампой,-- медиумы не отвечали, упорно стоя на занятых
позициях. Что же с ними в конце концов произошло? Их было  много,
буквально тысячи, как  я  уже  сказал,  и  притом  большую  часть
таинственных явлений не  удалось  разоблачить  как  мистификации.
Произошло  нечто  до  смешного   банальное:    были    изобретены
ноктовизоры и другие устройства для видения в  темноте,  и  после
этого у всех медиумов их дар как рукой сняло.


III


     Из сказанного выше  можно  было  бы  сделать  вывод,  что  я
решительный противник оккультизма или  же  психотроники,  но  это
вовсе не так. Конечно, я признаюсь в скептицизме, но ведь это  не
то же самое, что полное и безусловное отрицание.  Я  привел  этот
пример, чтобы показать, что речь идет об  области,  имеющей  свою
долгую  и  запутанную  историю,  и  это    история    надежд    и
разочарований, повторяющихся периодически, благодаря  чему  можно
вывести свойственные  ей  закономерности,  достойные  внимания  и
побуждающие к размышлению.
     Я отмечаю по меньшей мере две такие закономерности  и  готов
вывести из них третью, как предположение и прогноз на будущее.
     Первая закономерность этих  явлений,  рассматриваемых  вдоль
оси исторического времени, основывается на  том,  что  не  только
названия,  не  только   смысл,    классификация    и    детальная
терминология, но и то, что можно было  назвать  "самим  существом
дела", каждый  раз  диктуется  всей  этой  феноменалистике  духом
времени. Ведь сначала это было знание тайное, высшее, а  порой  и
единственное,  потом  оно  ушло  в  подполье  или  же  перешло  в
оппозицию науке, и тогда на него начали ссылаться  как  на  сферу
явлений, свидетельствующих,  что  научное  познание  не  обладает
универсальной компетентностью, коль скоро есть нечто такое,  чего
наука объяснить не в состоянии и что  тем  самым  доказывает,  ее
ограниченность. На  исходе  XIX  века  наконец  появились  первые
серьезные попытки научно освоить эти явления, то есть  превратить
их в дисциплину, несколько обособленную, но все же  принадлежащую
к области научного познания.
     Немцы,   за    которыми    следует    признать    неизменную
систематичность и точность в соблюдении методики, сделали на этом
поприще особенно много. Венцом их энциклопедических  усилий  были
объемистые    тома,    длиннейшая    библиография,      каталоги,
классификационные таблицы, таксономии  и  протоколы,  оперирующие
красивой наукообразной терминологией,  которые  сейчас  покрылись
уже толстым слоем пыли. Это вовсе не значит, что их  авторы  были
попросту  сторонниками  "научного  оккультизма".  Взять  хотя  бы
профессора Макса Дессуара. Психолог по образованию. он  занимался
оккультизмом несколько десятков лет и, признав, что  не  во  всем
может усматривать мистификацию,  заблуждение,  недоразумение  или
просто  мошенничество,  до  конца  сохранил,   однако,    сильный
скептицизм, потому что не нашел никаких позитивных экспериментов,
способных выдержать огонь критики. Тогда не удалось ни отвергнуть
эти загадки как фиктивные, ни решить  их  как  реальные.  И  это,
собственно, вторая закономерность истории оккультизма: в ней  все
и всегда  только  предвещает,  начинается,  прорастает,  обещает,
возбуждает надежду,  но  ничего  не  исполняется  и  не  решается
окончательно.
     Дессуар и его современники  посещали  спиритические  сеансы,
участвовали в разговорах  с  медиумами,  пребывавшими  в  трансе,
наблюдали эктоплазматическое свечение и предметы, поднимавшиеся в
воздух в  затемненном  помещении,  ощущали  левитацию  стола,  за
которым  они  сидели,  положив  сверху  руки,  а  потом  все  это
описывали по возможности точно и дискутировали без  конца,  но  в
тридцатых-сороковых годах под влиянием новых  научных  веяний  по
примеру  школы  американца  Райна  экспериментаторы   вместе    с
исследуемыми переселились в лаборатории на яркий свет, под надзор
статистических таблиц, исследования стали проводиться  в  строгой
изоляции и под тщательным  контролем,  и  с  этого  началась  уже
математизация исследуемой  области,  а  терминология  пополнилась
понятиями вроде  уровня  достоверности,  статистически  значимого
отклонения, среднего значения, нормального распределения Пуассона
[ Автор смешивает два различных закона распределения:  нормальный
закон Гаусса и пуассоновское распределение редких событий.] и  т.
д.
     Раин    в    противоположность    Дессуару    верил        в
сверхчувствительные способности и даже в загробную жизнь, в духов
("spirits survival"), но, хотя он и писал об этом в трудах своего
института, ему не удалось создать ни экспериментальных  ситуаций,
ни  измерительных  шкал,  которые  позволили  бы  наладить  некую
спиритометрию. Зато школа Райна освежающе и  новаторски  повлияла
на аналогичные исследования англичан, которые  проводились  тогда
еще традиционными способами. Там, то есть в Англии  (а  было  это
уже в пятидесятых годах), в  "сверхчувственную  веру"  обратились
несколько довольно уважаемых ученых  (и  не  только  психологов),
которые ранее категорически отрицали реальность каких  бы  то  ни
было явлений сверхчувственного познания.
     Главным орудием исследователей  тогда  были  карты  Зеннера,
похожие на обычные игральные карты, но с рисунками звезды, круга,
крестика и т. д.; исследователь перекладывал карты, а  испытуемый
должен был, не видя их, отгадать рисунок, причем на самом деле  у
некоторых из  них  количество  угадываний  значительно  превышало
ожидаемую  вероятность  весьма  значительно,  а  иногда  --    по
статистическим.  стандартам  --  их  результаты    были    просто
ошеломляющими.
     Методика  опытов  продолжала  совершенствоваться.  Уже    не
исследователь тасовал карты, а машина, да и сами  карты,  орудие,
на первый взгляд примитивное, позволяли проверять самые различные
сверхчувственные  способности  испытуемого.  Если   исследователь
смотрел на карту, а исследуемый должен был ее угадать, речь шла о
выявлении телепатии или чтения мыслей; если  экспериментатор  сам
карт не видел, а только перекладывал их из одной стопки в другую,
имелось в виду ясновидение,  криптестезия  (терминология  еще  не
установилась  окончательно).  В  конце  концов  оказалось,    что
некоторые испытуемые отгадывают как будто бы не столько ту карту,
которую брал в руки экспериментатор, сколько  следующую,  которую
он  возьмет  затем,  а  это  уже  была  премониция,   предвидение
будущего, феномен еще более удивительный.
     В  том,  что  отклонения   от    статистического    ожидания
происходили, не может быть не малейшего  сомнения.  Была  открыта
даже своеобразная кривая  протекания  эксперимента.  У  человека,
который исключительно хорошо читал мысли (или же закрытые карты),
в начале сеанса процент угадывания был  выше  вероятностного,  но
все же не слишком высок; примерно  на  середине  часового  сеанса
попадания учащались, а затем довольно быстро их число  падало  до
чисто вероятностного уровня. Некое умение  как  бы  пробуждалось,
нарастало и усиливалось, а в конце опыта исчерпывалось словно  от
утомления, вызванного постоянной сосредоточенностью.
     Правда, все эти данные (а испытуемыми  были  преимущественно
студенты, которым платили за участие  в  сеансах,  то  есть  люди
заинтересованные) не  прогрессировали.  Райну  вроде  бы  удалось
однажды найти человека, который отгадывал почти 90% всех карт,  а
вероятность  такого   чисто    случайного    совпадения    просто
астрономически низка (если все  время  брать  по  две  все  время
перетасовываемые колоды и выкладывать из каждой колоды  по  одной
карте, то понадобилось бы ждать  миллионы  лет,  пока  по  чистой
случайности карты обоих рядов совпадут на 90%). Но в лабораторных
условиях такой феномен никогда больше не повторился, и речь может
идти  только  об  отклонениях  от  вероятностного  распределения,
правда, отклонениях, импонирующих любому  естествоиспытателю,  --
порядка 1:10 000 или даже 1:100 000, но эти явления  обладали  бы
доказательной  силой  только  в  длительных  сериях  опытов.    В
отдельной же серии обычно было не больше, чем  7,  8,  изредка  9
угаданных карт из 25, в то  время  как  среднее  ожидаемое  равно
пяти. Я так подробно  останавливаюсь  на  этом,  потому  что  это
единственные полностью надежные, не подлежащие  сомнению  научные
данные, которыми мы на сегодняшний день располагаем. Ничего более
значительного  с  тех  пор  не  было  продемонстрировано    столь
неопровержимо. Когда студенты измучились, фонды,  предназначенные
на исследования,  иссякли,  а  вместе  с  ними  и  первоначальный
энтузиазм экспериментаторов, все понемногу распалось само собой.
     Наиболее радикальную гипотезу, отрицающую существование всех
вообще сверхчувственных явлений в  контексте  исследований  школы
Райна, выдвинул англичанин, довольно эксцентричный мыслитель и  в
какой-то степени философ науки, Спенсер Браун. Он утверждал,  что
то, что наблюдается в  описанных  выше  исследованиях,  вовсе  не
реальные явления и не  феномены  сверхчувственного  познания,  но
совершенно  пустые,  лишенные  какого-либо   субстрата    длинные
вероятностные серии. Именно такие  серии,  говорил  Браун,  имеют
тенденцию  к  развитию  отклонений  от  среднего   вероятностного
значения,  отклонений,  которые  сперва  появляются,   а    потом
исчезают. Грубо и  обиходно  говоря,  здесь  имеют  место  редкие
случаи  или,  вернее,  исключительные  совпадения,  за   которыми
абсолютно ничего  не  стоит,  так  же  как  ничего  не  стоит  за
восьмикратно подряд выпадающим в рулетке красным цветом.
     Пожалуй, в  этой  аргументации  есть  доля  истины.  Случаи,
крайне маловероятные статистически, бывают с каждым человеком, но
обращают на себя  внимание  только  при  особых  обстоятельствах.
Недавно, будучи на книжной ярмарке во Франкфурте, я договорился с
одним американцем о встрече, но заблудился  среди  павильонов  (а
это настолько большая территория, что посетителей  по  ней  возят
автопоезда) и понял, что  не  найду  его  на  условленном  месте,
потому что  назначенный  час  уже  миновал.  Уже  не  надеясь  на
встречу,  я  вдруг  столкнулся  с  ним  почти  в  километре    от
назначенного места. Произошло это  в  толпе  среди  многих  тысяч
людей, и если бы кто-нибудь из нас появился  позднее  на  две-три
секунды или прошел через то место с аналогичным  упреждением,  то
встреча наверняка бы не состоялась, а значит, это событие следует
считать крайне маловероятным, хотя вероятность эта  не  поддается
точному расчету.
     Кстати, американец в отличие от меня не обратил внимания  на
обстоятельства нашей  встречи,  и  это  я  объясняю  тем,  что  я
"натренирован" в мышлении категориями статистики. Если совпадение
несущественно, как описанное выше,  его  забывают,  если  же  оно
связано  с  драматическим  событием,  таким,  как  чьято  смерть,
болезнь, катастрофа и т. д., то сочетание случайностей  выступает
в  ореоле  таинственности  и  необычайности  и  побуждает  искать
объяснения, которые не сводятся к чистой  случайности.  А  отсюда
один  только  шаг  до  того,  чтобы  заподозрить    вмешательство
парапсихологических факторов.
     Случайные серии имеют  место  также  в  играх  (например,  в
азартных) в виде так называемых "полос" удач и неудач.  Поскольку
игрок заинтересован и эмоционально вовлечен в игру не меньше, чем
приверженец  парапсихологии,  у  них  обоих  над  тенденцией    к
статистической  оценке  шансов   одерживает    верх    склонность
доискиваться связи между  явлениями,  скрытой  от  непосвященных.
Тому, кто проиграл последнюю рубашку, играя в рулетку по  "верной
системе", нельзя объяснить, что он пользуется ложной  стратегией,
ибо шансы на выигрыш совершенно  случайны;  а  человек,  которому
приснилась смерть брата за две недели до того, как тот скончался,
никогда не поверит, что  между  его  сном  и  этим  событием  нет
никакой связи.
     Однако (я уже писал об этом в  "Фантастике  и  футурологии")
возможно, что вещие сны  и  прочие  формы  предсказания  будущего
существуют и в то  же  время  не  существуют.  Они  существуют  в
субъективном смысле и не существуют как явления, которые  требуют
обращения к чему-либо  кроме  статистики  совпадений  в  численно
больших множествах. Если десять миллионов жителей большого города
каждую ночь видят сны, то весьма вероятно, что какой-то их части,
к примеру 24 тысячам, приснится смерть близкого человека. В  свою
очередь, вероятно, что в течение ближайших недель  у  кого-нибудь
из этих 24 тысяч действительно умрет родственник или знакомый.  А
у кого же нет больных родственников, и  среди  чьих  знакомых  не
случается несчастных случаев?"
     Но таким -- статистическим -- образом никто  не  рассуждает.
Никто не смотрит на себя как на элемент численно весьма  большого
множества,  и,  вместо  того  чтобы  счесть  сон  и  явь    двумя
независимыми переменными,  мы  изумляемся  тому,  что  предвидели
несчастье раньше, чем оно произошло.
     А  если  кому-то  в  течение  его  жизни  такое   совпадение
встретится дважды, тут уже ничем не поможешь: ничем не выбить  из
головы этого человека убеждения, что его посещают вещие сны.  Это
касается  не  только  снов,  но  и  всех  вообще   пересекающихся
множеств, между которыми нет  причинно-следственной  связи.  Наша
жизнь течет, если  можно  так  выразиться,  в  море  неисчислимых
статистических явлений, причем цивилизация играет роль механизма,
призванного реально изгнать случайность  из  повседневного  бытия
(например,  врачебной   профилактикой,    бесчисленными    мерами
регламентации, например правилами дорожного движения или хотя  бы
страхованием,  служащими  для  сведения  к  минимуму  последствий
случайных событий); культура же  как  бы  устраняет  случайность,
особым  образом  ее  истолковывая.    Между    прочим,    поэтому
онтологические  воззрения  различных  верований   обычно    имеют
"бухгалтерский"  характер  (ничто   не    происходит    случайно.
Провидение  всему  ведет  счет,  и  за  все  будет  награда,  или
наказание на том свете).
     Поэтому подозревать случайные явления в том, что  они  всего
лишь видимость, за которой стоят причинно-следственные механизмы,
недоступные  научному  объяснению,   вовсе    не    есть    нечто
исключительное для, поведения, подчиненного  нормам  культуры,  а
скорее естественное, хотя и несколько  преувеличенное  проявление
этих норм.


IV


     Я не берусь утверждать, что если  отцедить  чисто  случайные
совпадения из совокупности странных происшествий, то на дне наших
статистических сосудов ничего не останется. Но я  утверждаю,  что
отделение фракции таких  явлений,  "отягощенной  сверхчувственным
фактором", от явлений пустых  или  просто  редких  (обусловленных
стечением обстоятельств) -- одна  из  труднейших  задач,  которые
можно поставить перед наукой. Я считаю также  --  и  это  не  мое
частное мнение, а скорее голос науки, от имени которой я в данный
момент выступаю, -- что все необычайные переживания, все истории,
будто бы необъяснимые в рамках  известных  уже  законов  природы,
истории, которым их рассказчики придают столь большое значение  в
силу  эмоционального  отношения  к  ним,  в  качестве   материала
исследований по парапсихологии лишены всякой ценности. Изгоняя из
области  своих  интересов  подобные  сообщения,  не  принимая  во
внимание  личность  сообщившего,   наука    руководствуется    не
доктринерством и не скептицизмом, а лишь присущим ей методом.
     То, что человеческая  память  подвержена  ошибкам,  доказано
неопровержимо. Это же  относится  к  ценности  наших  наблюдений.
Упомянутая  уже  Эвзапия  Палладино  произвольно   манипулировала
учеными, которые как-никак были специалистами по части наблюдений
и экспериментов, вводила  в  заблуждение  людей,  которым  она  в
интеллектуальном отношении и в подметки не годилась.
     В реальности явлений, противоречащих известным ранее знаниям
о природе, таких, как  чтение  мыслей  или  ясновидение,  твердой
уверенности  у  нас  уже  нет.  Если  же  мы  сопоставим  твердую
уверенность с шаткой, то будем вынуждены  склониться  на  сторону
первой. Именно поэтому никакие воспоминания не могут считаться  в
точных науках действительными фактами. Такого права наука  никому
не дает, в том числе, разумеется,  и  ученым.  Если  какой-нибудь
физик сообщит, что провел  эксперимент,  в  котором  был  нарушен
закон сохранения энергии, то другие физики не станут  изучать  ни
ученых степеней, ни диплома  этого  физика,  а  просто  попробуют
повторить  эксперимент,  и  это  вовсе  не  значит,  что  ученого
подозревают в  жульничестве,  --  такова  лишь  обычная  в  науке
процедура. Если же  опыт  по  каким-либо  причинам  повторить  не
удается, то он просто не будет принят во внимание. Это необходимо
подчеркнуть: _н_е_в_о_с_п_р_о_и_з_в_о_д_и_м_ы_е_  _я_в_л_е_н_и_я_
_н_е_  _я_в_л_я_ю_т_с_я_   _с_у_б_с_т_р_а_т_о_м_     _н_а_у_к_и._
Поэтому я был удивлен, прочитав недавно в прессе запись дискуссии
по парапсихологии, в ходе  которой  некий  ученый  приводил  свои
необычайные переживания в доказательство того, что "что-то в этом
есть".  Воистину  необычайная  беззаботность.  Поскольку   законы
физики  выполняются  только    статистически,    то,    например,
проникновение карандаша через лист бумаги при  полном  отсутствии
следа  (дыры)  в  высшей  степени  невероятно,  но  не  абсолютно
невозможно. Другое дело, что вероятность такого события, то  есть
проявления  квантовотуннельного  эффекта    в    макроскопическом
масштабе, неслыханно мала. Космос должен был  бы  существовать  в
миллиард раз дольше, чем в действительности, для того чтобы  один
такой случай мог произойти. Все же речь идет о вероятности,  хотя
и  микроскопической,  но  не  нулевой.  Однако  физик,   которому
довелось  бы  наблюдать  такое  проникновение,  не  отважился  бы
рассказать о нем коллегам как о факте, потому что его высмеяли бы.
     Нужно  понять,   что    существует    огромное    множество,
объединяющее случайные события, происходящие  чрезвычайно  редко,
множество, состоящее как бы из одних исключений, а нам приходится
решать, нет ли в этом множестве  явлений  качественно  совершенно
отличных,  то  есть   вызванных    таким    причинно-следственным
механизмом, который до сих пор не распознан наукой и  поэтому  не
признан ею официально. А из попыток ученых конструировать --  как
в рамках своей специальности, так и вне этих рамок  --  гипотезы,
которые должны  рационально  объяснить  механизм  чтения  мыслей,
ясновидения и т. п., до сих  пор  не  вышло  ничего  такого,  что
удовлетворило  бы  всех  экспертов.  Я  лично  считаю  все,   что
говорится об электромагнитной (мозг  как  передатчик)  нейтринной
или же квантово-волновой  основе  телепатии,  не  соответствующим
реальным фактам.
     Всякое излучение подчиняется своим законам,  которые  никому
не позволено менять для подкрепления  угодной  ему  концепции,  а
если так, то, к примеру, результаты  приема  передаваемых  мыслей
должны  быть  тем  лучше,  чем  больше  количество    принимающих
телепатов (которые могли  бы  совместно  корректировать  принятые
поодиночке мысли). Это очевидно даже  для  профана.  При  высоком
уровне шумов в канале связи и низкой  избирательности  приемников
прием  сообщения  большим  количеством  аппаратов    одновременно
увеличивает шансы воссоздания оригинала  сообщения,  ведь,  кроме
шумов в канале  связи,  существуют  собственные  шумы  приемника,
причем в каждом аппарате они искажают разные фрагменты сообщения.
Между тем такого  кумулятивного  эффекта  в  телепатии  вовсе  не
наблюдается. Здравый смысл подсказывает провести  эксперимент,  в
котором зеркальце, помещенное на кварцевой нити гальванометра, мы
просили бы сдвинуть усилием воли не одного человека,  а  ста  или
ста тысяч. Если они  попробуют  объединенными  усилиями  сдвинуть
зеркальце влево,  то,  казалось  бы,  оно  должно  двигаться  тем
заметнее,  чем  больше  "телекинетических  атлетов"  участвует  в
эксперименте. Однако зеркальце и не думает двигаться.


V


     Я в общих  чертах  представил  две  закономерности,  которые
проявляются в истории сверхчувственных явлений: их  подчиненность
духу времени  и  неуловимость.  В  соответствии  с  духом  нашего
времени   иррациональное    тайное    знание    превратилось    в
рационализированную психотронику, ибо явления эти всегда попадают
под опеку области знания, которой в  данную  эпоху  присваивается
наивысший  социальный  статус.  Genius  temporis  [Дух    времени
(лат.).] облачал эти явления в  одежды  не  по  росту,  взятые  у
других явлений, которые потом неизбежно с них спадали. Так  было,
например, с магией sensu stricto [В строгом смысле (лат.).],  так
было потом с "животным  магнетизмом"  или  гипнозом.  "Магнетизм"
скончался естественной смертью, а гипноз  унаследовала  медицина.
Из-за неуловимости всех этих феноменов мы не в состоянии  так  их
сгустить, сконцентрировать, усилить, чтобы они удовлетворяли хотя
бы минимуму исследовательских  критериев,  чтобы  их  можно  было
воспроизвести и выделить среди случайных отклонений длинных серий
хаотических по своей сути событий.
     Из всего этого следует удручающий вывод, который  ранее  был
обещан как нечто вроде прогноза на будущее. Я считаю, хотя  и  не
мог бы этого доказать, что в  ближайшие  50  или  80  лет  ничего
принципиально  важного  в  рассматриваемой  нами    области    не
произойдет.  Это  значит,  что  интерес  к  этим  явлениям  будет
по-прежнему осциллировать -- то усиливаться, то  ослабевать,  что
новые  методы  исследования,  возникающие  по    мере    развития
естественных наук, будут и далее вторгаться  в  эту  область,  но
по-прежнему   будут    получаться    неоднозначные    результаты,
возбуждающие то большие надежды,  то  скептицизм,  но  ничего  не
будет решено окончательно, и вся эта  гора  экспериментов  сможет
родить  только  мышь.  Иначе   говоря,    практические    эффекты
исследований окажутся близкими к  нулю  и  немногим  лучше  будут
обстоять дела в  области  теории.  Все  по-прежнему  останется  в
полумраке на границе принятия наукой и изгнания из нее, и  вместе
с тем по-прежнему будут даваться самоуверенные обещания  быстрого
успеха,  решающего  перелома,  который  уже   близок,    обещания
необычайных открытий,  весьма  полезных  для  различных  областей
жизни, и по-прежнему они будут завершаться  положением,  которое,
не будучи ни полным  разгромом,  ни  победой,  носит  в  шахматах
название пата.
     Но это предсказание выглядит как увертка, потому что из него
не ясно, что означает такое топтание  на  месте  --  трудность  в
доказательстве истинности парапсихологии или в доказательстве  ее
ложности? Оно может означать и то и другое. Ибо неслыханно трудно
решительно доказать, что явление происходит или не происходит,  в
том  случае,  если  оно  --  а  именно  так  обстоит    дело    с
парапсихологией  --  противоречит  почти  всему  комплексу  наших
фундаментальных    знаний.    При    доказательстве      ложности
парапсихологии нам мешает то, что научные законы всегда  являются
лишь приближением к реальности, хотя порой они  достаточно  точно
соответствуют ей. Но и тогда нельзя утверждать,  что  это  "почти
полное соответствие" в  формулировке  сегодняшнего  дня  означает
абсолютное и окончательное тождество теории и фактов. Это следует
как из самой природы наших теорий, так и из  подбора  фактов,  на
которых они основываются. Это значит -- здесь мы  уже  совершенно
отвлекаемся от конкретной проблемы парапсихологии, -- что если мы
когда-нибудь и достигнем "вершины  познания",  то  есть  построим
такие теории, точнее и истиннее которых уже не может быть ничего,
то не будет и никакого метода, которым этот факт  --  наступившей
кульминации познания -- можно было бы доказать.
     Не менее плачевно обстоит дело при доказательстве истинности
парапсихологии,  ибо  эта  задача  --  согласовать  существование
парапсихологических явлений с нашими естественнонаучными знаниями
-- наталкивается на непреодолимые противоречия.
     Я попытаюсь показать, что  эти  противоречия  не  только  не
ослабевают, но,  напротив,  усиливаются,  и  сейчас  они  гораздо
острее, чем 30 - 40 лет назад. Парапсихологические явления  можно
расположить по степени их несоответствия с положениями науки.
     Этот перечень -- впрочем,  не  претендующий  на  полноту  --
выглядит следующим образом.

1.   Телепатия означает сверхчувственную передачу  информации  от
одного интеллекта к  другому.  В  передаче  могут  участвовать  и
несколько  интеллектов.  Поскольку  такая  передача  предполагает
существование  межмозговой  связи  и  способности  одного   мозга
находить  в  другом  существенную  информацию,  то    а    priori
представляется невероятным, чтобы такая связь и  такое  получение
информации  ("information   retrieval"    --    в    терминологии
информатики) у разных телепатов могли  осуществляться  различными
способами.
     Задача   создания    сверхчувственной    связи,    мгновенно
выхватывающей нужные данные из соответствующего мозга,  настолько
трудна, что мы не можем даже приблизительно наметить хотя бы один
способ ее реализации, между тем из данных наблюдений следует, что
разные телепаты решают эту задачу поразному. В одном случае связь
осуществляется на языковом уровне, а в другом --  на  внеязыковом
(например, на уровне символов, образов или же глубинных  телесных
ощущений);  в  одном  случае  телепат  контактирует  с  сознанием
человека, близкого ему, а в другом -- с незнакомым  человеком;  в
одном случае информация  передается  на  малые  расстояния,  а  в
другом расстояние не имеет  значения.  Таким  образом,  здесь  мы
имеем не одну задачу, а множество. Ведь прочитать мысли человека,
стоящего перед нами, -- это все равно что  читать,  держав  руках
закрытую книгу, а если неизвестно,  кто  знает  интересующие  нас
сведения, то это равносильно чтению книги,  стоящей  на  полке  в
одной из миллиона земных библиотек.
     Как можно отождествлять такие задачи?  Получается  так,  как
если бы все люди вообще не умели  летать,  а  некоторые  люди  не
только бы умели, но, кроме того,  каждый  из  них  делал  бы  это
по-своему: один словно  птица,  другой  как  ракета,  третий  как
вертолет, четвертый как реактивный самолет и т. п. Известно, что,
чем труднее задание, тем меньше способов его решения. А по данным
парапсихологии, то, что мы считаем невозможным, не  только  можно
исполнить, но и многими разнообразными способами,  причем  каждый
из них противоречит нашим знаниям иначе, чем все  остальные!  Это
значило бы, что наши знания основаны не на одном  заблуждении,  а
на огромном их комплексе, что их ошибочность тем  самым  является
многосторонней, прямо-таки универсальной!
     Следует  уяснить  себе  разницу  между  тем,  что    кажется
необычайным и невозможным необразованному рассудку  --  и  науке.
Для профана самопроизвольное "срастание" на его глазах  разбитого
стакана было бы чем-то необычайным, но все  же  не  таким  чудом,
каким  он  считает  воскресение  Лазаря.  А  для   ученого    нет
принципиальной разницы между  обоими  этими  явлениями:  и  то  и
другое  как  грубое  нарушение  законов  термодинамики  одинаково
недопустимо.  В  тридцатые  годы  исследователям  парапсихологии,
которые ничего не знали о термодинамических ограничениях передачи
информации,  чтение  мыслей  живущего  человека    представлялось
задачей в любом случае значительно более легкой, чем чтение того,
что мог знать умерший. Первую задачу они (например, Макс Дессуар)
считали явлением, в принципе объяснимым научно,  причем  во  всех
случаях, в то время как решение второй, по их мнению, должно было
свидетельствовать о существовании загробного  мира.  Поэтому  они
старались в каждом случае убедиться, могли ли данные,  полученные
от телепата, быть известны хотя бы одному живущему человеку,  или
же их мог знать только умерший. В  свете  же  современных  знаний
трудность первой и второй задач при определенных  обстоятельствах
одинакова. Предположим, что  кто-то  из  живущих  знает  факт,  о
котором мы спросили телепата. Дессуару казалось, что если искомая
информация заключена в мозгу живущего человека,  то  получить  ее
телепатическим путем несравненно легче, чем  сведения,  унесенные
кем-то в могилу.  Однако  это  вовсе  не  обязательно  так.  Дело
выглядит следующим образом: телепат должен  разыскать  конкретное
воспоминание, заключенное в памяти неизвестного человека. Сначала
он должен при помощи своего сверхчувственного  дара  найти  этого
человека среди миллиардов людей на Земле, а потом перетрясти  его
память, чтобы обнаружить информацию и передать ее  исследователю.
Между вопросом экспериментатора  и  ответом  телепата  иногда  не
проходит и одной минуты.
     Так вот с точки зрения теории  информации  такое  достижение
представляется  чудом.  Сканирование  миллиардов  мозгов,    даже
проводимое со скоростью света, потребовало бы многих часов,  ведь
каждый мозг должен быть  прозондирован  в  отдельности.  Если  же
скорость причинно-следственного процесса  (а  именно  таков  этот
зондаж) превышает скорость света (если световая скорость в данном
случае недостаточна), то это чудо не меньшее, чем  чтение  мыслей
мертвеца. О том, что телепат способен сканировать миллиард мозгов
сразу, не может  быть  и  речи,  поскольку  психические  процессы
независимо от того, как они протекают, подчиняются законам теории
информации. Психика -- это канал связи с определенной  предельной
пропускной  способностью,  с  определенным,  выраженном  в  битах
пределом переработки данных в единицу времени  и  т.  п.  На  это
могут возразить, что телепату вовсе не обязательно решать  задачу
наведения  разума  на  другой  разум,  то   есть    идентификации
разыскиваемого, а также  проблему  селекции  данных  (information
retrieval), потому что  телепатическая  связь  возникает  как  бы
путем короткого замыкания, в котором  ограничения,  накладываемые
теорией информации, не действуют. Правда, это аргумент вчерашнего
дня, потому что, как уже говорилось, мы  знаем,  что  психические
процессы точно так же  подчинены  законам  термодинамики,  как  и
нервные (  в  контурах,  проводящих  ощущения  к  мозгу).  Однако
забудем на минуту то, что нам известно.  Люди,  приводящие  такие
аргументы, не дают себе отчета в том, что перед нами  по  крайней
мере две загадки, а не одна; первая  --  это  механизм  типичного
телепатического акта, вторая -- его  чрезвычайная  редкость.  Это
два отдельных вопроса, ведь мы все могли  бы  быть  телепатами  и
все-таки не знать механизма этого явления так же, как сейчас.
     Если психика у некоторых людей может устанавливать  контакт,
освобождаясь от всеобщих законов природы, то почему не у всех? На
это,  в  свою  очередь,  иногда  отвечают,  что  речь  идет    об
индивидуальных различиях, аналогичных разнице в  интеллектуальных
способностях, в таланте и т.  п.  Но  каждый  нормальный  человек
располагает  умственными  способностями,  которые  в    усиленной
степени у некоторых людей составляют основу  творческого  таланта
или даже гениальности. А телепатические способности у нормального
человека всегда равны нулю.
     Различие между телепатом и обыкновенными людьми  имеет  либо
физическую, либо сверхфизическую  природу.  Если  это  физическое
различие, различие в строении мозга, то физической должна быть  и
природа  телепатической  связи,   следовательно,    она    должна
подчиняться законам передачи информации. Как же иначе?  Может  ли
то,  что  по  природе  является  физическим  ("мозговой    орган"
телепата), не подчиняться законам физики? Если же допустить,  что
это различие не  физическое,  то  тем.  самым  мы  вторгаемся  из
реального мира туда, где уже все возможно. Но тогда надо навсегда
отказаться от научного объяснения телепатии, подобно тому как  мы
воздерживаемся от информационных замеров явления  святых.  Таково
reductio ad  absurdum  [Доведение  до  абсурда  (лат.).]  слишком
сильного постулата.
     Мои  рассуждения  приводят  к  следующему  положению:   если
что-либо  и  происходит,  то,  во  всяком  случае,  не  в  рамках
указанного  выше  противоречия,  то  есть  телепат    не    может
одновременно подчиняться и не подчиняться законам  Природы.  Если
он этим  законам  подчиняется,  то  не  может  моментально  найти
необходимые данные независимо от того,  скрыты  ли  они  в  живом
мозгу или в мертвом, обратившемся в прах. Не может, потому что  с
точки  зрения  физики  и  то  и  другое  одинаково    невозможно.
Невозможности не различаются по степеням. .Воскресение из мертвых
столь же невозможно, как и нарушение  законов  термодинамики  или
действие со скоростью, произвольно превышающей световую. То,  что
никогда не происходит, не происходит никогда, и все тут.
     Телепатию следует поэтому признать явлением природным и  тем
самым признать, что большинство высказываний  об  обстоятельствах
получения телепатами  информации  основано  на  ошибках  опыта  и
наблюдений. Я утверждаю, что хотя бы часть тех задач, которые, по
данным парапсихологических протоколов, решали телепаты,  является
фикцией, которой  в  действительности  не  соответствует  ничего,
кроме  ошибочной  интерпретации  явлений.    Так,    моментальное
нахождение определенного человека среди миллиардов  других  людей
невозможно физически, тем более невозможно "выудить"  у  него  из
головы конкретные сведения так, словно кто-то, водя  магнитом  по
миллиардам пылинок, выхватил бы оттуда несколько железных опилок.
Минимальное  время  таких  поисков  можно  сегодня    приближенно
вычислить,  каков  бы  ни  был  механизм  мозговой   деятельности
телепата, потому что нам известны  граничные  возможности  всякой
передачи информации и всякой ее переработки так же, как  известна
граничная производительность  энергетических  машин,  которую  не
перешагнут никогда никакие машины будущего. Хотя  мы  по-прежнему
не знаем механизмов кодирования памяти, которым пользуется  мозг,
это  не  имеет  существенного  значения:  ведь  речь   идет    об
определении верхней границы его эффективности, а не о  конкретной
схеме функционирования мозга, логического  автомата  или  другого
информационного устройства.
     Таким  образом,  мы  знаем,  что  в   телепатии    наверняка
невозможно, если подвергнуть ее  рациональному  рассмотрению.  Но
даже при таком ограничении  сфера  телепатии  содержит  множество
задач,  которые  нам  не  по  зубам.  Однако  из    всех    задач
парапсихологии эти задачи легче всего реконструировать и понять.

2.   На втором месте по  степени  нарастающего  асхождения  между
сверхчувственными феноменами и научными знаниями  я  поместил  бы
телекинез. Передатчик любого типа энергии не  может  осуществлять
воздействие, превышающее его собственную мощность,  установленную
мощность,  как  выразился  бы  инженер.  Если  же  он  производит
воздействие большее, чем его установленная мощность, то действует
либо как  спусковой  механизм  (то  есть  пускает  в  ход  данный
процесс,  а  энергию  для  его  осуществления  доставляет  особый
источник), либо нарушает законы сохранения энергии. Но на законах
сохранения основываются все  наши  знания.  Ни  на  Земле,  ни  в
космосе мы не открыли ничего, что их нарушало бы. В таком  случае
более вероятен вариант спускового механизма. Но  откуда  в  таком
случае  берется  используемая  энергия?  Каков  бы  ни  был    се
конкретный источник, в опытах можно обнаружить  перетекание  этой
энергии как "убыток" ее в каком-то месте. Ни о чем подобном я  не
слышал.  Никто  в  парапсихологии  до  сих  пор  не    высказывал
утверждения,  что  телекинез  действует  по  принципу  спускового
механизма, как если бы  "духовный  атлет"  усилием  воли  спустил
взрыватель  ядерной  бомбы.  Впрочем,  и    это    представляется
невероятным,  поскольку  собственная  мощность   мозга    порядка
нескольких ватт, ее не хватило  бы  даже  на  то,  чтобы  согнуть
шпильку, а между тем некий израильтянин [Ури Геллер. Эксперименты
с ним  описаны  в  известной  книге  двух  стенфордских  физиков:
Путгофа и Тарга.] на Западе демонстрирует сгибание вилок  волевым
актом. Это представляется  абсолютно  невозможным,  такие  сеансы
должны оказаться мошенничеством.
     Остается еще  микротелекинез  --  дистанционное  воздействие
собственной мощности мозга. Об эксперименте, который  заключается
в попытке сдвинуть с места нить гальванометра, мы  уже  говорили:
такие опыты не дали никакого  положительного  эффекта.  В  то  же
время можно  было  слышать  об  изменении  динамики  элементарных
частиц, вызванном  усилием  воли  наблюдателя.  И  это  я  считаю
невозможным по следующим соображениям. Если бы это было  так,  то
следовало бы ожидать неумышленной фальсификации экспериментальных
данных, полученных в лабораториях такими физиками-атомниками, для
которых  очень  многое  зависит  от   определенных    результатов
проводимого ими эксперимента. Сторонники одной теории получали бы
одни результаты, а противники этой теории  --  другие,  поскольку
каждая из сторон по-своему перемещала бы траектории двигающихся в
зоне эксперимента элементарных  частиц.  Правда,  не  все  физики
одарены талантом  телекинеза,  но  трудно  допустить,  чтобы  все
множество физиков  не  пересекалось  бы  с  множеством  "духовных
атлетов". Тем не менее ничего подобного не происходит. А  значит,
и "микротелекинез", скорее всего, реально не существует.

3.   Еще больше противоречит данным науки ясновидение, по крайней
мере  в  некоторых   запротоколированных    случаях.    Поскольку
невозможно  рассмотреть  весь  репертуар  действий,  входящих   в
область  ясновидения,  поговорим    конкретно    о    способности
устанавливать  местонахождение  человека,  фотографию    которого
показывают ясновидцу. Этот человек может  находиться  в  соседней
комнате или на другом конце света, он может быть жив  или  мертв,
переодет или подвергнут пластической операции,  которая  изменила
его до неузнаваемости, может быть старцем,  в  то  время  как  на
фотографии изображен ребенком и т. д. Уже отсюда видно, что  речь
опять-таки  идет  не  об  одной  задаче,  а  о  целом   множестве
несводимых друг к другу задач, не допускающих существования одной
и той же методики, которая позволяла бы  решать  их  все.  Однако
указанные различия как будто не  доставляют  истинному  ясновидцу
особых трудностей. Как же он это  делает?  Только  ради  бога  не
говорите о "психической энергии", которую  испускает  фотография,
потому что это сказки для детей младшего  возраста.  Рациональное
истолкование  таких  явлений  предполагает   ошибочность    наших
фундаментальных взглядов на  природу  причинности,  на  отношение
времени и пространства, на характер всех реальных процессов,  как
физических, так и биологических, одним словом,  чтобы  принять  и
включить в себя ясновидение, науке пришлось бы переиначить  себя,
начиная с самых основ, так что от нее не  осталось  бы  камня  на
камне. Печально, но ничего не поделаешь: ясновидение предполагает
не только другую науку, отличную от той, которой мы  располагаем,
но и другой, очень сильно детерминированный  мир,  в  котором  не
пропадает ни один след, не происходит  диссипация  энергии  и  не
действуют законы сохранения, где не действует правило возрастания
принципиальной невосстановимости событий по мере  их  удаленности
во времени. В соответствии со всей совокупностью наших знаний  на
небе и на Земле не существует  ничего  материально  обнаружимого,
что  связывало  бы  между  собой  старую  фотографию  младенца  с
закопанными в лесу под деревом останками старца, который  70  лет
назад был этим младенцем. Все следы. нити, связи должны  давно  и
необратимо распасться до полной невосстановимости. Здесь мы имеем
дело с заведомо необратимыми процессами,  подчиняющимися  второму
закону  термодинамики  и  множеству  других   законов,    которые
составляют костяк наших знаний.

     Закрывая на этом перечень, я должен пояснить, что не  ожидаю
никакого перелома в парапсихологии даже через 80 лет, потому  что
в течение этого времени маловероятно не  появление  какого-нибудь
одного революционного открытия,  но  такая  коренная  перестройка
всей  науки,  которая  абсолютно    необходима    для    освоения
сверхчувственных  феноменов  (или  хотя  бы  только    телепатии)
методами рационального познания. Я считаю, что  для  этого  будет
мало и  ста  лет.  Попросту  говоря,  нет  никаких  соответствий,
никаких точек соприкосновения между знаниями,  которые  накоплены
многовековым трудом и  подтверждены  бесчисленными  открытиями  в
технике, доказавшими  свою  практическую  эффективность,  и  теми
знаниями,  которые  необходимы,  чтобы    наука    ассимилировала
парапсихологию. Вот почему я считаю нынешнюю и  будущую  ситуацию
соответствующей пату в шахматах.
     Альтернатива сказанному выше сводится к признанию: все,  что
выдается  за  парапсихологические   явления,    есть    следствие
жульнического сговора, фальсификации  протоколов,  статистических
таблиц, наблюдений и тому подобных недостойных деяний, в  которых
участвуют заинтересовавшиеся этими вопросами люди  с  безупречной
репутацией и солидными научными достижениями. Перед нами ситуация
нелегкого  выбора  между  всеобщим  мошенничеством  в  науке  или
чудесами в науке. Это все равно как если бы нам сказали,  что  мы
должны сделать выбор между утверждениями, что солнце  сделано  из
свеклы или что оно сделано из соломы, причем  tertium  non  datur
[Третьего не дано (лат.).]. Мы должны либо отказаться от  всякого
доверия, которое питаем к работающим на этом фронте людям  науки,
либо -- почти целиком -- от самой  науки.  Так  вкратце  выглядит
реконструированная логически главная дилемма парапсихологии.
     Как я уже сказал, в настоящее время наука вовсе не относится
к  парапсихологии  безразлично.  Главным  аргументом  против  той
природы парапсихологических явлений, которую  им  приписывают  их
сторонники, является эволюционный принцип. Об огромной полезности
дара ясновидения для выживания вида не может  быть  двух  мнений.
Зачем нужны чувства,  когда  можно  путем  ясновидения  мгновенно
приспосабливаться к условиям окружающей среды?  Польза  телепатии
тоже была бы громадной, хотя, несомненно, меньшей.
     Здесь  следовало  бы  рассуждать  таким  образом.    Главным
требованием  для  двуполого   размножения    является    взаимное
отыскивание  самцов  и  самок  данного  вида.  Для  облегчения  и
обеспечения такого  поиска  эволюция  за  миллиарды  лет  создала
богатый арсенал  специальных  сигналов  и  способов  привлечения,
снабдив животных предназначенными  для  этого  органами,  внешним
видом и т. п., что было бы совершенно излишним, если бы они имели
возможность телепатического контакта. А значит, само  неслыханное
богатство  сигнальных  органов,  присущее.  миру  животных,    от
насекомых до антропоидов, свидетельствует против  наличия  у  них
телепатической связи. Она не может проявляться  в  животном  мире
даже частично, потому что, какой бы микроскопической ни была  эта
способность, естественный отбор усилил бы ее,  сконцентрировал  и
закрепил в течение сотен  миллионов  лет  эволюции.  Эволюционный
аргумент поэтому заставляет предположить, что телепатия, если она
существует, является функцией только  высокоразвитого  мозга.  Но
если бы она была коррелятом предчеловеческого  или  человеческого
интеллекта, то и в этом случае было  достаточно  времени  для  ее
усиления    путем    положительного    отбора,    Телепатия    на
антропологическом уровне дает особые выгоды для выживания  только
при наличии языка: что  это  за  передача  мыслей,  когда  нечего
передавать, ведь без языка нет логически упорядоченного мышления.
Но  опять-таки  язык  сформировался  по  меньшей  мере  несколько
десятков тысяч лет назад, так что и  в  этом  случае  времени  на
проявление результатов естественного отбора было достаточно. Даже
за историческое время порядка  10 - 13 тысяч  лет  прогресс  этих
способностей должен быть заметен, о чем,  однако,  нам  абсолютно
ничего не известно. Похоже на то, что хотя мы  и  имеем   дело  с
наследственной чертой, однако  с  такой,  которая  не  подвержена
естественному отбору. Что это может быть за черта?  Разве  только
такая, которая не означает ни телепатии, то есть передачи  мыслей
на  расстояние,  ни  ясновидения,  то   есть    сверхчувственного
познания.    Отсюда    напрашивается    вывод:    те     свойства
парапсихологических явлений, которые вызывают  у  нас  наибольший
интерес, являются в них чем-то побочным, посторонним. Я попытаюсь
показать это на следующем примере.
     Гипотеза о существовании гравитационных  волн  пока  еще  не
доказана  и  не  опровергнута.  Но  здесь  существует   следующая
дихотомия: либо эти волны существуют реально, либо не существуют,
и это будет решено в будущем. Но подобная  дихотомия  обязательна
не в любом загадочном случае. Неандертальский философ, получив от
путешественника во времени радиоприемник, сказал бы: "Либо в этом
ящике сидят маленькие люди, либо никто  не  говорит  из  него  со
мной,  потому  что  это  только  голос,  сохраненный   колдовским
способом". Но ни то ни другое не  будет  верно:  людей  в  ящичке
действительно нет, но они  говорят  оттуда,  находятся  в  другом
месте.
     Вот  вам  простой  пример  неприменимой,  а  значит,  ложной
дихотомии. Если бы этот неандерталец и его соплеменники не делали
ничего другого, как только гонялись за этим голосом,  ставили  на
него капканы, ловили бы его ореховыми скорлупками и т.п., то и за
тысячу лет они на волос не сдвинулись бы в решении этой загадки.
     Поэтому  вполне  вероятно,  что  мы  беремся  за    проблему
парапсихологии  не  с  той  стороны.  Мы  гоняемся  за  какими-то
вторичными, побочными явлениями, ищем средоточия тайны  там,  где
ничего нет.
     Где же ее искать? Вне этих явлений, которые суть  следствие,
а не  причина,  в  соответствии  со  следующей  аналогией.  Чтобы
разгадать  загадку  радио,  нужна  теория,  но  ведь  это  теория
электромагнетизма  Максвелла,  а  не  теория  акустических  волн.
Изучая голос, исходящий из динамика, вы  никогда  не  дойдете  до
теории Максвелла. Исследуя же явления электромагнетизма,  вы  как
бы побочно дойдете и до  техники  радиопередач.  С  точки  зрения
одной лишь теории акустики звучание радио выглядит чистым  чудом.
"Акустические" теории ни в коей мере не подходят  для  объяснения
механизмов рассматриваемых нами явлений. Но,  может  быть,  стоит
несколько отдалиться от них, заняться общей теорией систем --  ее
разделом, посвященным системам, которые частично  изолированы  от
окружения, но способны к информационным сцеплениям.  Может  быть,
нужно заняться  базовыми  категориями  теории  игр,  такими,  как
случайность, стохастика, эргодика,  потому  что  именно  из  этой
области мы черпаем статистические меры для сравнения и  выявления
парапсихологических явлений. Может быть, следует рассчитывать  на
помощь  только  того  поколения  компьютеров,   которые    смогут
разносторонне моделировать  функции  человеческого  мозга.  Может
быть,  тогда  падут  наши  основные,  ненарушимые  до  сих    пор
противопоставления и вместе с ними  противоположность  абсолютной
случайности и абсолютной казуальности. Может быть, этим путем  мы
выйдем  на  такой  уровень  явлений,  на  котором  эти  категории
придется  заменить  какими-то  совершенно  другими,  которые   не
допускают взаимного исключения порядка  и  случайности.  Примерно
так (хотя и в значительно меньшей степени)  произошло  в  физике,
когда она из классической перешла в квантовую.
     Подведем  итоги.  Я  считаю,  что  если  парапсихологические
явления реальны, то для освоения  этой  реальности  наука  должна
коренным образом перестроиться. Но все, что  происходит  и  будет
происходить  в  этой  области,   всегда    будет    недостаточным
побудительным  импульсом  для  возведения  на  совершенно   новом
фундаменте  всего  здания  науки.  Практические  и  теоретические
соображения указывают на  то,  что  если  эти  феномены  и  будут
включены в область науки, то лишь благодаря такому переустройству
ее, которое будет проистекать из достижений,  не  инспирированных
самой парапсихологией и теми, кто ее фронтально атакует.
     Наука,  образно  говоря,  в  своем  неустанном   восхождении
достигнет  наконец    такой    высоты,    с    которой    природа
сверхчувственных явлений выяснится как бы мимоходом, побочно, как
открытие случайное, но не единственное и не главное, не то,  ради
которого развивается по восходящей линии процесс познания. Таковы
по крайней мере мои убеждения в этом вопросе.  Sed  tamen  potest
esse totaliter aliter. [Однако в целом все может быть иным (лат.)]

1974 г.


   Станислав Лем.
   О книге Бенедикта Коуски "Предисловие к автобиографии"
   Перикалипсис Иоахима Ферзенгельда

Пер. с польск. - ?
Stanislaw Lem.  De Impossibilitate Vitae;
                De Impossibilitate Prognoscendi (1971)

     Известный пражский философ  и  математик  профессор  Бенедикт  Коуска
написал работу, в которой подверг глубокому вероятностному анализу  весьма
занимающую его проблему, а именно: какие случайные обстоятельства  привели
к его появлению  на  свет  в  нашу  эпоху.  Этот  доселе  неизвестный  род
предисловий к автобиографии заслуживает подробного реферата.
     Во  время  первой  мировой  войны  один  военный   врач   выгнал   из
операционной медсестру, которая, перепутав  двери,  случайно  вошла  туда,
когда он делал операцию. Если бы медсестра успела изучить  госпиталь,  она
бы не перепутала двери операционной и перевязочной, а если бы не  вошла  в
операционную, то хирург бы ее не выгнал; если  бы  он  ее  не  выгнал,  то
полковой врач, его начальник, не сделал бы ему  замечание  за  нетактичное
обращение с дамой (ибо это была медсестра-любительница, светская барышня),
а не получив замечания, молодой хирург не счел бы своим долгом  извиниться
перед медсестрой, не пригласил бы ее на чашку кофе, не влюбился бы в  нее,
не женился, в результате чего проф. Бенедикт Коуска не появился бы на свет
в качестве ребенка этой супружеской пары.
     Из сказанного, на первый взгляд, следует, что  вероятность  появления
на свет проф. Б. Коуски сводилась к вероятности того, что  в  данный  год,
день и час медсестра перепутает дверь.  Но  это  не  так.  Молодой  хирург
Коуска не должен был в этот  день  оперировать,  но  его  коллега,  доктор
Попихал, понес своей тетке белье из прачечной, вошел в парадное, в котором
перегорела лампочка, и в темноте подвернул на  ступеньках  ногу;  в  итоге
Коуске пришлось его заменить. Если бы лампочка не перегорела,  то  Попихал
не подвернул бы ногу, операцию  делал  бы  он,  а  не  Коуска,  и,  будучи
известен своей галантностью, не употребил бы крепких выражений  по  адресу
случайно вошедшей медсестры, а не обидев ее, не усмотрел бы  необходимости
назначать ей свидание. Впрочем, абсолютно безразлично, состоялось  бы  это
свидание или нет, так как вследствие брака Попихала с медсестрой возник бы
не проф. Бенедикт Коуска, а некто совершенно  иной,  вероятность  рождения
которого не является предметом рассмотрения в настоящей работе.
     Как мы видим, появление на свет проф. Коуски зависело  не  только  от
альтернативы "та дверь - не та дверь". Вероятность  его  рождения  следует
оценивать не на основе этой единственной альтернативы, а на основе многих:
той, что медсестра получила назначение именно в этот госпиталь;  той,  что
ее улыбка в тени белого чепца напоминала в известной степени улыбку  Монны
Лизы; той, наконец, что в Сараево был застрелен эрцгерцог  Фердинанд,  так
как, не будь он застрелен, война бы не вспыхнула, а  не  вспыхни  война  -
барышня не стала бы медсестрой; поскольку она к тому же была из  Оломоуца,
а хирург - из Моравской Остравы, то они бы, скорее всего, не  встретились.
Следовательно,  в  расчетах  необходимо  учесть  общую  теорию  баллистики
стрельбы в эрцгерцогов, но поскольку попадание в  эрцгерцога  зависело  от
движения его автомобиля, то следует принять во внимание и теорию  динамики
автомобилей образца 1914 года, а также, разумеется, психологию террориста,
ибо не каждый на месте этого серба стрелял бы, а если бы даже стрелял,  то
мог не попасть из-за дрожи в руках. Следовательно, то обстоятельство,  что
у серба была твердая рука, также внесло определенный вклад  в  вероятность
рождения профессора Б. Коуски. Нельзя также оставить  без  внимания  общую
политическую обстановку  в  Европе  летом  1914  года.  Впрочем,  брак  не
состоялся ни в том году, ни  в  следующем,  так  как  хирурга  перевели  в
крепость Перемышль. Оттуда он должен  был  съездить  во  Львов,  где  жила
девушка  Марика,  которую  родители,   заботясь   о   благополучии   сына,
присмотрели ему в жены. Но в это время в результате  наступления  генерала
Самсонова и маневра южного крыла русских войск Перемышль оказался в осаде,
и вскоре, когда крепость пала, хирург отправился не во Львов к невесте,  а
в русский  плен.  В  плену  он  вспоминал  медсестру  чаще,  чем  невесту,
поскольку медсестра не только имела улыбку Монны  Лизы,  но  и  пела  "Мой
любимый, спи на ложе из цветов" значительно лучше Марики, которая страдала
полипами голосовых связок и потому  хрипела.  В  1914  году  она,  правда,
собиралась удалить полипы, но офицер-ларинголог, который  должен  был  это
сделать, проиграл в офицерском казино крупную сумму и вместо  того,  чтобы
пустить  себе  пулю  в  лоб,  скрылся,  прихватив  полковую   кассу.   Это
происшествие внушило Марике отвращение к ларингологии, и  прежде  чем  она
решилась обратиться к следующему,  ее  засватали;  в  обязанности  невесты
входило петь "Мой любимый, спи на ложе из цветов", и ее пение,  а  вернее,
хрип и шипение,  контрастируя  в  воспоминаниях  военнопленного  Коуски  с
чистым тембром пражской медсестры, привело к тому, что последняя затмила в
этих воспоминаниях образ невесты. Так  что,  возвращаясь  в  1919  году  в
Прагу, он даже не  помышлял  искать  Марику,  а  сразу  поехал  туда,  где
проживала медсестра.
     Будучи барышней на выданье, она имела четверых поклонников, мечтавших
на ней жениться, с Коуской же ее не связывало что-либо конкретное, если не
считать открыток, которые  он  посылал  ей  из  плена,  но  эти  открытки,
измаранные штемпелями военной цензуры, не могли сами по себе  возбудить  в
ее сердце достаточно прочных  чувств.  Первым  ее  поклонником  был  некто
Хамурас, пилот, который не  летал,  потому  что  нажил  грыжу,  передвигая
ногами рычаги самолета; ножные рычаги  в  самолетах  того  времени  ходили
туго, ибо авиация еще находилась  в  примитивной  стадии  развития.  Этому
Хамурасу сделали операцию, но безрезультатно, так как хирург, наложив шов,
не завязал как следует узелок,  и  опухоль  появилась  снова,  а  в  итоге
медсестра стыдилась выйти за летчика, который вместо того,  чтобы  летать,
сидит постоянно в очереди к врачу или ищет в объявлениях,  не  продает  ли
кто довоенный бандаж от грыжи,  поскольку  Хамурас  надеялся,  что  бандаж
позволит ему летать, однако по причине военного времени достать  его  было
невозможно. Таким образом, "быть или  не  быть"  профессора  Коуски  тесно
связано с  историей  авиации  вообще,  а  с  аэропланами,  состоявшими  на
вооружении австро-венгерской армии, - в  особенности.  На  рождение  проф.
Коуски положительно повлиял тот факт, что правительство  Австро-Венгрии  в
1911 году приобрело лицензию на строительство монопланов,  которые  должен
был  изготовлять  завод  в  Винер-Нойштадте  и   ножные   рычаги   которых
передвигать было очень тяжело. С этим заводом и с его лицензией соперничал
на  торгах  французский  предприниматель  Антуанет,  владевший   лицензией
Фармана. Эта фирма имела хорошие шансы, поскольку  генерал-майор  Прхл  из
императорского интендантства склонил бы чашу весов в  сторону  французской
модели, ибо гувернантка его детей, француженка,  была  его  любовницей,  и
поэтому он втайне любил  все  французское.  В  этом  случае  распределение
вероятностей изменилось бы, так как французская машина представляла  собой
биплан с очень  свободным  ножным  рычагом,  рычаг  этот  не  причинил  бы
вышеупомянутых забот Хамурасу, и медсестра, очевидно,  вышла  бы  за  него
замуж. Правда, в этом биплане тяжело ходила ручка управления, а у Хамураса
были  довольно  нежные  руки,  он  даже  страдал  так  называемой  "писчей
судорогой", из-за которой ему трудно было расписываться,  так  как  полная
его фамилия звучала: Адольф Альфред фон  Мессен  Вейденек  цу  Ориола  унд
Муннесакс, барон Хамурас. Таким образом, даже без грыжи, из-за хилых  рук,
Хамурас  мог  пасть  в  глазах  медсестры.  Но   гувернантке   подвернулся
третьеразрядный опереточный тенор, который чрезвычайно  быстро  сделал  ей
ребенка, генерал-майор Прхл выгнал ее из своего дома, потерял симпатию  ко
всему французскому,  армия  осталась  при  старой  лицензии,  и  аэропланы
изготовляла  фирма  из  Винер-Нойштадта.  С   этим   тенором   гувернантка
познакомилась на Ринге, когда гуляла там со  старшими  девочками  генерала
Прхла, ибо младшая болела коклюшем  и  здоровых  детей  старались  от  нее
изолировать, и если бы не этот коклюш, занесенный  к  Прхлам  ухажером  их
кухарки, который работал в цехе по обжарке кофе и имел по отношению к  ней
серьезные намерения, не было бы  болезни,  прогулки  с  детьми  по  Рингу,
знакомства с тенором, измены, и в торгах, в  конечном  итоге,  победил  бы
Фарман. Но Хамурас, увы, получил  от  барышни  отказ,  женился  на  дочери
поставщика двора его величества и имел с ней троих сыновей,  в  том  числе
одного без грыжи.
     Второй жених барышни, капитан Мисня, ничем не  болел,  был  отправлен
поэтому на итальянский  фронт,  получил  ревматизм  (дело  было  зимой,  в
Альпах) и принимал паровые ванны. Граната 22-го калибра попала  в  паровую
баню, голого капитана выбросило взрывной волной на снег, и он вскоре  умер
от  воспаления  легких.  Если  бы,  однако,  профессор   Флеминг   изобрел
пенициллин в 1913-м, а не в 1940-м году, то Мисню спасли бы, отправили для
восстановления здоровья в Прагу, и тогда шансы  появления  на  свет  проф.
Коуски чрезвычайно бы уменьшились.  Следовательно,  задержка  антибиотиков
также сыграла значительную роль в рождении проф. Коуски.
     Третий поклонник был солидным купцом-оптовиком,  однако  не  нравился
барышне. Четвертый уже должен был на ней жениться, но  из-за  кружки  пива
все сорвалось. Жених этот был мотом и намеревался уплатить карточные долги
из приданого. Семья невесты отправилась на  благотворительную  лотерею,  а
так как на обед были зразы по-венгерски, и глава семьи мучился жаждой,  он
вышел  из  балагана,  в  котором  публику  развлекал  военный  оркестр,  и
направился к бочке с пивом. Возле бочки он  встретил  школьного  товарища,
который через свояченицу знал  жениха  барышни  и  рассказал  отцу  о  его
богатом прошлом. Отец вернулся возмущенный до предела, и  помолвка  тотчас
была расторгнута. Если  бы,  таким  образом,  отец  не  ел  зразы,  он  не
почувствовал бы жажды, не вышел бы за  пивом,  не  встретил  бы  школьного
товарища, не узнал бы о долгах жениха, и свадьба, учитывая военное  время,
была бы в скором времени сыграна. Избыток перца в  зразах,  приготовленных
19 мая 1916 года, спас жизнь профессору Б. Коуске. Заметим, однако, что не
только  события,  происходившие  с  родителями  проф.  Коуски,  определили
вероятность его возникновения. Излишне, пожалуй, долго объяснять, что если
бы в 1673 году не родился портной Властимил Коуска, то не мог бы  жить  ни
его сын, ни внук этого сына, который был прадедом молодого хирурга Коуски.
     Аналогичные рассуждения справедливы также для тех предков рода Коусок
и  рода  барышни-медсестры,  которые  были  не  людьми,  а   четверорукими
существами, жившими на деревьях в раннем  эолите,  в  каковую  эпоху  один
палеопитек, догнав с агрессивными намерениями такого  же  четверорукого  и
внезапно  обнаружив,  что  имеет  дело  с  четверорукой,  овладел  ею  под
эвкалиптовым деревом, которое росло там, где сейчас в Праге  Мала  Страна.
Вследствие смешения хромосом этого  пылкого  палеопитека  и  четверорукой,
передавшись через  следующие,  возник  новый  тип  гена,  который  30  000
поколений спустя породил на лице барышни-медсестры ту самую улыбку, слегка
похожую на улыбку Монны Лизы с портрета Леонардо,  которая  так  очаровала
молодого хирурга Коуску. Но ведь этот эвкалипт  мог  расти  двумя  метрами
дальше. Тогда четверорукая, убегая от преследовавшего ее  палеопитека,  не
споткнулась бы о корень и тем самым, успев  вскарабкаться  на  дерево,  не
зачала бы, а если бы не зачала, то,  не  привлеченный  улыбкой  медсестры,
которую последняя  унаследовала  в  результате  этой  истории,  хирург  не
захотел бы на ней жениться. И снова не было  бы  на  свете  проф.  Коуски.
Отсюда ясно видно, что распределение вероятностей его рождения включает  в
себя такой подкласс, в котором содержится распределение всех  эвкалиптовых
деревьев, росших 340 000 лет назад на месте  нынешней  Праги.  Деревья  же
выросли  там,  поскольку,  убегая  от  саблезубых  тигров,  большое  стадо
слабеющих мамонтов, наевшееся цветков эвкалипта (вызывающих сильное жжение
во рту), гасило жажду водой из Влтавы, а вода эта, действуя в  те  времена
как слабительное, вызвала у мамонтов массовый стул, благодаря чему  семена
эвкалиптов попали в почву там, где их прежде никогда не было. Но  если  бы
один из верхних притоков тогдашней Влтавы не насытил эту  воду  серой,  то
мамонты, не получив от нее поноса, не создали бы предпосылок для появления
эвкалиптовой рощи на  месте  теперешней  Праги,  четверорукая,  убегая  от
палеопитека, не споткнулась бы, и  не  возник  бы  тот  ген,  который  дал
барышне-медсестре  улыбку  Монны  Лизы,  соблазнившую  молодого   хирурга;
следовательно, если бы не понос мамонтов  340  000  лет  назад,  то  проф.
Бенедикт Коуска не появился бы на свет.  Помимо  этого  нужно  принять  во
внимание,  что  воды  Влтавы  насытились  серой  около  двух  с  половиной
миллионов лет до нашей эры вследствие перемещения главной геосинклинали  в
процессе образования  центральной  части  Татр.  Этот  процесс,  вызвавший
вытеснение сернистых пластов и  газов  из  глубин  нижнеюрских  отложений,
начался  в  результате  землетрясения,  эпицентр  которого   находился   в
окрестности Динарских  Альп  и  которое,  в  свою  очередь,  было  вызвано
падением метеора с массой порядка миллиона  тонн.  Если  бы  этот  метеор,
происходивший из потока Леонидов, упал не в Динарских Альпах, а  несколько
дальше, то геосинклиналь не пришла в движение, сернистый пласт не очутился
бы на поверхности, не пропитал  бы  серой  воды  Влтавы,  а  последние  не
расстроили бы желудок мамонтам, откуда следует, что если бы  2,5  миллиона
лет тому назад на Динарские Альпы не упал метеор, то проф. Коуска не  смог
бы родиться. Метеор, выступающий,  таким  образом,  в  качестве  ключевого
объекта, возник неполных пять  миллиардов  лет  тому  назад  в  результате
распада крупного планетоида, орбита  которого  проходила  между  Марсом  и
Землей;  этот  планетоид  чересчур  приблизился  к  Марсу,  и   притяжение
последнего стало больше внутренних сил сцепления коры планетоида. Если бы,
однако, постоянная гравитации  имела  другое  значение,  планетоид  бы  не
лопнул, метеор бы не возник, не упал бы на Альпы, Влтава не пропиталась бы
серой, мамонты не посеяли бы эвкалиптов, четверорукая не зачала бы, хирург
не влюбился бы в медсестру - и  опять-таки  на  свете  не  было  бы  проф.
Коуски. Но, говорит автор "предисловия к автобиографии", представляете  ли
вы себе,  что  такое  ввести  другую  постоянную  гравитации?  Это  значит
постулировать другую  Вселенную  с  другими  Законами  Природы,  с  другой
Физикой - Вселенную не только без проф. Коуски, но и  без  Земли,  Солнца,
Звезд и Галактик.


   Станислав Лем.
   Перикалипсис Иоахима Ферзенгельда

Пер. с польск. - ?
Stanislaw Lem.  Perycalypsis (1971)

     Иоахим Ферзенгельд - это немец,  написавший  свой    на
голландском,  которого  он  фактически  не  знает  (что  сам  признает  во
вступлении),  и  издавший  его  во  Франции,  славящейся  своими  гнусными
корректурами.  Автор  этих  строк,  собственно  говоря,  тоже  не  владеет
голландским, но, ознакомившись с заголовком книги, английским  вступлением
и немногочисленными понятными выражениями в тексте, пришел к  выводу,  что
рецензенту большего и не нужно.
     Иоахим Ферзенгельд не хочет слыть интеллектуалом в  эпоху,  когда  им
способен  стать  каждый.   Не   жаждет   также   почитаться   литератором;
высококачественное творчество возможно там, где господствует сопротивление
материала или людей, которым творение адресовано... Необходимо, как видим,
заняться поисками новых  сфер  для  творчества,  таких,  в  которых  будет
присутствовать  сопротивление,  придающее  ситуации  угрозу  и   риск,   а
следовательно - значительность и ответственность.
     Такой  областью,  такой  деятельностью  сегодня   может   быть   лишь
пророчествование. Пророк, то есть тот, кто заранее знает, что не будет  ни
выслушан, ни изучен, ни одобрен, должен априори  принять  ситуацию  немого
молчания. А немым является как тот, кто молчит, так  и  тот,  кто,  будучи
немцем, обращается к французам на голландском после английских вступлений.
И потому Ферзенгельд действует в соответствии с  собственными  принципами.
Наша могучая цивилизация, говорит  он,  стремится  производить  как  можно
более недолговечные продукты  в  как  можно  более  долговечной  упаковке.
Недолговечный продукт вскоре должен  быть  заменен  новым,  что  облегчает
сбыт, а долговечность упаковки затрудняет ее устранение, что  способствует
дальнейшему развитию техники  и  организации.  Поэтому,  если  с  серийной
дешевкой покупатели справляются в одиночку, то  для  истребления  упаковок
необходимы специальные  программы  борьбы  с  загрязнением,  ассенизаторы,
координация усилий, планирование, очистительные комбинаты и т.  д.  Раньше
можно было рассчитывать на то, что половодье мусора удержится на умеренном
уровне  благодаря  природным  стихиям,  как-то:  дождям,  бурям,  рекам  и
землетрясениям. Теперь же те силы, что когда-то смывали и размывали мусор,
сами превратились в отходы  цивилизации:  реки  нас  отравляют,  атмосфера
выжигает нам глаза  и  легкие,  ветры  посыпают  нам  голову  промышленным
пеплом, а с пластиковыми  упаковками,  ввиду  их  эластичности,  не  могут
справиться  даже  землетрясения.  Нормальным  ландшафтом  теперь  является
цивилизованный простор, где заповедники - лишь кратковременное исключение.
В пейзаже из упаковок, опавших  с  продуктов,  оживленно  копошатся  толпы
людей, занятые потреблением распакованного, а также последним  натуральным
продуктом, каким является секс. Однако и он облачен в  упаковку,  так  как
наряды, зрелища, румяна, помады и другие рекламные аксессуары  и  есть  не
что  иное  как  упаковка.  По  этой  причине  достойны  восхищения  только
отдельные фрагменты цивилизации, подобно  тому,  как  достойна  восхищения
точная работа сердца, печени, почек или легких, даже если никакого  смысла
не имеет деятельность тела, составленного из этих  совершенных  частей,  -
когда это тело сумасшедшего.
     Этот же процесс, провозглашает пророк, происходит и в сфере  духовных
ценностей, так  как  чудовищная  машина  цивилизации  на  полных  оборотах
затопляет библиотеки, книжные магазины, газетные  киоски  и  телевизионные
экраны  громадным  половодьем,  численная  сила  которого  сама  по   себе
представляет весомую потерю.  Если  Сахара  скрывает  сорок  песчинок,  от
нахождения которых зависит спасение света, то их не найдешь так же, как  и
сорок избавительных  сочинений,  давно  уже  написанных,  но  утонувших  в
залежах макулатуры. А  эти  сочинения  несомненно  написаны,  ибо  за  это
ручается статистика умственного труда, изложенная  Иоахимом  Ферзенгельдом
на голландском и в математических символах, статистика, которую  рецензент
принимает на веру, не зная  ни  голландского,  ни  математического  языка.
Итак, прежде чем напоить души откровениями, мы погребем их в  мусоре,  ибо
его в четыре биллиона раз больше. Впрочем, они уже погребены.  Пророчество
уже сбылось, но вследствие всеобщей спешки и  это  осталось  незамеченным.
Пророчество, таким образом, является ретророчеством, и поэтому  называется
Перикалипсис,  а  не  Апокалипсис.  Поступь  его  узнаем   по   признакам:
пресыщению,  обеднению  и  отупению,  а  также  акселерации,  инфляции   и
мастурбации...
     Соразмерный рост талантов, их неторопливое  естественное  созревание,
их естественный отбор в пределах заботливого и вдумчивого вкуса - все  это
феномены прошлого, не  оставившие  потомства.  Последним  еще  действующим
раздражителем является мощный рев; однако чем больше людей рычит, применяя
все более мощные усилители,  тем  быстрее  лопнут  перепонки,  прежде  чем
что-либо познает дух. Имена прежних гениев, все чаще упоминаемые всуе, уже
пустой звук; и, таким образом, Mene Tekel Fares, разве что  свершится  то,
что предписывает Иоахим Ферзенгельд. Следует учредить  Humanity  Salvation
Foundation - Фонд Спасения Человечества как шестнадцатибиллионное вложение
с золотым паритетом и начислением ежегодных четырех процентов. На средства
этого фонда необходимо оплачивать всех людей творчества  -  изобретателей,
ученых, техников, художников, писателей, поэтов, драматургов, философов  и
проектировщиков - конкретно следующим образом.  Тот,  кто  н_и_ч_е_г_о  не
сочиняет, не проектирует, не пишет, не патентует и вообще  не  предлагает,
получает пожизненную стипендию в размере 36000 долларов ежегодно. Тот, кто
чем-либо таким занимается, получает соответственно м_е_н_ь_ш_е.
     "Перикалипсис" содержит полный комплект  таблиц  с  упоминанием  всех
форм творчества. Одно изобретение или две книги, изданные в течение одного
года, не приносят ни гроша; при  трех  произведениях  приплачивать  должен
автор. Благодаря этому лишь  настоящий  альтруист,  лишь  духовный  аскет,
любящий ближних, а себя нисколько, будет что-либо  создавать.  Прекратится
производство  мусора  на  продажу,  о  чем  Иоахим  Ферзенгельд  знает  по
собственному опыту: он на собственные средства - с убытком! -  издал  свой
"Перикалипсис". Ему известно, таким образом, что  полная  нерентабельность
вовсе не означает тотальной ликвидации любого творчества.
     Эгоизм, однако ж, проявляется и как любовь к мамоне* вкупе  с  жаждой
славы: чтобы и ее задушить в зародыше, программа  спасения  вводит  полную
анонимность творчества. Чтобы свести на нет  претензии  на  стипендию  лиц
бесталанных, фонд  будет,  при  помощи  соответствующих  органов,  изучать
квалификацию   кандидатов.   Существенная   ценность   идеи,    выдвинутой
кандидатом,  не  имеет  ни  малейшего  значения.  Важной  является  только
товарная ценность  проекта,  то  есть  можно  ли  его  продать.  Если  да,
стипендия присуждается немедленно. За подпольную  творческую  деятельность
устанавливается  система  наказаний  и  репрессий   в   рамках   судебного
преследования через аппарат Спасительного Надзора;  вводится  также  новый
отдел полиции,  а  именно,  Слепанты  (Следящий  Патруль  Антитворчества).
Согласно уголовному кодексу, тот,  кто  тайком  сочиняет,  распространяет,
прячет или втихомолку демонстрирует публично любые плоды творчества, желая
таким способом получить барыш или стяжать славу,  наказывается  изоляцией,
принудительными работами, а в случае рецидива - темницей строгого режима с
твердым ложем и бичеванием в каждую годовщину проступка. За контрабанду  в
общественные сферы таких  идей,  влияние  которых  сравнимо  с  бедствиями
автомобилизма, кинематографии, телевидения и т.п. предусмотрены  наказания
вплоть до главного  с  пригвождением  к  позорному  столбу  и  пожизненным
принуждением пользоваться  собственным  изобретением.  Подлежат  наказанию
также попытки к действию, а преднамеренность их  влечет  за  собой  клеймо
"враг  человека",  которое  ставится  на  лоб  несмываемой  краской.  Зато
бескорыстная  графомания,  именуемая  Духовной  Анархией,   наказанию   не
подлежит; обвиненных  в  этом  лиц  все  же,  как  опасных  для  общества,
заключают в специальные заведения, гуманно предоставляя в их  распоряжение
избыток чернил и бумаги.
     Всемирная культура от такой регламентации, разумеется,  нисколько  не
пострадает,  наоборот  -  начнет  расцветать.  Человечество  обратится   к
прекрасным творениям собственной истории, так как число скульптур, картин,
трагедий,  романов,  аппаратов  и  машин  уже  достаточно  велико,   чтобы
удовлетворить его потребности на долгие века. Никому также не возбраняется
совершать  так   называемые   эпохальные   открытия,   с   условием,   что
первооткрыватель будет помалкивать в тряпочку.
     Урегулировав, таким  образом,  вопрос,  то  есть  принеся  избавление
человечеству, Иоахим  Ферзенгельд  переходит  к  последней  проблеме:  что
делать  с  этим  чудовищным  изобилием  всякой  всячины,   которое   у_ж_е
существует?  Человек   необыкновенного   личного   мужества,   Ферзенгельд
провозглашает: все, что создано до сих  пор  в  XX  веке,  даже  если  это
содержит в себе  бриллианты  мысли,  в  общем  балансе  не  имеет  никакой
ценности, ибо в океане мусора этих бриллиантов все равно не найти. Поэтому
он требует  уничтожения  скопом  кинофильмов,  иллюстрированных  журналов,
почтовых открыток, партитур, книг, научных трудов, газет, считая этот  акт
добросовестным очищением авгиевых конюшен - при полном балансе  кредита  и
дебета  в  бюджете  истории  человечества.  (Между   прочим,   уничтожению
подвергнутся данные об атомной  энергии,  что  ликвидирует  угрозу  миру.)
Иоахим Ферзенгельд подчеркивает, что  постыдность  сжигания  книг  и  даже
целых библиотек ему хорошо известна. Но аутодафе,  известные  из  истории,
например  в  третьем  рейхе,  были   постыдными   ввиду   их   реакционной
направленности.  Все  зависит  от  того,  с  каких  позиций   производится
сжигание. Итак, он предлагает спасительное,  прогрессивное,  избавительное
аутодафе, а так как Иоахим Ферзенгельд - это пророк,  последовательный  во
всем до конца, то в своем заключительном слове он предписывает:  в  первую
очередь разорвать и сжечь его собственное пророчество!
     *Мамона - бог богатства.



   Станислав Лем.
   Конец света в восемь часов

     АМЕРИКАНСКАЯ СКАЗКА


 Файл с книжной полки Несененко Алексея
 http://www.geocities.com/SoHo/Exhibit/4256/


     Редактор "Ивнинг стар" просматривал еще влажный от типографской
краски номер своей газеты. Весьма благосклонно прочел передовицу
собственного сочинения, с одобрением пробежал глазами раздел
спорта и новости дня, поморщился лишь при чтении последней полосы.
Снимок, запечатлевший собрание Клуба бывших сенаторов, напоминал
скопище раздавленных на бумаге тараканов.
     - Ну и клише, черт побери! - буркнул редактор, непроизвольно
протягивая руку к внутреннему телефону. Однако тут же решил, что
для разговора с техническим редактором в комнате, пожалуй,
чересчур жарко, и вместо того, чтобы снять трубку, нажал кнопку
климатизации. Его глаза, безразлично скользнув по колонкам
финансовых сообщений, неожиданно загорелись и расширились.
Редактор ахнул, наклонился и стал читать набранную жирным шрифтом
статью "Пролитая кровь". Через минуту-другую хватил ладонью по
столу, подскочил, расстегнул воротничок сорочки и, пробежав
глазами еще с десяток строк, всем телом навалился на внутренний
телефон.
     - Алло! Секретариат!.. Мисс Эйлин? Пришлите ко мне Роутона. И не
говорите, что его у вас нет. Целыми днями любезничает, вместо того
чтобы добросовестно работать! Он должен быть у меня немедленно, вы
поняли?
Не дожидаясь ответа, редактор снова взялся за статью. Бормоча
проклятия, он еще раз перечитывал ее, когда послышался стук в
дверь.
     - Войдите! С каких пор вы начали стучаться, и что все это значит?
     - хлопнул он рукой по раскрытой газете. - Вот удружил! Вот
спасибо!
Роутон был невысок. На сероватом и словно засушенном лице
светились холодные сонные глазки. Ре-портер был одет в серый
костюм. На голове серая шляпа, которая, казалось, приросла к
волосам. Он жевал резинку так медленно, словно засыпал.
     - Шеф! Что с вами? Печень пошаливает?
     - Прекратите! Почему в судебном репортаже вы написали, что эта
баба пускала его к себе?
     - Вы же говорили, что последнее время у нас редко появляются
пикантные, острые вещи.
     - Умолкните, не то у меня кровь... закипит! И ради остроты вы
превратили восьмидесятилетнюю" старуху в любовницу убийцы?
     - А кому от этого хуже? Ему все равно болтаться, а она накрылась,
так что жаловаться не будет.
     - А газеты? Облают нас, поизмываются...
     - Бизнесмену плевать на клевету конкурентов. Вы сказали полить
соусом, немножко сальца; получайте и сальце, и соус. Я еще
довольно деликатно поступил, потому что написал, будто этот
душегуб искренне любил ее.
     - Довольно! Перестаньте! Запомните одно, - редактор принялся
ритмично бить ладонью по столу, - если вы еще хоть раз так
подведете газету (ведь судья знает, как обстояло дело, и может
прислать опровержение), то вылетите отсюда в двадцать четыре...
секунды! Сенсации надо организовывать, а не придумывать! Ф-фу, ну
и жара! - Редактор отер пот со лба... - Довольно об этом! У меня
для вас есть работа.
     Роутон сел в кресло, облокотился о письменный стол и потянулся к
небольшой шкатулке, в которой редактор хранил сигары. Помял одну,
другую, наконец выбрал хорошо свернутую, отгрыз конец, щелкнул
зажигалкой и погрузился в кресло, приняв как можно более
независимую позу.
     - Я даю вам шанс. Солидный шанс. Я узнал кое-что интересное. Это
может стать для нас золотой жилой. Пустим все машины, тираж
увеличится! Только на этот раз вам придется поработать головой. И
никаких измышлений! Слышите?! - бросил он, потому что репортер
прикрыл глаза и выпускал дым с таким блаженным и отсутствующим
выражением лица, словно сидел на палубе собственной яхты. - Итак,
слушайте. Через несколько дней должна состояться конференция
физиков, посвященная открытию профессора Фаррагуса. Речь, кажется,
пойдет о невероятном изобретении - лучах смерти, ракетах, Луне или
о чем-то там еще. Не известно, о чем, но конференция совершенно
секретная. На ней будет всего около тридцати ученых. Пресса не
допускается, слышите?
     - Слышу.
     - Вы должны туда попасть. Только без ваших штучек!
Он сурово взглянул на репортера, который, сидя с закрытыми
глазами, ничего не заметил.
     - Не ждите, что я стану гадать вам на картах. Вам придется
соображать самому. Действовать надо культурно - насколько это в
ваших силах - и дипломатично. Газета горит - вы и сами знаете. Это
наш общий шанс. Ну, Роутон...
     Репортер молча протянул руку, которую редактор попытался было
сердечно пожать, но сей акт дружелюбия не достиг цели. На лице у
Роутона отразилось неудовольствие. Он погасил сигару, спрятал ее в
плоскую жестяную коробочку, служившую портсигаром, и снова
принялся жевать.
     - Шутки в такую-то жару? - сказал он. - Только без сантиментов,
шеф. Я думал, вы мне даете чек!
     - Чек! А вы знаете, куда ехать? Идите сюда! Они подошли к большой
карте, висевшей на стене. Редактор обвел красным карандашом
маленький кружочек.
     - Вы поедете прямо в Лос-Анджелес. В восточном пригороде его
находится Центральная исследовательская станция Физического
факультета университета; там вы должны разузнать, где и когда
будет проходить конференция.
     - А кто будет платить? Мормоны? После долгих поисков редактор
извлек из кармана тощую чековую книжку и принялся выписывать чек;
когда настала очередь проставить сумму - замялся.
     - Смелее, смелее,-ободрил его Роутон,-вы знаете, сколько стоит
самолет до Лос-Анджелеса? Не стану же я терять время на поезд! А
какая там дороговизна!

     Он взглянул на чек, словно бы беззвучно присвистнул и, не снимая
шляпы, почесал в голове.
     - Да такой суммы мне в случае чего даже на аптеку не хватит, -
заметил он. - Ну, ладно, скажем, это на дорогу. Теперь выпишите
мне мой гонорар.
Редактора Салливэна, казалось, поразила столь неслыханная
наглость.
     - Гонорар? А за что? Откуда я знаю, не кончите ли вы свое
путешествие в каком-нибудь полицейском участке? Сделайте из этого
сенсацию и тогда получите... получите...
     - Три кругленьких, - подсказал репортер. Шеф поперхнулся.
Улыбающийся Роутон молча повернулся к двери.
     - Впрочем, - добавил он в глубоком раздумье,- в "Чикаго сан" мне
дали бы, сколько я пожелаю. Они там сидят на долларах.
гДоконав редактора этими страшными словами, он осторожно прикрыл
за собой дверь.
Назавтра в полдень Салливэн, просматривая почту, увидел
телеграмму, подписанную буквой Р. и поспешно вскрыл ее.
ПРИЕХАЛ СТРАШНАЯ ДОРОГОВИЗНА ОГРОМНЫЕ РАСХОДЫ ПРИШЛИТЕ ДЕНЕГ, - с
помощью электрического тока сообщал прыткий репортер.
     Салливэн поднял трубку внутреннего телефона.
     - Алло! Мисс Эйлин, телеграфируйте, пожалуйста, Роутону: Лос-
Анджелес, 33-я авеню: "Как тетка? Зачем деньги? Салливэн".-
Записали? Прошу молнией.
     Под вечер Салливэн забежал в редакцию. Его уже ждала телеграмма.
Как оказалось, секретарша, питавшая слабость к репортеру, послала
телеграмму с оплаченным ответом, поэтому на бланке было десять
слов:
     ТЕТКА УГАСАЕТ ЕДИНСТВЕННОЕ СПАСЕНИЕ ДЕНЬГИ ДЕНЬГИ ДЕНЬГИ ДЕНЬГИ
ДЕНЬГИ ДЕНЬГИ
     Салливэн застонал и схватился за сердце, рядом с которым покоилась
чековая книжка.
     Обосновавшись для начала в небольшой гостинице, Роутон принялся
кружить по университетским корпусам. Прежде всего он старательно
пришил к лацкану пиджака несколько орденских ленточек и вставил в
петлицу значок известной бейсбольной команды. Это помогало при
установлении контактов со студентами и лаборантами.
     Учебный год начался недавно, и толпы молодежи заполняли коридоры
старых кирпичных зданий, окруженных купами вековых лиственниц.
Репортер сосредоточил все внимание на здании Физического
факультета. Быстренько достал расписание лекций и даже -
невероятно! трудно поверить! - готовился записаться на первый
курс. Он старательно изучал все объявления, развешанные на стенах,
не исключая и тех, в которых сообщалось о поисках комнаты с
незапирающимся входом или напоминалось о необходимости возвратить
книги, взятые перед каникулами в университетской библиотеке.
На подобные занятия он потратил два дня, но все еще не напал на
след. Он рассчитывал на то, что на время конференции профессор
отменит лекции или лабораторные работы; однако заседание могло
произойти в какой-нибудь свободный день или в воскресенье, а,
похоже, так оно и было, потому что никакого объявления,
отменяющего лекции, Роутону обнаружить не удавалось. Вдобавок ко
всему оказалось, что Фаррагус читает только по вторникам и
четвергам. Роутон пошел на его лекцию по волновой механике и
благодаря своей железной воле выдержал два часа абсолютно
невразумительного брюзжания (как он со злости окрестил лекцию
профессора) только затем, чтобы с передней скамьи вперять в
старого ученого горящий энтузиазмом и умом взгляд да усердно
записывать в специально припасенной тетради математические
формулы, впрочем, в весьма вольной интерпретации.
     -
После лекции он подошел к кафедре и робко спросил (хороший
репортер, если это потребуется, может изобразить даже робость), не
согласится ли профессор принять его завтра во второй половине дня
и поговорить об одной идее, недавно пришедшей ему в голову.
     - Я напал на эту мысль при изучении вашего труда "Трансмутация
стереометрических инвариантов общей теории поля", - выпалил он без
запинки название работы Фаррагуса, которую несколько часов назад
листал в университетской библиотеке.
     Старый профессор заинтересовался любознательным студентом и,
несмотря на то что явно спешил, начал оправдываться: "Нет, я не
могу встретиться с вами завтра, так как принимаю экзамены".
     - Тогда, может быть, в пятницу,- попросил Роутон, всем существом
выражая глубочайшее разочарование и подавленность.
     - Увы, и в пятницу тоже нет... утром я должен готовиться... у меня
будет этакое небольшое... в общем, хм, у меня не будет времени, да
и вторую половину дня я занят. Разве что поздно вечером, но не
могу ручаться, когда кончится... когда я вернусь домой. Может
быть, в субботу вы придете ко мне в лабораторию?
Сияющий Роутон поблагодарил, договорился на субботу и,
посвистывая, присоединился к толпам студентов, снующим по
лестницам.
     "Честный старикан, все как на ладони, - думал он, - голову даю на
отсечение, что заседание будет в пятницу после обеда. Даже обидно,
что все так просто получилось. Дай бог, чтобы так шло и дальше.
Однако на всякий случай надо проверить".
     Он кометой облетел лаборатории, мастерские и аудитории факультета.
Оказалось, что все занятия, назначенные на вторую половину дня в
пятницу, были перенесены на субботу или понедельник. Что это могло
значить? Только то, что у доцентов и профессоров это время было
занято - а чем?
     "Либо та самая конференция, либо я круглый идиот", - подумал
Роутон и в награду за собственную проницательность устроил себе
отменный обед за счет Салливэна. Он и так уж достаточно сэкономил,
перейдя из гостиницы в комнату, снятую у вдовы покойного
мексиканского политика; это, собственно, была клетушка,
заполненная старой мебелью, в основном креслами-развалюхами,
полными клопов. Но, снимая комнату, Роутон об этом не знал.
Бессонные ночи способствовали разработке плана действий, и,
доведенный до отчаяния стойкостью насекомых, с которыми делил
ложе, Роутон прохаживался по комнате в лунном свете, бормоча:
     - Будут три математика, восемь физиков и один химик. Кроме того,
наверно, съедутся специалисты из других городов. Теперь - как же
туда пролезть?
Сначала у него было серьезное намерение появиться перед уважаемым
собранием под видом почтенного индийского ученого в чалме, с
выхоленной седой бородой в завитках, в золотых очках и с негром,
держащим над ним опахало, но это была, по его собственным словам,
совершенно идиотская мысль. Клопы не давали ему глаз сомкнуть,
интенсивно ускоряя дозревание нужной концепции, и поэтому уже в
три часа утра она выкристаллизовалась и приняла окончательный вид.
Битва началась - оставалось только воплотить идеи в жизнь, но это
казалось Роутону уже мелочью. Он засел за свои записи, сделанные в
университете. Туда были занесены привычки и характеры всех
сотрудников факультета. Он знал, что профессор Фар-рагус - самый
старший из них, что он старый холостяк, живет вдвоем с таким же
старым слугой в маленьком розовом домике в тени больших каштанов,
стоящем в километре от здания Физического факультета. Из
соответствующих рубрик можно было узнать (он слышал это от
студентов), что иметь с профессором дело следует только при
высоком положении барометра, ибо при пониженном давлении он как
подагрик и ревматик мучается от различных болей и становится
совершенно несносным и бесчеловечным. Вообще-то - в этом все
студенты были единодушны - Фаррагус относился к разряду
экзаменаторов-мучителей и обладал прекрасно сохранившимся,
несмотря на возраст, темпераментом холерика.
     Взвесив все это, репортер появился возле профессорского домика
около семи утра, неся под мышкой портфель, содержимое которого
было в состоянии распалить даже не особенно буйную фантазию. Там в
удивительнейшем соседстве лежали рядом: второй том "Теории ядерных
сил" Эфферсона и Уэбстера, справочник "Как разводить кур", пачка
жевательного табака, наручники, удостоверение контролера
Водопроводной компании в Милуоки, три карты, кусочек мела, пустое
пластмассовое яйцо, а также очень тяжелый, обернутый грязным
носовым платком сверток, в котором находились резиновая, покрытая
свин-цом перчатка из тех, которыми пользуются рентгенологи, и
герметически закрытый, тоже свинцовый, тюбик с надписью:
"Радиоактивный изотоп йодистого калия - только для употребления в
закрытых лечеб-ных учреждениях".
     Вооруженный таким образом, Роутон прибыл в пригород, где стояли
домики университетского городка, прежде всего убедился, что жалюзи
на окнах фаррагусовского дома еще опущены, после чего забрался в
сад и принялся уничтожать яблоки, которые он по дороге срывал с
чрезмерно отягощенных Ветвей, свисающих через забор.
     Только он управился с этим здоровым, хотя и несколько однообразным
завтраком, как показался профессор, направляющийся к себе на
факультет, как обычно, в семь тридцать. Это был высокий, худой,
сутуловатый старик; лицо у него было крупное, синеватое, с
обвисшей кожей. Ничего не подозревая, он продефилировал перед
сидевшим в кустах репортером. Когда он исчез из поля зрения,
Роутон выкопал перочинным ножиком небольшую ямку в земле, посадил
в нее несколько яблоневых зернышек и, пригладив волосы, ринулся в
бой, а проще сказать, направился к старому слуге. Этот на первый
взгляд добродушный старичок с роскошными седыми бакенбардами,
великолепно оттенявшими его свежие румяные щеки, медленно
прохаживался по небольшому садику вокруг дома и поливал цветы.
Роутон двинулся к калитке, как крейсер с двойной броней.
     - Добрый день, - начал он, перегибаясь через изгородь.
Сейчас он напоминал худого серого кота-забияку, ластящегося к
кому-то.
     - Добрый день.
Голубые глазки старого слуги удивленно остановились на чужаке.
     - Господин профессор у себя? - спросил Роутон.
     - Нет. Пошел на лекции. Он всегда выходит в это время.
     - Я имею удовольствие говорить с его братом? Слуга проглотил
наживку достаточно легко. Роутон понял это по жесту, которым
старик отставил лейку.
     - Нет... я веду хозяйство господина профессора. А что вы хотели?
Репортер прекрасно знал, что старый слуга до прошлого года был
лаборантом на кафедре физики. Когда из-за преклонного возраста он
уже больше не мог переносить аппараты и помогать профессору во
время демонстраций опытов, Фаррагус, четверть с лишним века
читавший лекции в университете, взял его к себе, предварительно с
великим скандалом выдворив свою экономку. "Профессор - сущая
горчица, - подумал репортер, - а этот старичок - бальзам для ран,
на мое счастье".
     - Речь идет о чрезвычайно важном деле, - сказал он громко и
добавил: - Я из Федерального бюро расследований, командирован
госдепартаментом в Вашингтоне.
Слуга поспешно пригласил высокого гостя войти. Спустя минуту в
прелестной небольшой беседке среди цветов Роутон, как это пристало
истинному демократу, уже сердечно беседовал со слугой. Видимо, это
не унижало достоинства Чрезвычайного правительственного
уполномоченного.
     - Я, собственно, прибыл, хм, в связи с тем... мероприятием,
которое состоится завтра,- сказал он.- Не знаю, вы в курсе? -
добавил он быстро, разыгрывая недовольство тем, что проговорился.
Старый лаборант разгладил седые бакенбарды.
     - В курсе. Я знаю обо всем. У господина профессора нет от меня
тайн. Мы живем бок о бок вот уже семнадцать лет,- добавил он
конфиденциально. Это "мы живем бок о бок" особенно понравилось
репортеру.
     - Ну, прелестно. И вы знаете, где будет происходить заседание?
     - А как же!
Репортер изобразил недоверие.
     - Вам профессор и это сказал? Боже мой, но это же почти
государственная тайна! И вы в состоянии разобраться в столь
сложных вопросах? Хотя... видимо, да... если вы присматриваете за
таким знаменитым человеком, как Фаррагус...
Слуга все нежней гладил седые бачки.
     - Оно, конечно... кое-что знаю. При покойном господине ректоре
Ховерье, который читал основы теории относительности... а в то
время это было внове... я был препаратором. Потом, когда к нам
пришел Тарлтон - тот, что сейчас доцентом в Нью-Йорке,- я уже сам
был на кафедре с тремя помощниками. Ну, а через девять лет приехал
мой профессор... тогда еще ассистент. Нервный... ужасно. Обмакнул
мел в чернила и написал на резолюции декана наискосок:
"Не согласен". А ведь ему тогда еще не было и тридцати...
     - Зачем в чернила? - спросил репортер, лишь бы что-нибудь сказать:
он слушал одним ухом.
     - Не знаю - видно, чтобы получше писалось. Очень способный, так
быстро защитил диссертацию. Я ему помогал. А как читал лекции!
Когда он говорил о матричном исчислении, то даже с других
факультетов студенты приходили, а таких демонстраций, как у нас,
ни у кого не было.
     - Ну, да, да, - сказал репортер, даже глазом не моргнув. - А как с
этим открытием профессора? - закинул он удочку.
Рыбка клюнула.
     - О, знаете ли, это великое, величайшее дело...
     - Что, вам известны подробности? Нет, ни за что не поверю. Ведь
все это очень сложно... Старик скромно улыбнулся.
     - А интегральное или матричное исчисление, вы думаете, проще? Но
ведь люди и в этом разбираются. Во время экзаменов ребята, бывало,
меня всегда просили: "Джон, встаньте рядом с дверью и, когда
профессор раздаст задания, подсказывайте... помогите сделать
работы... а то... а того..." Хи-хи-хи... да, да, было, было... но,
но зачем же вы все-таки приехали, если можно спросить? Не станете
же вы ждать профессора?
     - Разумеется, нет. Я приехал, видите ли... есть данные...
подозрения, что профессору угрожает некая... опасность.
     - Что вы говорите? - испугался старый ла-борант.
     - Увы, да. Так я, видите ли, как бы это сказать... разведать, как
и что. На этой конференции не будет никого, кроме ученых, правда?
     - неожиданно резко спросил он.
     - Нет... профессор говорил, что только одни специалисты.
     - От прессы, надеюсь, тоже никого? Эту голь пускать не следует.
     - Вероятно, да.
     - Дело в том, - сказал репортер, - что за профессором необходимо
установить наблюдение. Он возьмет с собой на заседание какую-
нибудь папку или что-нибудь в этом роде?
     - Да... бумаги... наверно, свою работу.
     - Я ее-то и имею в виду, - сказал репортер, - это очень важно. А
где машина профессора? Не пойдет же он так далеко пешком?
     - То есть как далеко? Вы не знаете города? Ах, правда, вы же
приезжий! У нас нет машины. Профессор машин не любит.
     - Мне придется осмотреть дорогу... - сказал как бы про себя
репортер. - Так как же мне туда пройти?
     - Куда?
     - Ну, на завтрашнюю конференцию?
     - Вы не знаете, где Физический факультет? - с нескрываемым
удивлением спросил слуга.
     - Ах, да! Столько забот в голове! Знаю, знаю, видел на плане.
Слуга принялся долго и пространно объяснять, рисуя пальцем на
столике, а репортер лихорадочно размышлял.
"Что делать? Сам не понимаю, как мне в голову пришла идея с
госдепартаментом... Теперь придется ехать на этой лошадке, сколько
удастся".
     - Простите, - сказал он серьезно, почти угрюмо, - я вижу, что имею
дело с человеком разумным, интеллигентным и что вы осознаете,
какую ценность представляет профессор Фаррагус для нашей отчизны,
поэтому скажу вам все... Нашему департаменту стало известно, что
шпики иностранных держав пытаются слям... пардон, выкрасть плоды
трудов профессора. Самый опасный момент будет завтра, когда
профессор явится на конференцию. Они могут вмонтировать в стену
микрофон, либо подложить бомбу с часовым механизмом, либо при
помощи водопроводных труб впустить некую пластическую
субстанцию...
     Репортер неожиданно осекся, так как, болтая, что ему на ум
взбредет, вдруг сообразил, что его собеседник знает физику.
     - Поэтому, - быстро покинул он опасную тему, - наш департамент
хотел сначала дать знать профессору обо всем и прислать несколько
человек для охраны в критический момент, но мы опасались, что
профессор недооценит предупреждения. Вы же его знаете... а? Однако
мы не можем допустить, чтобы такому человеку что-либо угрожало, и
поэтому я был послан сюда самолетом со специальными полномочиями.
Хорошо, что я встретил именно вас. Профессор необыкновенный
человек, но очень уж того... нервный, правда?
     - Ох, да, - вздохнул слуга, - он очень добрый, но уж если что-
нибудь решит, то на своем настоит, а  когда разгневается - не
приведи господь.
     - Вот именно. Мы об этом прекрасно знаем. Это наша обязанность.
Так вот, мне необходимо присутствовать на конференции, потому что
я обязан непрерывно следить за профессором, но он не должен об
этом знать. Понимаете?
     - Понимаю... - теперь лаборант оттягивал свои бакенбарды и
накручивал их на пальцы. - Оно, конечно, надо бы, но...
     - Какие могут быть "но", если речь идет о важном деле! Когда
профессор выйдет завтра из дома?
     - В шесть вечера.
     - Ага. Ну, конечно, раз конференция начнется в шесть тридцать.
     - Нет, в шесть сорок пять.
     - Да, да. Я оговорился. Профессор знает своих коллег в лицо,
поэтому я должен укрыться в зале, чтобы меня никто не видел,
понимаете? Я возьму с собой специальный аппарат и автоматический
револьвер, - репортер хлопнул по оттопыривающемуся заднему карману
брюк, в котором лежал футляр от зубной щетки.
     - Так, что же нам сделать?
     - Вы случайно не знаете кого-нибудь, кто мог бы меня впустить в
зал?
     - А, правда! Ну, конечно! - обрадовался слуга. - Конечно, знаю!
Стивенс! Он сейчас старший лаборант в корпусе. Все ключи у него.
Репортер встал.
     - Так что же, профессор сегодня после обеда не придет домой?
     - Нет... будет у сестры в городе. Вернется только к ночи.
     - Прекрасно. В половине шестого я буду тут с машиной и отвезу вас
на факультет, там поговорим с этим, как его? Сти...
     - Стивенс, Стивенс. Он был помощником на кафедре еще год назад.
     - Вашим подчиненным?
     - Ну да.
     - Стало быть, я приеду на машине и заберу вас, - повторил
репортер, небрежно встал, приложил пальцы к шляпе и быстро вышел
на дорогу. Слуга удивленно смотрел ему вслед. Такое случилось с
ним впервые в жизни.
Тихо посвистывая, в радужном настроении, репортер доехал автобусом
до города, оплатил в гараже комиссионные за пользование
автомашиной на два часа, выбрал черный как ночь "бьюик" с
компрессором, приказал поставить новое сиденье сзади и поморщился,
увидев в вазочке несвежие цветы; наконец, сунув в зубы
тридцатицентовую сигару, уселся за руль и что было сил погнал за
город.
     Опускались первые осенние сумерки, когда тормоза огромной машины
завизжали-перед домиком профессора. Возбужденный ожиданием
необычной поездки, старый слуга уже сидел на скамеечке в садике,
одетый в свой лучший костюм. Репортер ждал в машине, пока слуга
закроет все двери в доме и выйдет к нему. Наконец тронулись.
Со Стивенсом все прошло гладко. С огромным уважением он
рассматривал Чрезвычайного правительственного уполномоченного по
особо важным делам.
     Когда они расположились в малюсенькой комнатке, дежурке лаборанта,
и старый слуга изложил Стивенсу суть дела, неожиданно молчаливый
джентльмен с сигарой открыл портфель, выхватил из него черное
удостоверение с золотым гербом на обложке (такие роскошные
удостоверения выпускала Водопроводная компания в Милуоки) и,
молниеносно открыв его, словно это был затвор фотоаппарата,
подсунул под самый нос ошеломленному Стивенсу. Если какая-нибудь
тень сомнения еще и гнездилась в душе этого честного человека, то
теперь она окончательно исчезла. Разыскав в большом застекленном
шкафу нужный ключ, он показал его правительственному
уполномоченному.
     - Хорошо. Я приеду за час до начала, - сказал репортер, - а сейчас
покажите мне зал, чтобы я мог как следует сориентироваться. Может
быть, я установлю там комприматор.
     Его просто распирало от нахальства. Он уже обращался к Стивенсу на
"вы", опуская "мистер" и время от времени бросал непонятные слова
вроде ком-приматора. Здание в эту пору было почти пустым.
Длинными, мрачными коридорами трое заговорщиков пошли к боковому
крылу и остановились перед высокими дверями, глубоко сидящими в
толстой стене. Стивенс, чувствуя значимость момента, долго гремел
ключом в замке, пока наконец двери не поддались.
Это был небольшой зал, уставленный стульями. Первый ряд занимали
кресла. Перед ними возвышалась маленькая сцена, на ней стол,
покрытый зеленым сукном, спадающим до самого пола. Репортер
внимательно осмотрел все, поднял сукно и заглянул под стол.
Окончив осмотр, удовлетворенно кашлянул и  решительно заявил:
     - Я устроюсь здесь. Да, вот еще что, - обратился он к неподвижно
стоявшим лаборантам, - как вы будете пропускать приглашенных?
     - Каждый должен показать пригласительный билет, даже если я знаю
этого человека лично, - сказал Стивенс.
     - Кто выдает приглашения?
     - Деканат Физического факультета... Простите, а если господин
профессор или кто-либо из господ обнаружит вас, что будет? Меня не
выкинут? - неожиданно забеспокоился Стивенс, у которого не
умещалось в голове, что особа, посланная правительством, будет три
часа сидеть, скорчившись под столом.
     - Будьте спокойны. Вас не выкинут, а если даже что-нибудь
случится, то я вам говорю, - репортер покровительственно
улыбнулся, как Рокфеллер, - мы устроим вас на такую должность, что
они только локти будут кусать.
     - Я уж лучше остался бы тут, в университете.
     - Ну, так останетесь, нечего бояться. Там, где нахожусь я, без
моего ведома ни у кого волос с головы не упадет. Ну, с этим мы
покончили. Завтра вечером я буду здесь, - поворачиваясь, он
подмигнул серьезному Франклину на портрете, взиравшему на зал о
высоты.
     Доброжелательный правительственный уполномоченный не поленился
отвезти старого слугу домой.
     - Смотрите, чтобы профессор ни о чем не узнал, - сказал он со
значением, высаживая старичка из машины. - Мы не хотим, чтобы он
напрасно нервничал. Это может ему повредить. Ну, до свиданья.
Благодаря вам все пойдет как надо. Вы славно послужили Соединенным
Штатам.
     Он дал газ, и черная машина, словно ее сдуло с места, пропала в
вечернем мраке. Слуга еще долго стоял неподвижно, глядя, как вдали
тают красные огоньки. Слова репортера потрясли его до глубины
души.

     Роутон потел. Под покровом сукна было дьявольски душно, а в
заполненном зале температура все повышалась. Сидя словно в бочке,
он слышал гул многочисленных голосов. Это продолжалось так долго,
что ему, не приспособленному к "турецкой позе", пришлось несколько
раз ее менять; мурашки ползали у него по ногам.
     Наконец заседание началось. Кто-то забренчал астматическим звонком
прямо у него над головой. Он даже вздрогнул, потому что под сукно,
в пяти сантиметрах от его колена, влез черный мыс ботинка.
     - Уважаемые коллеги, - раздался над столом зычный старческий
голос, - открываю чрезвычайное заседание, посвященное сообщению
коллеги Фарра-гуса. Слово предоставляется коллеге Фаррагусу.
В этот момент чем-то зашуршали, закашляли, доски заскрипели -
докладчик раскладывал что-то на столе, наверно папки с бумагами. В
зале было слышно покашливание и истинно профессорское сморкание -
трубное и продолжительное.
     - Уважаемые коллеги!
У Роутона под столом был небольшой стенографический блокнот и
специальная авторучка с встроенной под пером лампочкой, при свете
которой можно было писать. Едва профессор начал говорить, как
ручка запорхала по белому листку. Но, о горе! Неожиданно профессор
перестал говорить и начал писать. Он повернулся, отошел от стола,
и послышался скрип мела о доску.
     Будучи прирожденным любителем риска, Роутон не мог усидеть
спокойно. Несмотря на то что его познания в математике
ограничивались четырьмя арифметическими действиями, а единственной
специальной литературой в этой области являлись для него
долларовые банкноты Федерального банка, он во что бы то ни стало
хотел увидеть, что именно пишет Фаррагус на доске. Поэтому он
начал потихоньку приподнимать край зеленого сукна. В тот момент,
когда появилась узенькая щелка, мел в руках профессора треснул,
разлетелся, и маленький кусочек попал репортеру прямо в глаз.
Роутон едва сдержал проклятия. Вытер платочком заслезившийся глаз
и, уже отказавшись от выхода на поверхность, сидел, словно
подводная лодка в глубинах океана, накрытый волнами зеленого
сукна. Из ужасно сложных выкладок профессора получалось -
насколько Роутон мог понять, - что во время каких-то теоретических
исследований тот вывел некую математическую формулу, "материальная
реализация которой была бы равносильна концу света". Как профессор
сказал, так Роутон и записал, не понимая, впрочем, совершенно,
каким образом математическая формула может влиять на судьбы
человеческие. Однако же из дальнейшего изложения стало ясно, что
это возможно.
     - Я искал, - говорил профессор, - условия, при которых выполнялось
бы это теоретически вычисленное положение. Вначале мне казалось,
что это невозможно. Однако кропотливые двадцатидвухлетние поиски
наконец увенчались успехом.
     - Уважаемые коллеги!-голос Фаррагуса надломился. - Мне удалось
создать соединение, существование которого предсказывала вот эта
написанная на доске формула... и это соединение... самая страшная,
самая мощная сила, отданная природой в руки человека... это
соединение,   которое   в состоянии погубить все живое на нашей
планете, все, что обитает на ней, обратить в пепел и наконец
уничтожить земной шар, превратив его в клубы раскаленных газов...
а затем в результате центробежной взрывной реакции привести к
распаду всю Солнечную систему... всю Галактику... миллионы звезд и
солнц... всю Вселенную... это соединение... это соединение
здесь!!!
     Фаррагус стукнул чем-то твердым по столу так, что репортер
подскочил, решив, что запальчивый экспериментатор намерен тотчас
же доказать справедливость своих апокалиптических пророчеств.
     - В этой пробирке хранится белый порошок, который при низкой
температуре совершенно инертен и безопасен, мало того - не
вступает ни в какие химические реакции, ни кислоты, ни щелочи, ни
какие-либо иные химические соединения не растворяют его! Профессор
все больше возвышал голос. - Но будучи подогрет до восьмисот
градусов по Цельсию - столь незначительной температуры, - этот
препарат видоизменяется ужасающим образом. Прошу уважаемых коллег
обратить внимание, - произойдет не химическая реакция, как в
снаряде, заполненном динамитом... не реакция ядерного распада, как
в атомной бомбе... ибо и тут и там мы имеем дело с детонацией
ограниченного характера. И пусть даже действие ее, как в случае с
водородной бомбой, распространяется на несколько десятков
километров, что значат такие расстояния по сравнению с размерами
континентов и морей?
     Мой препарат, вот этот легкий белый сыпучий порошок, подогретый до
температуры восемьсот градусов, становится ДЕТОНАТОРОМ МАТЕРИИ!
Что значит "детонатор материи?" Это значит, что если в атомной
бомбе в энергию взрыва превращается лишь сотая часть массы, то мой
препарат расщепляет материю на два противоположных полюса: материю
и антиматерию, результатом чего явится их немедленное соединение и
взаимоуничтожение с выделением потрясающих количеств энергии...
Протоны, соединяясь с антипротонами, испускают излучение с
напряжением в сотни миллиардов электронвольт... от центра взрыва
этот процесс распространяется с наивысшей известной в природе
скоростью... со скоростью света.
     А поэтому, если когда-либо в каком-либо пункте видимого звездного
космоса кто-либо однажды даст толчок такой реакции, кто-то
приведет в действие детонатор материи, то конец света - истинный и
необратимый конец света, понимаемый как полное превращение всех
субстанций в энергию в результате непрекращающегося космического
взрыва, станет действительностью - неизбежной и окончательной...
Ибо достаточно щепотке белого порошка попасть в огонь, как это
вызовет взрыв запасов энергии, аккумулированных в материальных
частицах... скачок температуры до миллиардов и триллионов
градусов... и благодаря этому мелкая, казалось бы, невинная белая
пыль может уничтожить всю Вселенную!
     "Ну и ну!"-перо репортера летало по бумаге как сумасшедшее, а
стопка исписанных листков росла. Роутон так ликовал, будто
профессор пророчил вечный рай на Земле.
     - Мое изобретение... мой препарат я назвал ге-нетоном, то есть
созидателем... Почему созидателем? Потому, уважаемые коллеги, что
с этого момента не будет более войн, так как любая война означала
бы полный, буквальный и абсолютный конец света, ибо каждая война
привела бы к уничтожению той земли, по которой мы ходим, вместе со
всеми солнцами и звездами, во время безоблачных ночей горящими над
нашими головами... а мы можем быть уверены, что ни один человек,
ни один народ, ни одно государство не решились бы на столь ужасный
шаг! Поэтому я верю, что мой генетон самим фактом своего
возникновения открывает эру вечного мира народов... Є   Был слышен
шелест бумаг в зале, скрип стульев, кашель; кто-то высморкался
вблизи так громогласно и демонстративно, что репортер вздрогнул.
"Вот и поминки", - подумал он, когда зазвенел звонок и скрипучий
голос председателя произнес:
     - Кто желает высказаться?
     - Позвольте мне... - отозвался неподалеку низкий, ровный бас.
     - Коллеги, - загудел минуту спустя тот же бас над самым
репортером, - есть в нашем языке одно меткое выражение, которое
гласит, что человек чересчур часто руководствуется желаниями, а не
действительностыо... Коллега Фаррагус предложил нам некую
гипотезу. Она столь же смела, сколь и любопытна. Она вполне может
заинтересовать литераторов, занимающихся научной фантастикой... но
только литераторов. Ученому же не пристало высказывать идеи, не
подтвержденные экспериментами. Я вижу на доске формулу и
утверждаю, что эта формула не может быть реализована, так как
ничто не соответствует ей в действительности, ибо коэффициенты
уравнений были установлены столь же искусственно, сколь и
произвольно. Формула эта представляет собой не более чем
своеобразный каламбур, математическую забаву...
     - Как вы смеете! - раздался рядом резкий возглас Фаррагуса.
Говоривший пропустил это мимо ушей.
     - Из теоретических предпосылок, взятых с большой натяжкой и даже
со сверхапокалиптической натяжкой, был сделан вывод произвольный,
поспешный и, я бы сказал, легкомысленный...

     По залу прошел гул.
     - Такое вещество, - послышался стук пальца по доске, - не в
состоянии привести к разложению материи... а тем более к
возникновению пар протонов и антипротонов... Что мы видим? Мы
видим смешение количества тепла и величины температуры. А второй
закон термодинамики? Я полагаю, коллеги, все ясно. Для меня
проблема генетона более не существует.
     - Так вы считаете, что это шарлатанство?! 06- ман?! - закричал
Фаррагус, пытаясь перекрыть шум зала. - Что двадцать лет
исследований были сплошной ошибкой? А что же в таком случае
представляет собой то, что лежит у меня здесь, вот в этой
пробирке? Тот препарат, который вы видите?!
     - То, что вы синтезировали, - мягко ответил гремевший до сих пор
бас, - если это действительно было синтезировано, представляет
собой не более чем еще одно из пятнадцати тысяч новых, не
приносящих пользы химических соединений, которые ежегодно
регистрируют альманахи экспериментальной химии.
Говоривший начал спускаться со сцены. В зале стоял страшный шум.
     - Стало быть, точные доказательства, точные вычисления для вас
ничто?! -кричал Фаррагус, совершенно потеряв над собой власть. -
Как мне вас убедить? Разве что сунуть эту пробирку в пламя свечи,
и только катастрофа сможет доказать, что я не зря потратил большую
часть своей жизни?
     - Да, лишь такой путь... однако опасаюсь, что мой уважаемый
коллега значительно преувеличивает опасность подобного опыта.
Подать зажигалку?
Послышался общий смех. Зал гудел.
     - Немедленно выпустите меня! - раздался тонкий, возбужденный голос
Фаррагуса. - Я вам докажу, что я прав, чего бы мне это ни стоило!
Послышался треск падающего стула, потом дверь с грохотом
захлопнулась.
     Доктор Грей, ассистент физики в Лос-анджелесском университете,
первый помощник Фаррагуса, опаздывал на работу. Все больше ускоряя
шаг, он шел к университету, который спрятался за раскидистыми
кронами старых деревьев. Выйдя на площадь -Вашингтона, Грей уже
издали увидел толпу людей около решетки ограды. Одни стояли
спокойно, другие грозили кулаками темным окнам университета.
Изумленный ассистент замедлил шаги.
     "Демонстрация?-подумал он.-Здесь?" Ему пришло в голову, что все
складывается как нельзя лучше: профессор, обычно донимавший его
едкими замечаниями за малейшее опоздание, сегодня, наверно, не
обратит на это внимания - ведь произошло что-то необычное.
С немалым трудом он протиснулся к высоким воротам с золочеными
прутьями, напоминающими частокол из металлических копий. За
воротами стоял лаборант Стивенс и четверо его помощников, а рядом
     - Грей даже заморгал от удивления - полицейский офицер в полной
форме.
     -Добрый день, доктор, - сказал привратник. - Сейчас откроем,
только, пожалуйста, подойдите поближе.
Они отомкнули тяжелые решетчатые ворота, и под неприязненные
выкрики толпы ассистент проскользнул за ограду. Те, что стояли
поближе, вели себя спокойно, только мрачно глядели на него, зато
сзади слышались враждебные выкрики, и даже какой-то камень
просвистел в воздухе. К счастью, за ним не последовали другие.
     - Ради бога, что здесь происходит? Безработные? Что им тут надо? -
начал доктор Грей, обращаясь к офицеру.
     - Доктор Грей? - спросил офицер. - Хорошо, что вы пришли.
     - Господин инспектор, что тут происходит? Чего хотят эти люди?
Что-нибудь случилось? - вопрошал перепуганный доктор.
Инспектор казался злым и обеспокоенным.
     - Нет, что вы... это все проклятая статья.
     - Какая статья?
     - Вы не видели сегодняшней утренней газеты?
     - Нет.
     - Ну, так почитайте.
     Офицер достал из кармана помятый и сложенный вчетверо номер
"Ивнинг стар". Грей взглянул на первую полосу и обомлел. Там
виднелся огромный заголовок, обрамленный восклицательными знаками:

     !ЧЕСТОЛЮБИВЫЙ ПРОФЕССОР ВЗРЫВАЕТ АМЕРИКУ!

     А пониже мелкими буквами:

     ГЕНЕТОН - страшный взрывчатый материал, В МИЛЛИАРД РАЗ более
мощный, чем водородная бомба!
     Еще ниже:

     СЕНСАЦИОННЫЙ РЕПОРТАЖ С ТАЙНОЙ КОНФЕРЕНЦИИ СВЕТИЛ МИРОВОЙ НАУКИ!

     Собственный корреспондент

     Вся эта прелестная история была густо сдобрена цифрами и
неизвестно откуда выкопанными фотографиями участников собрания,
описанного во всей красе. Надо признать, что Роутон не ударил в
грязь лицом. Он создал рельефную, полнокровную эпопею, героями
которой были профессор Фаррагус и его основной оппонент (репортер
ухитрился узнать его имя). Роутон представил их как столкнувшихся
лбами фанатиков, готовых ради доказательства справедливости своих
утверждений в запальчивости уничтожить весь мир. Слова, которые
Фаррагус произнес выбегая из зала, показались прыткому репортеру
недостаточно устрашающими и не в полной мере отражающими страшную
угрозу Земле, поэтому он сгустил краски и, ничтоже сумняшеся,
написал:

     ...профессор Фаррагус, подняв вверх сосуд с генетоном, бросается
к двери и кричит: "Скоро мир убедится в том, что мой препарат -
самый страшный разрушитель, какой только знала история
человечества!""
     - Ой! Генетон... - ужаснулся Грей.
     - Неужели это правда? Я говорил с профессором, он утверждает, что
таких слов не произносил. Вы были на конференции?
     - Что? Ах, нет, меня не было в Лос-Анджелесе... Бог мой, что
будет? Так эти люди...
     - Послушайте-ка, доктор... этот препарат чего-нибудь да стоит? -
спросил инспектор, конфиденциально взяв Грея за локоть.
     - Что? В каком смысле?
     - Ну, он что, действительно взорвется, если его сунуть в огонь? Вы
это видели?
     - Что вы говорите? Упаси боже... не видел, потому что больше бы я
уже ничего в жизни не увидел. Что он понаписал, этот репортер?
Препарат вызывает симметричное раздвоение материи... Вы понимаете?
Нет? Возгорание материи - уже прямое следствие... Это - как искра
в бочке пороха, пожар все распространяется и распространяется, и
ничто не может его остановить. Достаточно одного грамма этого
порошка, да что там, десятой доли грамма, огарка свечи и коробки
спичек, чтобы покончить со Вселенной.  - Так вы уверены, что...
     - Уверен ли я?! Оставьте меня в покое! Где профессор?
Грей дрожал от возбуждения.
     - Где он? - обратился Грей к Стивенсу, хватаясь за голову. - Бог
мой, но он же не мог сказать этого серьезно!
     - Профессор-то? Когда он утром пришел в университет, его хотели
линчевать, - и все из-за проклятого репортера, который раззвонил
об этом.
     - Я работал над препаратом вместе с профессором семь лет... это
ужасно... - бормотал Грей.
Толпа сгрудилась и стала напирать на ограду. Кто-то из самых
слабонервных кричал:
     - Эй там, расступитесь!!!
В образовавшемся проходе появились несколько громил, которые несли
к ограде, словно таран, вывороченный телеграфный столб.
Инспектор бросился к воротам, одной рукой хватаясь за свисток,
другой - за рукоять пистолета.
     - Не сметь разбивать ворота! - рявкнул он. - Слышите? Гопкинс! -
крикнул он полицейскому, который, опираясь на карабин, глядел на
него во все глаза, - беги к телефону, проси, чтобы нам прислали
пару констеблей, мотопомпу и пусть держат наготове еще штуки две!
Грей побрел к зданию в таком состоянии, словно он только что
принял натощак парочку стопок старого вина. В кабинете профессора
царила тишина. Грей постучал в дверь - ответа не было. Он нажал
ручку. Профессор даже не повернулся на его покашливание. Он сидел
в кресле, низко опустив голову, и барабанил пальцами правой руки
по крышке стола. На столе валялась груда исписанных бисерным
почерком листков. Только когда Грей оказался совсем рядом,
профессор заморгал усталыми и припухшими от бессонницы близорукими
глазами.
     - А, Грей? Вы не были вчера на конференции, да?
     - Господин профессор, фатальное стечение обстоятельств, - начал
Грей, - моя племянница...
     - Ах перестаньте! Поверите ли, Гунор назвал мое открытие пустым
надувательством, мои данные - фальшивыми, а уважаемое сборище
высмеяло меня!.. Стадо, проклятое стадо!
     - Каждое новое великое открытие... - несмело начал Грей.
     - Знаю, знаю - принимали враждебно и неохотно. Ну и что же?
     - Полемика, господин профессор, это естественная вещь. Что значит
мнение Гунора перед лицом фактов? Пустяки...
     - То есть как пустяки? - профессор вскочил. - Гунор смешивает с
грязью меня, мою работу - это пустяки? Называет препарат
безобидным порошком, а, казалось бы, самые компетентные люди
аплодируют ему - это пустяки?
Фаррагус вдруг оперся о стол, побледнел и схватился за грудь.
Грей перепугался.
     - Где нитроглицерин? Здесь? Сейчас... я сейчас... Он подал старцу
стеклянную ампулку, побежал за водой, трясущимися руками наполнил
стакан и вернулся к столу. Фаррагус, обмякнув, сидел в кресле. На
желтоватых щеках выступили кирпичные пятна.
     - Сердце... сердце... - прошептал он едва слышно. Когда Грей хотел
подать ему воду, он отмахнулся. Пришел в себя, встал, пошатываясь,
добрался до окна и взглянул в парк, где за деревьями слышались
глухие крики.
     - Какая подлость!..-проворчал   он.-Когда я утром вышел, они
хотели меня прикончить. Я думал сделать из генетона символ и
гарантию мира, а какой-то Гунор, который дал науке... простите, вы
сами знаете, что... осмеливается... только потому, что у него рука
в Вашингтоне.
     В этот момент послышался деликатный стук и в кабинет просунулся
человек средних лет, глаза которого молниеносно обшарили кабинет.
Из заднего кармана помятых серых брюк он извлек толстый
стенографический блокнот и, вооружившись им, приблизился к
профессору, отвесив учтивый поклон.
Профессор отвернулся от окна и только теперь заметил нахала.
     - Кто это? Что вам угодно?
     - Роутон из "Ивнинг стар", - представился пришелец, кланяясь еще
раз. - Репортер по особо важным делам, - добавил он с вежливой
улыбкой. - Господин профессор, я позволил себе вчера поместить
статейку...
     - Ах, так вот кто заварил эту кашу! - яростно крикнул Фаррагус,
подступая к репортеру с таким видом, словно бы собирался выкинуть
его за дверь. - И вы еще смеете ко мне приставать?
     - Одну минуточку. Тут, понимаете, такое дело:
вы изволили выразиться в том смысле, что этот препарат, генетон,
будучи помещен в пламя или нагрет иным образом до температуры
восемьсот градусов, приведет, так сказать, к концу света. В связи
с этим я не замедлил проинтервьюировать профессора Гуно-ра...
сегодня утром у него дома. Я спросил его, что он думает о
последствиях, которые имели бы место в результате помещения вашего
препарата в огонь.
     - Ага! И что же он ответил? - спросил Фаррагус, поднося руку к
уху, чтобы лучше слышать.
     - Господин профессор Гунор, - почти пропел в ответ репортер,
вперив свой взгляд в стенографиче-ский блокнот, словно в
молитвенник,- ответил мне, что результат был бы таким же, как если
бы мы Всыпали в огонь щепотку табаку. "Быть может, экспериментатор
чихнет... этим дело и кончится", - сказал профессор Гунор. Я хотел
бы спросить, какова в связи с этим позиция уважаемого господина
профессора?
     Фаррагус посинел.
     - Экспериментатор чихнет...-прошептал он, нервно сжимая и разжимая
пальцы, - чихнет... Вы... Вы желаете знать мое мнение? - дрожащий
голос Фаррагуса сел, но в нем послышались стальные нотки. -
Хорошо. Скажите своим читателям, скажите этим медным лбам, этим
тупицам... что сегодня же в восемь часов вечера с последним ударом
часов я введу мой препарат в пламя... а тогда пусть бог
смилостивится над профессором Гунором... над всеми людьми... и над
этими надутыми спесивцами, которые меня высмеяли! Выгнали!
Вышвырнули!!!
Секунду стояла мертвая тишина, потом профессор с ужасной гримасой
схватил ключ и выбежал из комнаты. Проскрипел замок, в котором
снаружи повернули ключ. Грей секунду стоял окаменев, потом
беспомощно огляделся вокруг.
     - Господин... господин профессор! - неожиданно взвизгнул он.
Репортер все еще писал. Потом старательно закрыл авторучку, вложил
блокнот в карман, словно это было что-то чрезвычайно ценное, и,
даже не пытаясь открыть дверь, ловко вскочил на подоконник. От
земли его отделяли четыре метра. Он перекинул ноги наружу и,
победно  улыбнувшись  Грею, воскликнул:
     - Экстренный выпуск!
После чего исчез.
     Грей начал метаться по комнате, издавая отчаянные вопли, наконец,
схватил стул и попытался выбить им дверь. Это, конечно, не
удалось, но грохот привлек внимание полицейского инспектора.

     Поскольку профессор оставил ключ в замке, инспектор повернул его,
вошел и тотчас отскочил, потому что Грей замахнулся на него
остатком стула.
     - Что это значит? Что  вы делаете? - сурово спросил страж порядка,
завидев растрепанные волосы, сумасшедший взгляд и бледную
вспотевшую физиономию ассистента, который, жестикулируя, пытался
сладить с разбросанными бумагами и льющейся из чернильницы рекой
чернил.
     - Репортер... профессор... Фаррагус... генетон... сбежал... -
стонал Грей.
     - Да успокойтесь вы наконец. Где профессор?
     - Бог мой, что теперь будет?
     - Да говорите же в конце концов. Грей опустился в кресло.
     - Репортер пришел от Гунора, раздразнил профессора... довел его до
бешенства, потому что Гунор сказал, будто генетон никогда не
взорвется.. что он ничего не стоит... тогда профессор закричал...
что сегодня в восемь часов сунет генетон в огонь.
Инспектор протяжно свистнул. Быстро осмотрелся.
     - Где профессор?
     - Куда-то побежал, может, домой.
     - Где этот порошок?
     - Был у профессора в стеклянной ампуле.
     - Где ампула?
     - Тут была, в ящике стола...
Они бросились к столу. Ящик был пуст.
Инспектор вдруг крикнул:
     - Господи, где репортер?
     - Выскочил в окно! Инспектор задохнулся.
     - Ну, - сказал он, - теперь-то уж действительно начинается
светопреставление.
Он выбежал в коридор. Было слышно, как он набирает номер телефона
и кричит в трубку, поднимая на ноги весь комиссариат.
     - Арестуйте его, как только увидите! - кричал он. - Что? Что?
Хорошо!
Он уже собирался повесить трубку, когда что-то вспомнил.
     - Алло! Брэдли! Слушайте, как только вам в руки попадется Роутон,
репортер из "Ивнинг стар", дайте ему пару раз "бананом" и киньте в
холодную, пусть остынет... Он так же опасен, как и. профессор!
Грей сидел на предпоследней ступеньке лестницы, играя ключом.
     - А вы что тут сидите? - спросил инспектор, который летел вверх
словно ракета.
Грей равнодушно взглянул на него.
     - Я собирался пойти пообедать, да стоит ли?
     - Это еще почему?
     - Ну, ведь после восьми уже не надо будет больше есть...
     - Пропадите вы пропадом! - прорычал инспектор и помчался дальше.
Государственный секретарь положил пресс-папье слева от серебряной
статуэтки, изображающей статую Свободы, потом справа, затем перед
собой и долго смотрел на его хрустальный шарик. Наконец он поднял
голову.
     - Ну?
Генерал Харвей проглотил слюну.
     - Мы сделали все, что могли.
     - Ничего вы не сделали.
     - В два часа оцепили все вокзалы, станции надземной железной
дороги и метро, улицы, площади;
мобильные патрули с фотографиями  Фаррагуса разъезжают по городу.
Они держат постоянную радиосвязь с Главной квартирой. Оцеплены
университетские здания... произведены обыски в квартирах
профессоров... в три мы развесили объявления, назначающие пять
тысяч долларов награды за информацию о месте нахождения
профессора. Ни одна машина, ни один самолет, ни один человек не
могут без нашего ведома покинуть Лос-Анджелес.
Государственный секретарь с такой злостью стучал линейкой по
пресс-папье, словно оно было во всем виновато.
     - Ну и что?! -взорвался он.-Ну и что?! Харвей почесал переносицу.
     - Ежеминутно ждем сооб... Зазвонил телефон. Государственный
секретарь поднял трубку.
     - Что? - спросил он. - Да. Это вас. Он отдал трубку генералу. Тот
прижал ее к уху. Некоторое время слушал, потом его шея стала
наливаться кровью.
     - Что? Фельетон? Из Лос-Анджелеса? Что? Что?? Что??? Не разрешать!
Возвратить! Пустить в ход все резервы!
Он прикрыл рукой микрофон и глухо сказал:
     - Надо было этого ожидать. В городе паника-то есть волнения... -
поправился он. - Толпы людей стремятся выйти из города в различных
направлениях.
     - Какое мне дело! - взорвался государственный секретарь.
Хрустальное пресс-папье закончило свое существование, разлетевшись
под столом на тысячи осколков.
     - Что делать, мистер Давьес... сил полиции недостаточно. Я
вынужден просить о помощи армию. Секретарь достал из кармана
носовой платок.
     - Армию? Это невозможно... Он встал и подбежал к окну.
     - Какой скандал! Звонки из британского посольства... вопросы...
понижение курса акций на шестнадцать пунктов... наконец разговоры
в конгрессе... нет, это исключено! Вы должны обойтись своими
силами.
     Генерал отдернул руку от микрофона.
     - Фельетон? Инспектор? Слушайте меня. Стяните из Пасадены и Сан-
Диего, вообще со всего округа, городские отряды, можете
реквизировать автобусы. Что? Что?
Он побагровел еще больше.
     - Там... то же самое?.. Пусть ищут! Почему они не шевелятся,
идиоты? Поставить кордоны, проверять документы и пустить в дело
радио. Все это блеф! Людей, имеющих машины, можно в конце концов
отпускать, пусть едут к дья... что? Переодетый? Он может быть
переодет? Что, я и этим тоже должен заниматься? Значит, тяните
всех за бороды, а мне не забивайте голову ерундой! Это может вам
дорого обойтись, напоминаю! Ладно, ладно.
Он бросил трубку.
Государственный секретарь перестал ходить по комнате и остановился
около стола.
     - Ну?
     - С утра задержали шестьсот восемнадцать человек, - начал генерал.
     - Можете не продолжать, понимаю, сплошные Фаррагусы! Хорошо. Ну, а
еще что?
Зазвонил другой телефон. Государственный секретарь поднял трубку.
     - Что? Белый дом? А?.. хорошо, жду. Канцелярия президента, -
прошептал он в сторону Харвея, уничтожая его взглядом. Но тут же
его лицо приняло другое выражение.
     - Господин президент? Да, это я. Слушаю. Совершенно определенно.
Мы не можем поднимать шума, поэтому действуем ограниченными
силами, но зато это отборные отряды. Да. К вечеру он будет у нас в
руках, совершенно точно. Я тотчас сообщу.

     Он отложил трубку. Выражение самоуверенности, как по мановению
волшебной палочки, слетело с его лица.
     - Вот так. Уже Белый дом. Это будет стоить мне портфеля. Подумайте
     - третий звонок с утра! Какой скандал! Люди с ума сходят на
улицах.
     Снова зазвонил телефон.
     - Я слушаю вас, мисс! Из британского посольства? Прошу передать,
что я на совещании у президента, буду через час.
Телефон звякнул.
     - Только этого не хватало... - начал государственный секретарь, но
под странным, неподвижным взглядом генерала осекся.
     - Что вы так смотрите?
     - Простите... но если мы... не приведи господь... если нам не
удастся его схватить, то ведь речь пойдет уже не о портфеле, а
о... смерти...
     - Что?
Государственный секретарь стоял, как громом пораженный. Наконец
рассмеялся противным смехом.
     - Мне это даже в голову не пришло, - признался он. - Ничего себе,
хороши дела! Тридцать тысяч полицейских, три с половиной тысячи
патрулей на радиомашинах, собаки, самолеты, геликоптеры - и не
могут поймать одного старика с больным сердцем...
Телефон зазвонил еще раз. Генерал слушал рапорт так, словно из
трубки ежесекундно выскакивало шило, жаля его в ухо.
     - Ну, другого выхода у меня нет, - сказал он наконец, поднимая
глаза на секретаря. Мне нужна армия, иначе я ни за что не ручаюсь.
Секретарь уселся на стол и по-наполеоновски скрестил руки на
груди.
     - Пожалуйста. Делайте, что хотите. Он склонился над столом,
заваленным газетами с огромными красными и черными заголовками,
игравшими свежей краской.
     Теперь генерал набирал один номер за другим.
     - Алло? Генерал Уилби? Господин генерал, я говорю из кабинета
государственного секретаря Давье-са... Вы знакомы с положением, не
так ли?.. Возникла паника... могут быть волнения, грабежи... у
меня уже нет людей для восстановления порядка. Необходимы... да,
вы меня прекрасно понимаете. Нет, не пехота. Я предпочел бы
моторизованные отряды. Так будет лучше, не правда ли? Что вы
сказали? Прекрасно.
     - Что это? - государственный секретарь взглянул на часы. - Уже
шесть. Осталось два часа?
Он открыл ящик стола, поискал таблетки от головной боли, сунул их
в рот. Генерал положил трубку.
     - Сумасшествие, - сказал он. - Сумасшествие. Если б хоть знать,
как в действительности обстоит дело с этим проклятым генетоном.
     - Половина специалистов утверждает, что это шарлатанство, а другая
     - что реакция возможна, - сказал государственный секретарь.
     - А что говорит Гунор?
     - Слышать о нем не хочу. Ведь по сути дела все это началось из-за
него.
     - Вообще-то все это затеял репортер.
     - Как его там?
     - Роутон, - бросил генерал, подняв трубку и покручивая телефонный
диск.
     - Верно. Его наконец взяли?
     - Не знаю. Сейчас позвоню.    Генерал опять начал набирать номер.
Первым делом Роутон направился к междугород-нему телефону. Через
восемь минут его уже связали с редакцией. Передав балласт самых
свежих новостей ротаторам, он почувствовал, что ему стало
свободнее и легче. Полный бодрости и самых радужных надежд, он
вышел на улицу и взглянул на удлинившиеся уже тени. Приближалось к
шести.
     "Прежде всего, - сказал он себе, - надо отыскать профессора. Можно
будет взять дополнительное интервью. Правда, сама история со
взрывом была бы сенсацией номер один, но если это действительно
означает конец света, то уже некому будет читать специальный
выпуск. Нет, этого мы не допустим. Только бы полиция не
пометала..."
     Роутон оглянулся. Прошло всего несколько часов с момента
исчезновения профессора, а город уже кишмя кишел моторизованными и
пешими патрулями. На каждом углу проверяли документы у людей,
которым с виду было больше сорока.
     Репортер вошел в небольшую кондитерскую. Ему всегда лучше думалось
за мороженым. Поэтому он заказал фисташковое со взбитыми сливками
и принялся размышлять:
     "Собственно, можно было побежать за Фаррагу-сом. У меня было
преимущество, потому что я выскочил через окно, - думал он. - Но
сначала пришлось послать репортаж. Ну, еще не все потеряно. Паста
свое дело сделает".
     Он решил пока отложить розыски профессора. Надо было заняться и
другими проблемами.
     - Мисс, где здесь телефон? - спросил он, облизывая ложечку.
     - Кабина вон там.
Репортер даже не прикрыл за собой дверцу. Набрал номер телефона
квартиры доктора Грея и терпеливо ждал. Наконец в трубке
послышался далекий голос.
     - Алло, доктор Грей? Хорошо, что я вас поймал. Говорит профессор
Гемпфри из Техаса. Коллега, я специально прилетел самолетом в
связи с этим роковым генетоном... Вы меня не знаете? Нам не дано
знать всех. Но, но, мне дорого время. Скажите, пожалуйста, как
выглядела пробирка, в которой старик... то есть профессор Фаррагус
держал свой порошок?.. Что? Да, это важно! Ага... стеклянная... а
длинная? Хорошо. А порошок был белый, да? С оттенком или
совершенно белый? Как соль? Прекрасно.
     Грей принялся очень пространно объяснять.
     - Увы, коллега, я не могу с вами встретиться. Я говорю из Главной
квартиры шефа полиции... да. Я тоже поражен. Но в таком солидном
возрасте, как мой... нет, нет. До свидания.
Буфетчица вытаращила глаза на репортера, который не обратил на это
ни малейшего внимания. Он бросил на мраморную плиту стола доллар и
остановился в дверях, чтобы спросить:
     - Где тут ближайшая аптека?
     - За углом.
     - А продовольственный магазин?
     - Рядом.
     - До свидания. Да не подмешивайте в мороженое молока, а то вас
пресса уничтожит.
Он купил в автомате две жевательные резинки, в киоске приобрел
сигару и значок Клуба курильщиков, потому что он был весь золотой
и очень массивный, пришпилил его к внутренней стороне лацкана и
побежал дальше. В аптеке он не задержался. Только купил стеклянную
пробирку с патентованной пробкой, потом попросил в магазине
щепотку соли, отсыпал один грамм в пробирку, а остальное выбросил.
"Армия стоит на равнине с развернутыми знаменами, - сказал он
себе, - а теперь пора ринуться в атаку".
     Он купил в книжном магазине план города и, быстро осмотревшись,
заметил вдалеке большую рекламу магазина радиотехнических
приборов. Взглянул на электрические часы над входом в подземку.
Было тридцать минут седьмого.
     "Немного поторопимся", - решил он и почти бегом влетел в магазин.
В глубине из-за прилавка, увидев его, поднялся рыжий молодой
человек в белом, элегантно скроенном пиджаке с перламутровыми
пуговицами.
     - Дайте-ка мне большой радиоактивный монитор - этакий счетчик
Гейгера, понимаете? - сказал репортер, быстро обшарив глазами
блестевший никелем и дорогими инкрустациями магазин.
Рыжий продавец с сожалением покачал головой.
     - Увы, все раскуплено... сегодня после обеда был большой спрос...
     - И ничего не осталось?
     - Ничего, - эхом отозвался продавец. Роутон, добродушно
улыбнувшись, взглянул на него.
     - Может, для простых смертных и не осталось,- сказал он очень тихо
и спокойно, - но для меня-то, надеюсь, найдется. Ну, живо, молодой
человек... а не припрятали ли вы чего-нибудь для себя на черный
день? Или мне применить чрезвычайные меры?
     Он слегка отогнул лацкан. Значок блеснул золотом и исчез. Продавец
молча вышел в маленькую комнату, завешенную бархатной портьерой, и
вернулся с небольшой, но явно тяжелой коробкой.
     - Двадцать шесть долларов.
     - Получите. Привет. Инструкция внутри?
     - Да. До свидания. Благодарю вас.
     - Не за что. Со счетчиком или без него, конец света выглядит
одинаково, - бросил репортер уже через плечо. На улице он
переложил аппарат в портфель и остановился, чуть присев, словно
собирался дать пинка подъезжающему автобусу.


     "Явление второе", - сказал он себе и вошел в магазин игрушек.
Он пробыл там недолго - через минуту уже вышел с прелестным танком
под мышкой. Этот танк, способный распалить воображение любого
человека в возрасте до четырнадцати лет, был снабжен электрическим
моторчиком и мог управляться на расстоянии.
     - Теперь нам необходим медиум, - задумчиво сказал Роутон. Идя по
улице, он заглядывал в ворота; наконец в одном из больших дворов
заметил того, кого искал.
     - Гарри, поди-ка сюда на минутку, - закричал он, останавливаясь в
тени лестницы. Мальчуган лет шести в длинных ковбойских брюках,
бегающий по двору с деревянным атомным пистолетом в руке - на его
желтом, как лимон, свитере был намалеван кровавый тигр -
остановился при звуке его голоса, а потом сделал несколько шагов в
сторону ступеней.
     - Я не Гарри, - сказал он сурово, исподлобья глядя на незнакомца.
     - А кто?
     - Том.
     - Видишь ли, Том, тебе нравится такой танк? Том сделал еще три
шага и теперь оказался уже чересчур близко от чудесной игрушки,
чтобы думать об отступлении. На его лице отразилось возбуждение.
     - Это кому? - спросил он тихо.
     - Тебе, - ответил Роутон. - Только ты должен мне помочь,,
понимаешь? Я - знаменитый сыщик. Ты, наверно, слышал о таких, а?
Ну вот, это как раз я. При помощи радиоактивных лучей я слежу за
одним преступником, но один справиться не могу. Если ты мне
поможешь, считай, что танк твой.
     Наступило напряженное молчание.
     - А не врешь? - прошептал мальчуган.
     - Не вру. Порази меня гром, если я собираюсь тебя обмануть, Томми.
     - Честное слово?
     - Честное слово.
     - А что мне делать?
     - Прежде всего договоримся, - сказал репортер. Он открыл портфель
и вытащил оттуда счетчик Гейгера. - Видишь, сынок, - говорил он,
разрывая бумагу, - это наш гончий пес. Преступнику, которого я
выслеживаю, я подмешал в сапожный крем радиоактивный препарат,
благодаря чему мы сможем его где угодно отыскать при помощи вот
этого счетчика Гейгера. Понял?
     - Угу.
     - Ну и хорошо. Только, понимаешь, я не могу бегать по улице с
аппаратом на животе. Сообщники гангстера меня быстро засекут.
Поэтому мне необходима твоя помощь. Гейгера мы засунем внутрь
танка... вот так... ты пойдешь впереди, а я буду смотреть на
стрелку, вот тут, на циферблате. Никто не обратит на это внимания.
Самое удивительное в этой истории то, что я ее вовсе не выдумал. А
теперь пойдем во двор... да, а где твоя мама?
     - Она поехала к дяде и сказала, что вернется через час.
     - Это нам подходит. Сейчас мы посмотрим карту... понимаешь?
Репортер разложил карту на крышке мусорного ящика. И долго молча
изучал ее.
     "Вероятнее всего, профессор облюбовал это место еще в кабинете, -
рассуждал он. - Я полагаю, что он все хорошенько продумал. Оно
должно находиться близко и в то же время быть таким, чтобы никто
не мог ему там помешать. Ну, в качестве средства сообщения он
может воспользоваться автомобилем - это, пожалуй, отпадает,
велосипедом - тоже отпадает, потому что для блага человечества я
проткнул ему камеры; ногами... Остановимся на ногах".
     - Иди, сынок, - сказал он громко, - поедем в автомобиле в притон
разбойника. Ты не боишься?
Малец взглянул на репортера с обидой и одновременно с восхищением.
За углом поймали такси. Погрузив в него Тома и танк, Роутон
вскочил на переднее сиденье, рядом с шофером.
     - К университету, только быстро.
На углу площади, в некотором отдалении от здания Физического
факультета, он расплатился с шофером и вылез вместе с Томом. Было
еще, к сожалению, довольно светло, и поэтому пришлось прибегнуть к
маскараду с танком и ребенком; в противном случае полиция быстро
обратила бы внимание на его странные манипуляции. Танк,
приведенный в движение, во хвалу фирмы, которая его изготовила,
деловито погрохатывая, полз по асфальту, а Роутон вместе с
малышом, которому приказал называть себя дядей, бежал за ним,
ежеминутно поглядывая на циферблат радиометра. Скоро характерное
подрагивание стрелки показало ему, что они напали на след.
Профессор, оставляя следы радиоактивного йодистого калия, ушел из
университета в сторону центра города. Это весьма обеспокоило и
удивило Роутона, и его волнение достигло предела, когда оказалось,
что следы совершенно явно ведут к ближайшей станции метро.
     - Доконал нас противный старикашка, - зло проворчал репортер. - В
метро с танком не заедешь. Придется снова пускать в ход
мыслительный аппарат.
На скамейке ближайшего сквера он опять проанализировал положение
по карте, в то время как Том, совершенно позабыв о его
существовании, гонял с танком по газону.
     Тем временем уже порядком стемнело. Роутон после глубокого
раздумья вытащил аппаратик из танковой башни, сунул пустой танк
пареньку в руку, похлопал его по щеке и побежал в сторону улицы,
взмахом руки и пронзительными криками остановив одновременно два
такси.
     - На станцию, - бросил он шоферу. - На товарную, а не
пассажирскую, - добавил он тут же.
     - Хотите сбежать товарняком? Поздно уже - через полчаса восемь, -
сказал шофер.
     - За каждый совет вычитаю пять центов с таксы, - невежливо сказал
репортер. - Поезжайте, куда вам говорят, иначе я ни за что не
ручаюсь.
Перед товарной станцией он бросил приготовленную мелочь в
раскрытую ладонь шофера и побежал так, словно под ним горела
земля. Большие часы уже показывали без четверти восемь.
"Массу времени загубил с пацаном", - ругал себя Роутон, когда,
задыхаясь, перелез через высокую металлическую ограду. Он легко
спрыгнул на деревянный грузовой настил. Пути, забитые вагонами,
стояли тихие и безлюдные, только со стороны города долетал
непрекращающийся гул и шум автомобилей.
     "Почтенные люди разбегаются, и если бы не я, ничто бы им не
помогло, - пронеслось у Роутона в голове. - А если мне не повезет,
придется лететь в бесконечность".
     Он опустил головку аппарата и, глядя на фосфоресцирующую в темноте
стрелку, пошел так быстро, как только мог, стараясь описать
возможно большую дугу. Он рассчитывал на то, что таким образом в
каком-нибудь месте пересечет путь, по которому прибыл сюда
Фаррагус, если он не ошибся в расчетах и старик действительно
избрал местом последнего суда эту большую, заполненную вагонами и
безлюдную станцию.
     Без семи восемь капельки пота покрыли лоб репортера. Он пробежал
уже три четверти своего маршрута, а стрелка прибора не дрогнула.
Фонари появлялись все реже. Тут было уже почти совершенно темно.
Наконец он уже едва мог идти: слабый свет давали только лампы
путевых стрелок.
     Неожиданно стрелка прибора затанцевала, и почти одновременно он
заметил лучик света, падающего на гравий. Он глубоко вздохнул,
беззвучно положил    уже не нужный теперь аппарат на землю и
выпрямился. Дверь одного из вагонов была прикрыта неплотно, из
щели падал дрожащий желтоватый свет.
     - Свеча, - сказал себе Роутон, и на душе у него сделалось так
хорошо, словно вся она была выложена стодолларовыми банкнотами.
Он на цыпочках подкрался к вагону и заглянул внутрь сквозь щель.
За большим ящиком сидел профессор. На краю доски стояла грязная,
довольно толстая восковая свеча.
"Громница*",-подумал репортер. Рядом лежали часы, и совершенно
явственно слышалось тиканье, усиленное резонансом пустого ящика.
Фаррагус, сидя на грязном полу, опирался о край ящика и тяжело
дышал. В руке у него была стеклянная пробирка.
Бросив взгляд на часы, репортер увидел, что у него в запасе еще
шесть минут.
"Не так уж мало, - подумал он, - но если бы тут стоял какой-нибудь
полицейский, он наверняка с грохотом бросился бы в дверь,
профессор сунул бы пробирку в огонь, и... пойте, хоры небесные.
Надо придумать что-нибудь получше. Только бы, упаси боже, не
испугать его. Жаль, я не прихватил шприца с водой: можно было бы
погасить свечу".
Но шприца не было, а часы тикали. Дьявольски быстро, подумал
Роутон.


     * Громница - свеча в. руках покойника.- Прим. перев.

     Он заметил, что на противоположной стороне вагона, на высоте
ящика, в полуметре от его края, чернеет прямоугольная щель,
настолько широкая, что в нее можно было просунуть руку.
Он на четвереньках пролез под вагоном. Оказавшись по другую
сторону пути, он увидел, что находится на расстоянии вытянутой
руки от головы профессора, сидевшего к нему спиной. К сожалению,
выступающая доска заслоняла свечу и задуть ее было невозможно. Да
и такой неожиданный поступок мог вызвать у профессора сердечный
приступ. Репортер стоял неподвижно. Вдруг что-то мягко коснулось
его ноги. В первый момент он вздрогнул. Потом пошарил рукой в
темноте. Это был маленький худой котенок, который терся о его
ногу, тихо мурлыча. Роутон поднял котенка, взял его на руки и
начал нежно гладить.
"Кого любят старые засушенные книжные моли? - задумался он. -
Котов любят. А посему иди спасать мир, кот!"
И Роутон мягко поставил котенка на краешек щели, легонько поддав
ему под зад.
Котенок тихо мяукнул и вскочил в вагон, а репортер прильнул к
дыре, наблюдая, что делается внутри.

     Профессор вздрогнул, поднял руку с пробиркой, но, завидев кота,
снова сел.
Что-то вроде усталой, горькой улыбки появилось на его сухих синих
губах.
     - Кс-с-с, - прошептал он. - Кс-с-с... киска... Котенок подошел к
профессору. Тот протянул руку. Трубка с порошком мешала ему,
поэтому он положил ее на ящик. Пробирка блестела на расстоянии
двух ладоней от репортера, у которого даже дух захватило. Он
вытащил из кармана трубку с солью и приготовился к решающему
удару. В левую руку взял камушек и перекинул его через крышу
вагона. Раздался короткий стук, и профессор опустил котенка,
невольно повернув голову в сторону источника звука. Длилось это
самое большее секунду.
Потом профессор успокоился. Посмотрев на часы и, видя, что до
восьми осталось еще три минуты, положил котенка на доски и
протянул руку за пробиркой.
     - Добрый вечер, - сказал Роутон.
Профессор подскочил, схватился за сердце и отступил к стене. Но
уже в следующий момент взял себя в руки.
Схватил пробирку и поднес ее к пламени.
     - Фу, вы собираетесь нарушить слово?-сказал репортер. - Но ведь...
еще осталось три минуты.
Профессор изумленно вперился во тьму. Это, должно быть, какой-то
дьявольски храбрый человек, если он осмелился так говорить, а
может, у него есть даже револьвер, и сейчас он целится в него?
     - Револьвер вам не поможет, - сказал он наобум. - Вы видите, дно
пробирки в двух сантиметрах от пламени. Даже если вы выстрелите, я
успею сунуть ее в огонь.
     - Вижу, - ответил Роутон, - но у меня нет револьвера.
     - Кто вы? Что вам надо?
     - Я хотел с вами побеседовать.
     - Отойдите.
     - А не все ли равно, где встречать конец света? Почему бы нам не
поговорить?
     - Вы что, ошалели? Через две минуты произойдет нечто ужасное,
нечто страшное - катаклизм, которого не знали ни звезды, ни люди.
     - Хорошо, - сказал репортер, - с человечеством в порядке, но что
вам надо от котенка?
     - Что? Как?
     - Чем провинился перед вами котенок, что вы и его хотите убить?
     - Я... котенка?
     - Профессор, а такой непонятливый, - материнским тоном сказал
Роутон. - Ведь приканчивая Вселенную, вы и котенка тоже погубите.
     - Вон! - закричал профессор, и рука, держащая пробирку, задрожала.
     - Идите прочь! Через полторы минуты... через полторы минуты...
Он тяжело дышал, блестящими глазами вглядываясь в часы. Большие
капли пота выступили у него на лбу и стекали по лицу.
     - Может быть, вы успокоитесь? - мягко сказал репортер. -
Подумайте. Сколько прекрасных вещей есть в мире: птицы, горы,
женщины, дети - большинство из них даже не знают, что должны
умереть. Ведь это очень скверно: из личных побуждений, из гордости
устроить конец света.
     - Да вам-то что известно?! - буркнул профессор. Секундная стрелка
обегала диск. Еще минута и двадцать секунд!
     - Не столько, сколько вам, но все-таки кое-что мне известно.
Подумайте о звездах. Тысячи людей смотрят на них каждую ночь.
Мужчины, плывущие на океанских кораблях, эскимосы в полярных
льдах... Негры... Почему вы хотите все это у них отнять? Отнять
можно только то, что даешь, да и это нехорошо.
     - Идите вы со своими проповедями, - выдохнул профессор, - а то...
а то...
     - Что - "а то"? Ведь вы и так собираетесь сделать черт знает что,
так что уж хуже не будет. Вы серьезно собираетесь сунуть пробирку
в пламя? Но, собственно, зачем? Ведь вы даже удовлетворения не
почувствуете. Гунора вы не убедите - в лучшем случае превратите
его в кучку пыли.
     - Прочь!-рявкнул Фаррагус. Оставалось еще пятьдесят секунд.
     - Успокойтесь. Я должен сказать вам кое-что весьма неприятное.
Профессор зловеще рассмеялся - если этот сдавленный, похожий на
кашель звук можно было назвать смехом.

     - Любопытно, что такое, по-вашему, неприятность для меня, - сказал
он. - Но говорите быстрее, осталось еще сорок секунд.
     - Не надо так спешить. У нас есть время. Так вот... только вы
действительно приготовьтесь к скверному известию.
     - Идиотизм. Вы меня на пушку не возьмете, - проворчал Фаррагус.
     - А я и не пытаюсь. Я - Роутон из "Ивнинг стар", тот, что написал
статью - помните?
     - Ну и что? Только поэтому вы хотите, чтобы я не сунул пробирку в
огонь?
     - Ну... нет, но знаете, этот порошок в вашей пробирке... не совсем
генетон.
Профессор резко поднес трубку к глазам.
     - Лжете! Что значит "не совсем"?
     - Ну, это я, чтобы вы не волновались... говорят, у вас сердце
больное... я, видите ли, забрал ваш порошок.
     - А это что? Уж не сахар ли? - ехидно спросил Фаррагус. - Ну,
довольно. У вас осталось ровно столько времени, чтобы быстренько
помолиться, если вы верующий. Мне это ни к чему.

     Стрелка подходила к черте. Оставалось еще десять секунд.
     - Нет, это не сахар, это соль, - сказал репортер. - Будьте
осторожнее, когда станете совать пробирку в пламя, потому что соль
стреляет, еще обожжетесь...
Фаррагус рыкнул и сунул стекло в огонь.
     - Только спокойно... спокойно... - говорил репортер, словно
ребенку. - Все будет хорошо... вот увидите.
Пламя охватило стекло, порошок действительно только потрескивал в
пробирке. И все.
     - Не взрывается... - простонал  профессор. - Подлец, что вы
наделали?!
     - Я же вам говорил. Пробирочку заменил.
     - Так это правда? Когда?
     - Минуту назад, когда вы отвернулись. Это я бросил камушек. Да вы
не волнуйтесь. Генетон - наверняка прекрасное изобретение, только
лучше уж его не испытывать.
     - Действительно, не взрывается... - профессор еще глубже засунул
пробирку в огонь.
     - Я еще никогда не видел, чтобы соль взрывалась, к тому же такая
чистая... Вам плохо? - сказал репортер. Он молниеносно пролез под
вагоном на другую сторону пути, изо всей силы толкнул дверь и
вскочил внутрь.
Фаррагус издал глухой крик, закачался и упал. Его рука
инстинктивно потянулась к карману. Репортер поддержал его, всунул
руку в карман профессора и, найдя там флакончик с лекарством,
силой влил лежащему без сознания Фаррагусу в рот несколько капель.
Вскоре профессор начал дышать спокойнее.
Когда он открыл глаза, то увидел, что сорочка у него расстегнута,
а под голову засунуто что-то мягкое - пиджак Роутона. Что-то
теплое согревало ему сердце. Профессор протер глаза - кот. Это
было дело рук Роутона.
     - Страшно нервные вы, ученые, - сказал Роутон. - Ну, уже лучше,
да? Пойдем баиньки! А может быть, вы скажете что-нибудь интересное
нашим читателям? Я сейчас бегу к телефону. Будет чрезвычайный
выпуск. Впрочем, это не обязательно, пусть это вас не волнует, уж
я что-нибудь придумаю за вас.
     - Обокрал меня, обокрал меня... - шептал профессор, не имея сил,
чтобы подняться. - Уйдите... уйдите... что за муки!
Он прикрыл глаза и лежал словно мертвый. Слезинка выкатилась у
него из уголка глаза и сбежала на грязный пол.
     - Да, обокрал, - деловито произнес репортер, - но мне сдается, я
поступил правильно. Впрочем, с этим вы и сами позже согласитесь.
Он встал.
     - А теперь потихоньку пойдем к ближайшей стоянке такси, - сказал
он, - а кота я советую вам прихватить с собой. Все-таки близкая
душа. Я сам охотно взял бы его, но у меня такая злющая хозяйка.
Она может его обидеть.
     - Куда вы дели мой генетон? Что вы с ним сделали? - шептал
профессор, пока репортер помогал ему встать.
     - Порошок-то? Никуда пока еще не дел. Тут он - в карманчике для
часов. Я, наверное, получил бы за него и миллион, да это не мое. Я
отдам его вам, но, разумеется, только тогда, когда вы дадите мне
честное слово - а? В связи с этим концом света у меня были
некоторые расходы: танк влетел мне в шесть долларов, счетчик
Гейгера почти в тридцать, мороженое, такси - да и радиоактивная
паста тоже на улице не валяется, - но это уж мое дело. Вы мне
дадите только слово. Вы это сделаете - правда? Вашего слова мне
достаточно.



    Станислав Лем.
    Экстелопедия Вестранда

   -----------------------------------------------------------------------
   Stanislaw Lem. Ekstelopedia Vestranda (1973).
   Пер. с польск. - К.Душенко.
   "Собрание сочинений", т.10. М., "Текст", 1995.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 11 April 2001
   -----------------------------------------------------------------------

   в 44-х Магнитомах



   ПРОКЛАМАНКА

   Издательство ВЕСТРАНД счастливо предложить Вам, Дорогой (-ая)  Читатель
(-ница), Подписку на

   САМУЮ БУДУЩНОСТНУЮ

   из всех когда-либо вышедших в свет Экстелопедий.  Если  в  повседневной
текучке Вы не успели еще узнать, что такое  Экстелопедия,  мы  Вам  охотно
поможем. Традиционные энциклопедии, вошедшие во всеобщее употребление  два
века тому назад, в семидесятые годы вступили в эпоху Глубокого Кризиса: их
содержание  устаревало  уже  на  типографском  станке.  Апцик,   то   есть
автоматизация производственного цикла, не  оправдала  ожиданий,  поскольку
невозможно свести к нулю время, необходимое экспертам  -  авторам  Статей.
Отставание наиновейших энциклопедий от жизни возрастало  с  каждым  годом;
попадая на книжные полки, они сохраняли разве что  историческую  ценность.
Многие Издатели пытались помочь делу  публикацией  ежегодных,  а  потом  и
ежеквартальных  Дополнений,  но  вскоре  Дополнения   стали   превосходить
размерами Основное Издание. Очевидная невозможность поспеть за  Ускоренным
Ходом  Цивилизации  заставила  глубоко  призадуматься  Издателей  вкупе  с
Авторами.
   Так появилась Первая Дельфиклопедия, то есть  Энциклопедия,  содержание
которой относилось к Будущему. Но Дельфиклопедия создается так  называемым
Дельфийским  Методом,  а   попросту   говоря,   голосованием   Полномочных
Экспертов. Поскольку же их  мнения  совпадают  отнюдь  не  всегда,  первые
Дельфиклопедии состояли из Статей, напечатанных в двух вариантах: согласно
мнению  Большинства  и  Меньшинства  Экспертов,  или   выходили   в   двух
модификациях (Максиклопедия и Миниклопедия). Читатели,  однако,  встретили
новшество с неодобрением, а известный  физик,  нобелевский  лауреат  проф.
Куценгер, выразил это неодобрение  в  весьма  резкой  форме,  заявив,  что
публику интересует  Существо  Дела,  а  не  Склоки  Специалистов.  И  лишь
благодаря   инициативе   Издательства   Вестранд   положение   кардинально
изменилось к лучшему.
   Экстелопедия, которую мы предлагаем Вам в  44-х  небольших  Магнитомах,
оправленных   в   Неизменно   Теплую   Девичью   Псевдокожу    "Виргинал",
самовысовывающихся    с    полки    на    голос     Владельца     (-лицы),
самоперелистывающихся и самоостанавливающихся на  нужном  месте,  содержит
69.500 будущностных статей, написанных  доступно,  но  со  всей  возможной
точностью. В отличие от Дельфи-, Макси- и Миниклопедии

   ЭКСТЕЛОПЕДИЯ ВЕСТРАНДА

   создавалась БЕЗЛЮДНО,  а  значит,  БЕЗЛЯПСУСНО  восемнадцатью  тысячами
наших КОМФЬЮТЕРОВ (футурологических компьютеров).
   За Статьями  Экстелопедии  Вестранда  кроется  целый  Космос  Восьмисот
Гигатриллионов Сема-цифровых Операций, которые выполнили в Комурбии нашего
Издательства  ПОБАСИНКИ  -  Полевые  Батареи  Сверхмощной  Инфракалиберной
Интеллерии.
   Координировал их работу наш СУПЕРПЬЮТЕР - электронное воплощение Мифа о
Супермене, обошедшееся нам в двести восемнадцать миллионов двадцать  шесть
тысяч триста долларов в ценах прошлого года. ЭКСТЕЛОПЕДИЯ - это сокращение
слов  Экстраполяционная  Телеономическая   Энциклопедия,   иначе   говоря,
ПРИПРЭНЦИК  (Прицельное  Прогнозирование  Энциклопедий)   с   Максимальным
Опережением во Времени.

   ЧЕМ ОТЛИЧАЕТСЯ НАША ЭКСТЕЛОПЕДИЯ?

   Тем, что она - Наиболее Доношенное  Детище  Прафутурологии,  почтенной,
хотя и примитивной Дисциплины, возникшей в  конце  XX  века.  Экстелопедия
сообщает сведения об Истории, которая еще только будет, то есть о ВСЕОБЩЕЙ
БУСТОРИИ, о делах Космономических,  Косматических  и  Космолицейских,  обо
всем, что будет ПОХИЩАТЬСЯ и УГОНЯТЬСЯ, а также С КАКОЙ ЦЕЛЬЮ  И  С  КАКИХ
ПОЗИЦИЙ, о Новых Великих Открытиях Науки и Техники, особо выделяя те,  что
таят наибольшую угрозу для Вас лично, Дорогой (-ая) Читатель  (-ница),  об
Эволюции Верований и Вероисповеданий (в частности, в статье  ФУТУРЕЛИГИИ),
а равно о 65.760 иных Вопросах и Проблемах. Любителей Спорта, которых  так
угнетает Непредсказуемость Результатов во всех  дисциплинах,  Экстелопедия
оградит от напрасных волнений и безудержного ликования, в т.ч.  по  поводу
легкоатлетических и эротлетических состязаний, - если они подпишут

   ЧРЕЗВЫЧАЙНО ВЫГОДНЫЙ КУПОН,
   приложенный к настоящей Прокламанке
   [Прокламанка - см. "Пробный лист Экстелопедии",
   бесплатно рассылающийся вместе с этим проспектом].

   В самом ли деле Экстелопедия  Вестранда  сообщает  Правдивые  и  Полные
сведения? Как вытекает из исследований МИТа, МАТа и МУТа,  объединенных  в
СОПИНТе (Совет по  Интеллектронике  США),  оба  предыдущих  издания  нашей
Экстелопедии содержали отклонения  от  Фактических  Состояний  в  границах
8,05-9,008% на букву. Но наше  последнее,  САМОЕ  БУДУЩНОСТНОЕ  издание  с
вероятностью 99,0879% окажется в Самой Сердцевине Грядущего.

   ОТКУДА ТАКАЯ ТОЧНОСТЬ?

   Почему Вы можете столь безусловно доверять этому  изданию?  Потому  что
оно появилось на свет благодаря  двум  -  примененным  впервые  в  истории
человечества - Абсолютно Новым Методам Зондирования  Будущего,  а  именно:
СУПЛЕКСНОМУ и КРЕТИЛИНГВИСТИЧЕСКОМУ.
   СУПЛЕКСНЫЙ, или  Суперкомплексный,  Метод  восходит  к  процедуре,  при
помощи которой Машинная Программа Мак Шлак Брак побила в 1983 году

   ВЕЛИЧАЙШИХ ШАХМАТНЫХ МАЭСТРО ЗЕМЛИ

   разом, вместе с Бобби Фишером, дав им в Сеансе  Одновременной  Игры  18
матов на грамм, калорию, сантиметр и секунду. Впоследствии  Программа  эта
была  тысячекратно  усилена  и  подвергнута  Экстраполяционной  Адаптации,
благодаря чему она способна  не  только  ПРЕДВИДЕТЬ,  ЧТО  СЛУЧИТСЯ,  если
ЧТО-ТО случится, но, кроме того, точно предсказывает, что  случится,  если
ТО ни капельки не случится, то есть вовсе не произойдет.
   ДО СИХ  ПОР  Предикторы  работали  только  на  ПОЗИПОТАХ  -  Позитивных
Потенциях (то есть учитывая  Возможность  Осуществления  Чего-либо).  Наша
Новая СУПЛЕКСНАЯ Программа  работает  еще  и  на  НЕГАПОТАХ  -  Негативных
Потенциях. Другими словами, она  учитывает  то,  что,  по  убеждению  ВСЕХ
ЭКСПЕРТОВ, ПРОИЗОЙТИ НАВЕРНЯКА НЕ МОЖЕТ. А, как  известно,  соль  будущего
содержится именно в том, что, по мнению экспертов, НИКОГДА НЕ СЛУЧИТСЯ.

   ИМЕННО ОТ ЭТОГО ЗАВИСИТ БУДУЩЕЕ!!!

   Однако,  чтобы  подвергнуть  полученный  Суплексным  Методом  результат
перекрестному  контролю  (КРЕЩЕНИЮ,  или  КРЕСТИНАМ),  мы,   невзирая   на
Колоссальные Расходы, применили другой,  также  АБСОЛЮТНО  новый  метод  -
ФУТУЛИНГВИСТИЧЕСКУЮ Экстраполяцию.
   Двадцать  шесть  наших   КОМФЬЮЛИНТОВ   (Лингвистических   Комфьютеров,
сопряженных в одну общую сеть,  или  обсетьственных),  исходя  из  анализа
тенденций  развития,  т.е.  трендов   с   индетерминированным   градиентом
(Трендендерентов),  создали  ДВЕ  ТЫСЯЧИ  наречий,  диалектов,   жаргонов,
сленгов, номенклатур и грамматик будущего.
   Что означает этот впечатляющий  результат?  Ни  больше  ни  меньше  как
создание  ВСЕМИРНОЙ  ЯЗЫКОВОЙ  БАЗЫ  ПОСЛЕ  ДВЕ  ТЫСЯЧИ  ДВАДЦАТОГО  ГОДА.
Попросту говоря,  наш  КОМПЬЮПОЛИС,  или  Компьютерград,  содержащий  1720
Единиц Интеллекта на кубический миллиметр  псиномассы  (Психосинтетической
Массы),  смоделировал  слова,  предложения,  синтаксис  и  грамматику  (и,
конечно, значения)  Языков,  на  которых  человечество  будет  говорить  в
Грядущем.
   Разумеется, знание языка, при помощи которого  люди  будут  объясняться
друг с другом, а также с машинами 10, 20 или 30 лет спустя,  недостаточно,
чтобы узнать, О ЧЕМ они будут беседовать чаще всего и охотней всего. А это
и есть самое главное, ведь человеку  свойственно  СПЕРВА  говорить,  а  уж
ПОТОМ думать и делать. Причиной ущербности всех прежних попыток построения
Языковой Футурологии, или Прогнолингвистики,  была  ЛОЖНАЯ  РАЦИОНАЛЬНОСТЬ
процедур: ученые неявно предполагали, что в Грядущем люди будут вести ОДНИ
ЛИШЬ РАЗУМНЫЕ РАЗГОВОРЫ и соответственно этому поступать.
   Между тем  исследования  показали,  что  люди  говорят  ПРЕИМУЩЕСТВЕННО
ГЛУПОСТИ. И вот, чтобы имитировать -  путем  Экстраполяции  более  чем  на
четверть века вперед

   ТИПИЧНО ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ СПОСОБ ИЗЪЯСНЯТЬСЯ,

   нами были сконструированы ИДИОМАТЫ  и  КОМДЕБИЛЫ  (ФУТУПИЦЫ),  то  есть
Идиоматические Автоматы и халтурящие Компьютеры-Дебилы; они-то  и  создали
ПАРАДЕГЕНЕРАТИКУ, или паралогическую дескриптивно-генеративную  грамматику
Языка Будущего.
   На   ее   основе   Контрольные   Будоязы,   Лингвисторы   и    Шизоматы
сконструировали 118 Подъязыков (диалектов, жаргонов, сленгов),  таких  как
СПЛЕТНЕКС,  БАЛТАН,  БАРМАТАН,  БРЕДД,  БАЛАБОЛЛ,  ЗАВИРАКС,   ТРЕПАКС   и
КРЕТИНАКС.  В  конце  концов  на  их   базе   возникла   КРЕТИЛИНГВИСТИКА,
позволившая реализовать программу "КРЕЩЕНИЕ". В частности, стало возможным
выполнение Интимных Прогнозов в области Футэротики (например, относительно
некоторых подробностей  сожительства  людей  с  арторгами  и  аморгами  на
любодейнях  и  девиальнях  по   методу   безгравитационной   ссксонавтики:
орбитальной, марсианской и венерической). Добиться этого удалось благодаря
таким языкам программирования, как ЭРОТИГЛОМ, РЕЧЕБЛУД и ПРЕЛЮБ.
   Но и это еще не все! Наши КОНТРФЬЮТЕРЫ, или Контрольно-Футурологические
компьютеры, наложили друг  на  друга  результаты  КРЕТИЛИНГВИСТИЧЕСКОГО  и
СУПЛЕКСНОГО Методов, и лишь после считывания трехсот Гигабитов  Информации
появился на свет КЭКС, то есть Корректор Эмбриона Экстелопедии.
   Почему ЭМБРИОНА? Потому что  эта  версия  Экстелопедии  была  абсолютно
НЕПОНЯТНА для всех ныне живущих, включая нобелевских лауреатов.
   Почему НЕПОНЯТНА? Да потому, что ТЕКСТ Эмбриона изложен  на  языке,  на
котором СЕГОДНЯ НИКТО ЕЩЕ НЕ ГОВОРИТ и которого, следовательно, НИКТО  ЕЩЕ
ПОНЯТЬ НЕ В СОСТОЯНИИ. И лишь усилиями  восьмидесяти  наших  РЕТРОЛИНТЕРОВ
удалось перевести на современный язык сенсационные сведения,  в  оригинале
запечатленные на языке, который грядет.

   КАК ПОЛЬЗОВАТЬСЯ ЭКСТЕЛОПЕДИЕЙ ВЕСТРАНДА?

   Вы размещаете ее на Удобном Стеллаже, который поставляется за небольшую
дополнительную плату. Затем, расположившись не ближе чем в двух  шагах  от
полок, спокойно, отчетливо и не слишком громко  называете  нужную  статью.
После  чего   соответствующий   Магнитом,   самоперелиставшись,   послушно
соскакивает прямо в Вашу  вытянутую  правую  руку.  Достоуважаемых  ЛЕВШЕЙ
убедительно  просим  поупражняться  в  вытягивании  ИМЕННО  правой   руки,
поскольку в  противном  случае  Магнитом  может  отклониться  от  заданной
траектории  и  поразить  -  хотя  и  НЕЧУВСТВИТЕЛЬНО  -   говорящего   или
Посторонних Особ.
   Статьи печатаются в ДВА ЦВЕТА. ЧЕРНЫЙ  ЦВЕТ  указывает,  что  ВЕРКОВИРТ
(вероятный  коэффициент  виртуальности)  статьи  превышает   99,9%.   Это,
выражаясь популярно, ВЕРНЯК.
   КРАСНЫЙ  ЦВЕТ  означает,  что  Верковирт  менее  86,5%  и  ввиду  столь
неудовлетворительного положения  вещей  ВЕСЬ  ТЕКСТ  каждой  такой  статьи
находится в Непрерывном Телекоммуникационном (гологнетическом) Контакте  с
Главной  Редакцией  Экстелопедии  Вестранда.  Как  только  наши   Будоязы,
фразопеленгаторы и Бредакторы, неустанно отслеживающие грядущее,  получают
новый  ДОСТОВЕРНЫЙ  РЕЗУЛЬТАТ,   текст   СТАТЬИ,   напечатанной   КРАСНЫМ,
немедленно САМОКОРРЕКТИРУЕТСЯ (реадаптируется).  За  осуществляемые  таким
ТЕЛЕКАНАЛЬНЫМ, МОМЕНТАЛЬНЫМ и ОПТИМАЛЬНЫМ способом улучшения  Издательство
Вестранд

   НЕ ТРЕБУЕТ

   какой-либо дополнительной оплаты от Достоуважаемых Подписчиков!
   В крайнем случае (Верковирт которого составляет  менее  0,9%)  возможно
СКАЧКООБРАЗНОЕ изменение ТЕКСТА  НАСТОЯЩЕГО  ПРОСПЕКТА.  Если  при  чтении
слова вдруг начнут прыгать у Вас перед глазами, а буквы  -  подрагивать  и
разбегаться, следует прервать чтение  на  10-12  секунд,  протереть  очки,
проверить состояние Вашего гардероба и так далее, и затем читать СНОВА,  с
самого начала, а НЕ ТОЛЬКО с  того  места,  на  котором  Вы  остановились,
поскольку указанное ПОДРАГИВАНИЕ означает не что иное,  как  совершающуюся
на Ваших глазах коррекцию НЕДОЧЕТОВ.
   Если же начнет меняться (мерцать или  расплываться)  ТОЛЬКО  приводимая
ниже ЦЕНА  Экстелопедии  Вестранда,  то  читать  ВЕСЬ  ПРОСПЕКТ  снова  НЕ
СЛЕДУЕТ, ибо это изменение затрагивает исключительно

   УСЛОВИЯ ПОДПИСКИ,

   каковые - ввиду прекрасно известного Вам положения мировой экономики  -
прогнозировать более чем с 24-минутным опережением, увы, невозможно.
   Сказанное выше  относится  также  к  полному  набору  иллюстративных  и
справочных  материалов  Экстелопедии  Вестранда.  В  этот   набор   входят
Телеуправляемые, Самодвижущиеся, Осязаемые и Вкусотронные  Иллюстрации,  а
кроме  того,  футуробы  и   самострои   (самоконструирующиеся   агрегаты),
доставляемые нами вместе со стеллажом и  полным  комплектом  Магнитомов  в
элегантном Чемоданчике-Контейнере. По  Вашему  желанию,  Дорогой  Читатель
(-кица), мы можем запрограммировать  всю  контейнизированную  Экстелопедию
так, что она будет слушаться ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО Голоса Хозяина (-йки).
   В  случае  потери  голоса,  хрипоты  и  т.п.  настоятельно  просим  Вас
обращаться в ближайшее Представительство  Издательства  Вестранд,  которое
незамедлительно поспешит Вам на помощь.  Наше  Издательство  разрабатывает
новые, роскошные Модификации Экстелопедии, как-то: Самочитающуюся  на  три
голоса  (мужской,  женский,  среднего  рода)  и  два  регистра  (сухой   -
ласковый); модель Ультра-люкс, гарантирующую от всевозможных Помех Приему,
чинимых Посторонними (например, Конкуренцией), и оборудованную  Мини-Баром
с  небольшой  Буяльней;  наконец,   ЖЕСТИКЛОПЕДИЮ,   предназначенную   для
иностранцев  и  излагающую  содержание  статей  НА  ПАЛЬЦАХ.   Цена   этих
Специальных Моделей составит, по всей вероятности, от  140  до  290%  цены
основного издания.



ВЕСТРАНДА ЭКСТЕЛОПЕДИЯ

   ПРОБНЫЙ ЛИСТ

   ПРОВЕССОР,  или  ЦИФРОВИК,  или  ДИКОС  (Дидактический   компьютер   со
степенью),  -  устройство  для  обучения  и  проверки  знаний   студентов,
допущенное в высшие учебные заведения СОПИНТом (Советом по Интеллектронике
США). См. также: БРОНЕВИК (бронированный  цифровик,  способный  в  течение
длительного  времени   выдерживать   оппозиц.   деятельность   обучаемых),
ПРОТИВОСТУДЕНЧЕСКАЯ ЗАЩИТА, БОЕВЫЕ СРЕДСТВА. Аналогичные функции  выполнял
некогда человек - т.н. ПРОФЕССОР (неупотр.).
   ПРОГНОСТВОЛКА - прогнозируемая двустволка,  охотничье  ружье  будущего.
См.: ОХОТА, а также СИНТОМАХИЯ.
   ПРОДОКСЫ, или ПРОГНОДОКСЫ, - парадоксы прогнозирования. К важнейшим  П.
относятся продокс А.Рюммельгана, продокс М.де  ла  Фаянса  и  метаязыковый
продокс Голема (см.: ГОЛЕМ).
   1.  _Продокс  Рюммельгана_  связан   с   проблемой   преодоления   т.н.
предсказательного барьера. Как доказал  Т.Глейлер  и  независимо  от  него
У.Бусть, предсказание будущего упирается в секулярный  барьер  (называемый
также серьером или прерьером). За  этим  барьером  достоверность  прогноза
становится отрицательной: что бы ни случилось, наверняка  случится  иначе,
чем по прогнозу должно случиться. Рюммельган предложил  обойти  упомянутый
выше барьер при помощи хронопроникаюшей эксформатики. В ее основу положена
гипотеза о существовании изотем  (см.:  ИЗОТЕМА)  -  линий,  проходящих  в
семантическом пространстве через  все  тематически  идентичные  публикации
(подобно тому как в физике ИЗОТЕРМА -  линия,  проходящая  через  точки  с
одинаковой температурой, а в космологии ИЗОПСИХА - линия, проходящая через
все цивилизации одинакового уровня развития, и т.п.). Зная,  как  проходит
изотема  в  настоящее  время,  можно  экстраполировать  ее  продвижение  в
семантическом пространстве без  каких-либо  ограничений.  Рюммельгану  при
помощи метода, названного им "лестницей Иакова", удалось обнаружить работы
по  прогностической  тематике,  проходившие  вдоль   такой   изотемы.   Он
действовал  поэтапно:  сначала  предсказывал   содержание   ближайшей   по
хронологии работы, затем, исходя из ее содержания, прогнозировал следующую
публикацию. Так, шаг за шагом он обошел барьер Глейлера и получил данные о
состоянии Америки в 10^10 году. Мулеман и Цук усомнились  в  достоверности
этого прогноза, заметив, что к 10^10 году  Солнце  превратится  в  Красный
Гигант (см.) и расширится далеко за  пределы  земной  орбиты.  Но  продокс
Рюммельгана в собственном  смысле  заключается  в  том,  что  ход  изотемы
прослеживается  одинаково  успешно  как  в  прямом,  так  и   в   обратном
направлении.  Действительно,  Варбле,  взяв  за  основу   рюммельгановскую
методику хронопроникновения, получил данные о содержании  футурологических
публикаций  200-тысячелетней  давности,  то  есть   плейстоценовой   эпохи
четвертичного  периода,  а  также  каменноугольного  периода  (карбона)  и
археозойской эры. Между тем, как  подчеркнул  Т.Вредель,  200  тысяч,  150
миллионов и миллиард лет тому  назад  не  было  ни  печати,  ни  книг,  ни
человечества. Для объяснения продокса Рюммельгана предложены две гипотезы:
A. Согласно Омфалидесу, тексты, которые удалось ретродуцировать, хотя и не
появились, но могли бы появиться, если бы  в  соответствующее  время  было
кому   их   писать   и   издавать.   Это   т.н.   гипотеза   ВИРТУАЛЬНОСТИ
ИЗОТЕМАТИЧЕСКОГО РЕТРОГНОЗА (см.); B. Согласно  д'Артаньяну  (коллективный
псевдоним  группы  французских  рефутологов),   аксиоматика   эксформатики
содержит в себе такие же непреодолимые противоречия,  что  и  классическая
теория Кантора (см.: ТЕОРИЯ МНОЖЕСТВ КЛАССИЧЕСКАЯ).
   2.  _Продокс  де  ла  Фаянса_  также   относится   к   изотематическому
прогнозированию. Этот исследователь  обратил  внимание  на  то,  что  если
сегодня благодаря хронопроникающему  слежению  публикуется  текст  работы,
которая должна впервые появиться лишь через 50 или 100 лет, то  тем  самым
эта работа уже не сможет появиться впервые.
   3. _Метаязыковой продокс Голема_; известен также  как  автостратический
парадокс. Согласно новейшим историческим исследованиям,  храм  Артемиды  в
Эфесе сжег не Герострат, а Гетерострат. Это лицо сожгло нечто _вне  себя_,
то есть нечто _иное_, отсюда его имя (ср. греч. "гетерос" - иной). В таком
случае Автострат - это тот, кто уничтожает сам себя (самоутрачивается).  К
сожалению, только этот фрагмент продокса Голема и удалось  перевести  пока
на общепонятный язык. Все остальное в виде следующего высказывания:

   Xi * viplu (a + ququ 0,0)
   e * l + m * el + edu - d * qi

   принципиально непереводимо на этнические языки, а также на любые  языки
математического  и   формально-логического   типа.   (Как   раз   в   этой
непереводимости и заключается  продокс  Голема.  См.  также:  МЕТАЯЗЫКИ  и
ПРОЛИСТИКА.) Существует несколько  сот  различных  интерпретаций  продокса
Голема; наиболее  известно  толкование  Т.Вределя,  одного  из  величайших
математиков современности. Согласно Вределю, продокс Голема состоит в том,
что продоксом он является лишь для людей, а не для самого Голема. В  таком
случае  это  первый  из  известных  к   настоящему   времени   парадоксов,
релятивизированных (отнесенных)  к  интеллектуальной  мощности  познающего
субъекта. Связанные с этим вопросы  наиболее  полно  рассмотрены  в  труде
Вределя "Общая теория относительности продокса Голема" (Геттинген, 2075).
   ПРОКЛАМАНКА - рекламный проспект (приманка) основанный  на  предвидении
состояния  рынка.  П.   бывают   гражданские   (ПРОШТАФИРКИ)   и   военные
(ПРОВОЕНКИ).  1.  ПРОШТАФИРКИ  делятся  на  ЗАПЯТКИ  (товар   предлагается
покупателю за 5 лет до его появления на  рынке),  ЧЕТВЕРТУШКИ,  ПОЛУШКИ  и
СТОЛЕШНИЦЫ - с четвертьвековым, полувековым  и  столетним  опережением  во
времени. Инфильтрация конкуренции,  wiv.  ИНФУРЕНЦИЯ  (см.),  выражающаяся
обычно в нелегальном подключении к общественной промпьютерной  сети  (см.:
СЕТЬ ПРОМПЬЮТЕРНАЯ), превращает проштафирки в  ПРОБОЛТАНКИ  и  ПРИКАРМАНКИ
(см.),  то  есть  саморазоряющие  прогнозы.  См.   также:   ИНФУРЕНЦИОННАЯ
БАНКРУТУЦИЯ,   ПРОГНОЛИЗ,   ПРОГНОКЛАЗИЯ,   ЭКРАНИРОВАНИЕ   ПРОГНОЗОВ    и
КОНТРПРОГНОЗИРОВАНИЕ. 2. ПРОВОЕНКИ основаны на предвидении эволюции боевых
средств (hardwarware)  и  военной  мысли  (softwarware).  Для  составления
провоенок используется алгебра конфликтных структур  (см.:  АЛГОСТРАТИКА).
Секретные   провоенки,   или   СЕКРЕТАРКИ,   не   следует   смешивать    с
прогнозированием секретных боевых средств (см.:  ТАЙНОПОРАЖАЮЩЕЕ  ОРУЖИЕ).
Тайным прогнозированием тайного оружия занимается СЕКРОСЕКРЕТИКА (см.).
   ПРОЛИСТИКА,   или   ПРОГНОЛИНГВИСТИКА,   -   дисциплина,   занимающаяся
прогностическим конструированием языков будущего. Это  возможно  благодаря
анализу инфосемических градиентов развития существующих  языков,  а  также
благодаря генеративным  грамматикам  и  словородильням,  созданным  школой
Цыбулина - Чесноцци (см.: ГЕНЕРАТИКА и СЛОВОРОДИЛЬНИ). Люди не в состоянии
сами  прогнозировать  языки  будущего;  этим  в  рамках  проекта   ПРОЛИНЭ
(прогнозирование лингвистической эволюции) занимаются СЛОВОЛОКАТОРЫ  (см.)
и ФРАЗОПЕЛЕНГАТОРЫ (см.), представляющие собой  ГИПЕРПЬЮТЕРЫ  (см.),  т.е.
компьютеры  82-го  поколения,  подключенные  к  ГЛОБОСЛОВУ  -   глобальной
эксформационной сети с ее филиалами на внутренних планетах -  ИНТЕРПЛАНАМИ
(от INTERFACIES PLANETARIS) и спутниковой памятью (см.). Поэтому ни ТЕОРИЯ
ПРОГНОЛИНГВИСТИКИ (см.), ни  плоды  ее  -  МЕТАЯЗЫКИ  (см.)  -  недоступны
человеческому разуму. Тем не менее благодаря  ПРОЛИНЭ  можно  генерировать
какие угодно высказывания на языке сколь  угодно  отдаленного  будущего  и
некоторые из них при  помощи  РЕТРОЛИНТЕРОВ  переводить  на  удобопонятный
язык, извлекая из полученных сведений практическую пользу. Согласно  школе
Цыбулина -  Чесноцци  (некоторые  идеи  которой  предвосхитил  в  XX  веке
Н.Хомский), главным законом лингвоэволюции  является  эффект  Амблийона  -
образование новых понятий  путем  стягивания  развернутых  высказываний  в
понятийные узлы. Так, напр., высказывание: "Административное, торговое или
культурно-развлекательное заведение,  внутрь  которого  можно  въехать  на
автомобиле либо ином средстве передвижения и воспользоваться его услугами,
не выходя из машины" - в процессе развития языка стягивается в одно  слово
"въех"  (drive  in).  Благодаря  тому   же   контаминационному   механизму
высказывание: "Поскольку релятивистские эффекты не  позволяют  установить,
что происходит в данный момент на планете Икс, удаленной  от  Земли  на  N
световых лет, Министерство Внеземных  Дел  в  своей  космической  политике
вынуждено исходить  не  из  реальных  инопланетных  событий  (ибо  таковые
принципиально недоступны наблюдению), а  из  гипотетической  истории  этих
планет, моделированием которой занимаются  службы  внеземного  слежения  и
постижения, т.н. СКОРОПОСТИЖНИКИ" -  мы  заменяем  словом  "чуделировать".
Слово это (а также его производные, такие как  чуделятор,  чудило,  чудик,
чудировать, чудесить, чудронить, чудрить и т.п. - всего насчитывается  519
дериватов) возникло в результате стягивания определенной понятийной сети в
узел. И "въех", и "чуделировать" - слова  современного  языка,  который  в
прогнолингвистической иерархии относится к  нулевому  уровню  (нуль-язык).
Над нуль-языком надстраиваются следующие уровни: МЕТАЯЗЫК-1, МЕТАЯЗЫК-2  и
т.д., причем неизвестно, имеет ли  этот  ряд  предел  или  продолжается  в
бесконечность. Весь текст настоящей статьи Экстелопедии  ("ПРОЛИСТИКА")  в
МЕТАЯЗЫКЕ-2 выглядит  так:  "Оптимальник  в  эн-пинайдке  завсклизуется  в
эн-те-синклюсдоху". Как видим, в  принципе  любое  высказывание  на  любом
метаязыке имеет соответствие  в  нашем  нуль-языке.  Иначе  говоря,  между
разными   уровнями    нет    провалов,    _принципиально_    непреодолимых
межметаязыково. Однако, в то время как  любое  нуль-языковое  высказывание
имеет свое более сжатое соответствие  в  метаязыке,  обратная  зависимость
практически не наблюдается. Так, напр., взятое из МЕТАЯЗЫКА-3 (которым гл.
обр. пользуется ГОЛЕМ) высказывание: "Вывъехнутый удушематик фита  пренцик
а^n тренцик в космушке" - нельзя перевести на современный этнический  язык
(нуль-язык) по той  причине,  что  время  его  произнесения  превысило  бы
длительность человеческой жизни. (По оценке Цыбулина, на это потребовалось
бы 135+-4 лет.) И хотя речь идет не  о  принципиальной,  а  всего  лишь  о
практической непереводимости, связанной  с  продолжительностью  процедуры,
неизвестно, каким образом можно ее сократить,  и  результаты  метаязыковых
операций мы получаем лишь косвенным путем - благодаря компьютерам 80-го  и
следующих поколений. Существование барьеров  между  метаязыками  Т.Вредель
объясняет  эффектом   порочного   круга:   чтобы   _стянуть_   пространное
определение чего-то в узел, нужно сперва  понять  это  _что-то_;  но  если
понять его можно только через определение столь пространное, что  для  его
усвоения не хватит и жизни,  операция  редукции  становится  невыполнимой.
Согласно  Вределю,  прогнолингвистика,  своим   существованием   обязанная
посредничеству машин, вышла далеко за  рамки  первоначальных  целей.  Ведь
языками, которые она прогнозирует, люди не смогут воспользоваться никогда,
если только не переделают начисто свои головы в ходе автоэволюции. Что  же
такое метаязыки? Однозначного ответа пока нет. Голем,  исследуя  граничные
возможности  лингвоэволюции  путем  "зондирования  под  потолок",  т.е.  в
направлении  градиента  лингвоэволюции,   обнаружил   18   доступных   ему
метаязыковых  уровней,  а  косвенным  образом  -  еще  пять  уровней,  для
моделирования которых  информационная  емкость  суперкомпьютера  оказалась
недостаточной. Быть может, существуют метаязыки столь высоких уровней, что
всей материи космоса не хватит для  создания  системы,  которая  могла  бы
этими языками пользоваться. Но тогда в каком смысле можно говорить  об  их
существовании? Это одна из наиболее трудных проблем, с  которыми  пришлось
столкнуться  в  ходе  прогнолингвистических  исследований.  Одно  лишь  не
подлежит сомнению - многовековой спор о превосходстве человеческого разума
можно считать законченным. Венцом  творения  его  уже  никто  не  назовет:
конструирование метаязыков само  по  себе  свидетельствует  о  возможности
существования организмов (или систем), превосходящих Homo sapiens разумом.
См.:   ПСИХОСИНТЕЗ,   МЕТАЯЗЫКОВЫЕ   ПОТОЛКИ,    ТЕОРИЯ    ЛИНГВИСТИЧЕСКОЙ
ОТНОСИТЕЛЬНОСТИ, МЕТАЯЗЫКОВЫЙ ГРАДИЕНТ, КРЕДО Т.ВРЕДЕЛЯ, ПОНЯТИЙНЫЕ СЕТИ.

   Таблица LXXIX

   Воспроизведение статьи "МАМА"
   из словаря Нуль-языка 2190-15 года (по Цыбулину и Курдлебье)

   МАМА, существ., ж.р. 1. Мина атомная малогабаритная,  или  мини-А-мина,
оружие нелег. пр-ва, примен.  гл.  обр.  похит.,  террор,  маф.,  гангст.,
нарком., психоп., ультрарадик., банд., шантаж., извращ. и др. МАМАН,  мама
нейтрин.  излучения.  МАМКА,  мама  карман.  формата.   МАМАША,   мама   в
шарообразной  радиоактив.  оболочке,  многократно  увеличивающей  мощность
поражения. МАМУЛИК, мамаша в оболочке из изотопов урана, лития и калия (U,
Li, К), обеспечивает длительное заражение  местности  в  радиусе  1  мили.
МАМУНЦИЯ,  мама,  мощность  поражения  к-й  соответствует  1  унции  урана
(U-235). МАМУСИК, мама, управляемая на  расстоянии,  снабжена  антенной  в
виде небольших усиков. 2. Женщина, родившая ребенка (уменьшит., неупотр.).

   Таблица LXXX

   Наглядный график (не прогноз!)
   лингвистической эволюции по Вределю и Цыбулину

   Пояснение: На оси абсцисс указано время в тысячелетиях; на оси  ординат
- концептуальная емкость в битах  в  секунду  на  1  сем  артикуляционного
потока (в единицах эпсилон-пространства).
   A. Онтологические попытки, достигающие потолка нуль-языка.
   B. Возникновение компьютеров 1-го поколения.
   C. Возникновение компьютеров 80-го поколения.

   ПРОНОС (PROGNORRHOEA), или прогностический  понос,  -  детская  болезнь
футорологии  XX  века  (см.:  ПРАПРОГНОСТИКА),   привела   к   растворению
существенных прогнозов в несущественных вследствие ДЕКАТЕГОРИЗАЦИИ (см.) и
породила  т.н.  чистый  прогностический  шум  См.  также:   ШУМЫ,   ПОМЕХИ
ПРОГНОЗИРОВАНИЯ.
   ПРОПИЛЕПСИЯ, или ПРОПАДУЧАЯ, - теория и технология пропадания, откр.  в
1998 г., впервые применена в 2008 г.  Технология  пропадания  основана  на
использовании ТУННЕЛЬНОГО  ЭФФЕКТА  (см.)  в  черных  дырах  Космоса.  Как
установили Джипе, Хэймон и Уост в 2001 г., Космос состоит из Параверсума и
Негаверсума, отрицательно сопряженных с Реверсумом.  Поэтому  Вселенная  в
целом называется ПОЛИВЕРСУМОМ (см.), а не УНИВЕРСУМОМ (см.),  как  прежде.
Пропилепторные  системы  позволяют  перемещать  любые   тела   из   нашего
Параверсума в Негаверсум. Пропадучая техника используется  для  устранения
мусора   и   прочих   отходов    жизнедеятельности    цивилизации    (см.:
АНТИПОЛЛЮЦИОННЫЕ ТЕХНОЛОГИИ). В 2019 г. в Уганде П.  применялась  в  целях
КСЕНОЛЕПСИИ  (см.),  т.е.  для   устранения   нежелательных   иностранцев.
Ксенолепсия   запрещена   специальной   резолюцией    ООН.    См.    также
ПАРАГУРГИТАЦИЯ, НЕГАВЕРТЮРА, АПОЛЕПСИЯ, ВЫКИДОНСТВО.
   ПРОПИЛЕПТИК (ПРОПАДЕЙ) - физическое или  юридическое  лицо,  необратимо
устраненное из Реверсума с применением пропадательной технологии.
   ПРОПОЛИП  (см.  также:  ПРОЛИПУЧКА)  -   липкая   паста,   затрудняющая
применение технологии пропадания  по  отношению  к  каким-либо  лицам  или
телам.
   ПРОПОРТАЛ,  или  НЕВИДЫРЬ,  -  отверстие   отрицательной   (субнулевой)
величины на  стыке  Параверсума  и  Негаверсума.  Частным  лицам  иметь  и
использовать  П.  запрещено.  См.  также:   ПРОПОРТКИ,   ДЕЯНИРЫ,   РУБАХА
МАТРИМОНИАЛЬНЫЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ, ПРОПАДУЧИЙ РАЗВОД, МИНУС-МИНИ-ВЫКИДЫШ.
   ПРОПОРТИК - пропадучий портик, см.: НУЛЬ-АРХИТЕКТУРА, ДЕЗУРБАНИСТИКА, а
также СЕМЕЙНЫЕ НЕВИДОМИКИ.
   ПРОПОРТКИ  -  односторонние  брюки  Мебиуса,  см.:  КВАНТОВО-ТОННЕЛЬНЫЕ
КРОЙКА И ШИТЬЕ.



    Станислав Лем.
    137 секунд

   -----------------------------------------------------------------------
   Stanislaw Lem. 137 sekund (1972). Пер. с польск. - В.Иваницкий.
   "Собрание сочинений", т.3. М., "Текст", 1993.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 11 April 2001
   -----------------------------------------------------------------------



   Господа,  из-за  неблагоприятных   условий   или   отсутствия   времени
большинство людей покидают этот мир, не задумываясь над сущностью  его.  У
тех же, кто пробует сделать это, заходит ум за разум, и они принимаются за
что-нибудь другое. К ним отношусь и я. По мере того как я  делал  карьеру,
место в "Who's Who", отводимое моей особе, из года в год  становилось  все
обширнее, но ни в последнем издании, ни  в  последующих  не  будет  ничего
сказано о том, почему я бросил журналистику. И вот именно об этом и  будет
моя история, которую  в  иных  обстоятельствах  я,  конечно,  не  стал  бы
рассказывать.
   Я знал одного  способного  парня,  решившего  построить  чувствительный
гальванометр, и ему это удалось - слишком хорошо. Стрелка отклонялась даже
тогда, когда отсутствовал ток, так  как  прибор  реагировал  на  колебания
земной коры. Этот пример может быть взят эпиграфом к моей повести.
   Тогда я был ночным редактором иностранной службы ЮПИ.  Многое  мне  там
пришлось повидать, в том числе и введение автоматизации в  газетном  деле.
Пришлось расстаться с живыми метранпажами и начать работать с  компьютером
IBM-0161, специально приспособленным для подобной  работы.  Остается  лишь
сожалеть, что я не родился  лет  на  сто  пятьдесят  раньше.  История  моя
начиналась бы тогда словами "увез графиню де...", а когда я  дошел  бы  до
того, как, вырвав вожжи из рук возницы, я  начал  хлестать  коней  кнутом,
чтобы уйти  от  погони  наемников  ревнивого  мужа,  мне  не  пришлось  бы
объяснять вам, что такое графиня и в чем состоит похищение.
   Теперь не все так просто. Компьютер IBM-0161 - не  только  механический
метранпаж. Это демон скорости, сдерживаемый разными  инженерными  штучками
так, чтобы человек поспевал  за  ним.  Компьютер  заменяет  от  десяти  до
двенадцати человек. Он соединен с сетью телетайпов, и то, что  выстукивают
наши корреспонденты в Анкаре, Багдаде, Токио, в тот же момент  попадает  в
его цепи. Он обрабатывает все это и воспроизводит  на  экране  по  очереди
разные варианты страниц утреннего выпуска. Между полночью и третьим  часом
утра - временем окончания номера  -  он  может  обработать  до  пятидесяти
вариантов выпуска. Какой из вариантов пойдет в машину  -  решает  дежурный
редактор. Метранпаж, которому пришлось бы сделать не пятьдесят,  а  только
пять вариантов верстки номера, сошел бы с ума.  Компьютер  же  работает  в
миллион раз быстрее каждого из нас, вернее, он мог бы так  работать,  если
бы ему позволили.
   Я вполне сознаю, как много привлекательного  теряется  в  моей  истории
из-за таких отступлений. Много ли осталось бы от красоты графини, если  бы
я не воспевал алебастровую красоту ее бюста, а говорил  о  его  химическом
составе? Мы живем в трудное для рассказчиков время, внятное  повествование
стало  анахронизмом,  а  чтобы   понять   сенсацию,   нужно   копаться   в
энциклопедиях и университетских учебниках. Но средства  против  этого  еще
никто не выдумал.
   Наша совместная с IBM работа была поразительной. Как  только  поступало
новое сообщение - происходило это  в  большом  круглом  зале,  наполненном
безустанным стуком телетайпов, - компьютер сразу заверстывал его для пробы
в макет страницы. На экране только, разумеется. Все это - игра электронов,
света и тени. Некоторые жалеют людей, которых компьютер лишил работы. Я им
сочувствую. У компьютера нет самолюбия: он не  нервничает,  если  за  пять
минут до трех  не  получено  последнее  сообщение,  у  него  нет  домашних
неприятностей, он не берет взаймы перед первым числом, не  мучается  и  не
дает понять, что разбирается в деле лучше вас, а главное -  не  обижается,
если то, что было заверстано на первой странице, ему приказывают перенести
на последнюю страницу и набрать нонпарелью. Вместе  с  тем  он  неслыханно
требователен; не сразу можно это осознать. Если он говорит "нет",  то  это
"нет"  окончательное,  безапелляционное,  как  приговор  тирана,  которому
невозможно противоречить! Но поскольку он никогда не ошибается, все огрехи
утреннего выпуска имеют только одного автора: им всегда является человек.
   Конструкторы IBM  абсолютно  все  предусмотрели  за  исключением  одной
мелочи: телетайпы, как бы их ни монтировали  и  ни  устанавливали,  всегда
вибрируют при  работе,  подобно  пишущей  машинке,  печатающей  с  большой
скоростью. Из-за этой вибрации контакты кабелей, соединяющих  редакционные
телетайпы с компьютером, постепенно  ослабляются,  и  кабели  выпадают  из
гнезд. Случается это редко, раз или два  в  месяц.  Возникающее  при  этом
неудобство - нужно встать и воткнуть кабель на место - невелико,  и  никто
не требовал заменить контакты. Каждый из нас, дежурных, знал об  этом,  но
особенно не огорчался. Возможно, сейчас контакты уже заменены.  Если  так,
то открытие, сделанное мной, уже не будет повторено.
   Было это в канун Рождества. Номер я закончил около трех пополуночи -  я
любил оставлять себе хоть несколько минут в  запасе,  чтобы  отдышаться  и
выкурить трубку. Я с удовольствием думал, что ротационная машина ждет  уже
не меня, а последнее сообщение - депешу  из  Ирана,  где  утром  произошло
землетрясение. Агентства передали только отрывки сообщения  корреспондента
- после первого толчка произошел второй, настолько сильный, что прервалась
кабельная связь. Молчало и радио, и мы считали, что радиостанция  лежит  в
развалинах. Мы делали ставку на нашего  человека:  был  им  Стэн  Роджерс.
Щуплый как жокей, он не раз втискивался в какой-нибудь  военный  вертолет,
когда все места уже были заняты: для него  делалось  исключение,  так  как
весил он не больше чемодана.
   На экране виднелся макет титульной страницы с  последним  белым  пустым
прямоугольником. Связи с Ираном по-прежнему не было.  Хотя  стучало  сразу
несколько телетайпов, но звук, с каким включился турецкий, я тут же узнал.
Это дело навыка, который приобретается бессознательно.  Удивило  меня  то,
что белый прямоугольник остался пустым, хотя слова должны  были  появиться
на экране сразу же при включении телетайпа, но эта пауза  продолжалась  не
больше секунды или двух. Затем текст сообщения, впрочем  очень  короткого,
появился целиком, что меня поразило. Помню его на  память.  Заголовок  уже
был готов; под ним шел текст: "В Шерабаде между десятью и одиннадцатью  по
местному времени дважды повторились подземные толчки силой в семь и восемь
баллов. Город лежит в развалинах. Число жертв оценивается в тысячу,  шесть
тысяч потеряли кров".
   Раздался сигнал, которым меня вызывала типография,  -  было  ровно  три
часа. Так как при таком лаконичном тексте оставалось  свободное  место,  я
разбавил текст двумя дополнительными фразами  и,  нажав  клавиш,  отправил
готовый номер в типографию, где, переданный прямо линотипистам, он пошел в
набор и на ротационную машину. Моя работа была закончена: я встал,  размял
суставы, зажег погасшую трубку и тут увидел лежавший на  полу  кабель.  Он
выскочил из гнезда. Кабель телетайпа из  Анкары.  Именно  этим  телетайпом
пользовался  Роджерс.  Когда  я  поднимал  кабель,  у  меня   промелькнула
совершенно нелепая мысль, что он уже лежал  так  до  того,  как  отозвался
телетайп. Ясно, это был абсурд, ибо как мог  компьютер  без  соединения  с
телетайпом принять сообщение? Не торопясь я подошел к  телетайпу,  оторвал
бумагу с отпечатанным текстом и поднес его  к  глазам.  Он  показался  мне
несколько иначе составленным, но я устал, чувствовал  себя  разбитым,  как
обычно в эту вору, и не доверял памяти. Я включил еще раз компьютер, желая
увидеть  первую  страницу,  и  сравнил  оба  текста.  Действительно,   они
разнились между собой, однако незначительно. Текст телетайпа выглядел так:
"Между десятью и одиннадцатью местного  времени  произошли  два  следующих
друг за другом толчка в Шерабаде, силой в  семь  и  восемь  баллов.  Город
полностью разрушен. Число жертв превышает  пятьсот,  а  лишенных  крова  -
шесть тысяч". Я стоял, поглядывая то на экран, то на лист бумаги, не зная,
ни что думать, ни что делать. По смыслу  оба  текста  были  очень  похожи,
единственная существенная разница лишь в  числе  жертв:  Анкара  дала  эту
цифру как пятьсот, а  компьютер  удвоил  ее.  Обычный  рефлекс  журналиста
заставил меня соединиться с типографией.
   - Послушай, - сказал я Лэнггорну (он был тогда дежурным  линотипистом),
- обнаружилась ошибка в иранском сообщении, первая полоса, третья колонка,
последняя строка. Должно быть не тысяча...
   Тут я остановился, так как турецкий телетайп вновь  заработал  и  начал
выстукивать;  "Внимание.  Последнее  сообщение.  Внимание.   Число   жертв
землетрясения оценивается теперь в тысячу. Роджерс. Конец".
   - Ну, что там? Как должно быть? - запрашивал снизу Лэнггорн.
   Я вздохнул.
   - Извини меня, парень, - сказал я ему. - Ошибки  нет.  Виноват.  Все  в
порядке. Пусть идет, как есть.
   Положив быстро трубку, я подошел к телетайпу и прочитал это  добавление
раз шесть. И каждый раз мне это все меньше нравилось. Было такое ощущение,
будто пол под ногами становится мягким. Я обошел компьютер, поглядывая  на
него с недоверием, даже с некоторой долей страха. Как это ему  удалось?  Я
ничего не понимал и чувствовал,  что  чем  больше  буду  задумываться  над
происшедшим, тем труднее мне будет разобраться.
   Дома, уже в постели, я не мог заснуть. Я пытался  во  имя  психического
здоровья запретить себе  думать  о  столь  дикой  истории.  Если  говорить
всерьез, это была мелочь. Я знал, что никому не  могу  о  ней  рассказать:
никто бы мне не поверил. Приняли бы все это за шутку - наивную и плохую. И
только  когда  решил  не  ограничиться  увиденным,  а  начать   регулярные
наблюдения  за  поведением  компьютера  при   отключении   телетайпов,   я
почувствовал что-то вроде облегчения, во всяком случае достаточного, чтобы
заснуть.
   Проснулся я в довольно хорошем настроении, и черт знает  каким  образом
мне стала понятна разгадка или по крайней мере  что-то  могущее  сойти  за
разгадку. Работая, телетайпы  вибрируют.  От  их  вибрации  выпадают  даже
кабели из гнезд. Не может ли их вибрация  быть  источником  альтернативных
сигналов? Даже я с моим скудным и медленно действующим  человеческим  умом
улавливал различие в звуках отдельных телетайпов. Парижский  я  узнавал  в
момент пуска по характерному металлическому удару. Приемное же  устройство
в сотни раз более чувствительно, и  оно  вполне  может  различать  и  едва
уловимую разницу между  ударами  литер.  Конечно,  на  сто  процентов  это
невозможно, потому компьютер не повторил слово в слово текст телетайпа,  а
несколько переиначил его: попросту сам добавлял  то,  чего  не  хватало  в
информации.  Что  же  до  числа  жертв,  то  здесь  он  проявил  себя  как
математическая машина: между числом  разрушенных  домов,  временем,  когда
произошло   землетрясение,   и   числом   погибших   должна   существовать
статистическая  корреляционная  зависимость.   Сообщая   истинную   цифру,
компьютер,  возможно,  воспользовался  своими  способностями   молниеносно
выполнять  расчеты;  отсюда   и   получалась   эта   тысяча   жертв.   Наш
корреспондент,  который  не  проводил  таких  подсчетов,  а  добросовестно
передал цифру, сообщенную ему на месте, вскоре  послал  поправку,  получив
более точную информацию. Компьютер  оказался  на  высоте  потому,  что  он
основывал  свое  сообщение  не  на  слухах,  а  на  точном  статистическом
материале, хранившемся  в  его  ферритовой  памяти.  Это  объяснение  меня
целиком успокоило. Ведь IBM-0161 не  пассивное  передаточное  звено;  если
телетайп делает орфографическую или грамматическую ошибку, ошибка  эта  на
долю секунды появляется на экране компьютера и в  тот  же  миг  заменяется
правильным выражением. Иногда это происходит настолько быстро, что человек
не  успевает  заметить  исправление  и  обнаруживает  его  позднее,  когда
сравнивает текст телетайпа с текстом на экране компьютера. IBM  не  только
автоматический метранпаж; он соединен с сетью подобных  машин  агентств  и
библиотек, и от него можно требовать  дополнительных  данных,  обогащающих
слишком тощую информацию. Словом, я объяснил себе все очень хорошо и решил
сделать несколько проб во время ближайшего дежурства, но не говорить о них
никому, так же как и  о  случившемся  в  канун  Рождества,  ибо  так  было
благоразумнее.
   Возможностей у меня было достаточно. Уже через два дня я опять сидел  в
зале иностранной службы, и, когда  Бейрут  начал  передавать  сообщение  о
гибели подводной лодки Шестого флота в Средиземном море,  я  встал  и,  не
спуская  глаз  с  экрана,  на  котором  быстро  появлялись  слова  текста,
украдкой, спокойным движением вынул кабель  из  гнезда.  В  течение  шести
секунд текст так  и  оставался  оборванным  на  полуслове,  как  будто  бы
компьютер не знал, что делать дальше. Однако удивление его продолжалось не
долго; почти сразу же начали появляться на белом фоне следующие  фразы;  я
лихорадочно сравнивал их с текстом, выбиваемым телетайпом. Повторилась уже
известная мне история - компьютер воспроизводил телетайпное сообщение,  но
только  иными  словами:  "представитель  Шестого  флота  сообщил"   вместо
"сказал", "поиски продолжаются"  вместо  "идут";  еще  несколько  подобных
мелочей отличало тексты.
   Известно, с какой легкостью человек привыкает  к  необычному,  если  он
понимает или если ему кажется,  что  он  понимает  его  механизм.  У  меня
создалось уже впечатление, что я играю с компьютером, как кот с мышью, что
я дурачу его, что полностью владею положением.  Макет  номера  светил  еще
многочисленными лысинами, и сообщения, которые должны были  их  заполнять,
приходили сейчас в пиковые моменты по нескольку  одновременно.  Я  находил
поочередно в общем пучке соответствующие кабели и вытаскивал  их  один  за
другим из гнезд, так что оказался с шестью или семью  кабелями  в  горсти.
Компьютер спокойнейшим образом продолжал работать дальше и  когда  не  был
соединен ни с одним из них. Что же - решил  я  -  компьютер  различает  по
звуку выстукиваемые литеры и слова, а что он не может уловить -  мгновенно
дополняется с помощью экстраполяции или какого-нибудь еще  математического
метода.
   Я действовал,  как  в  трансе.  Сосредоточившись,  я  ждал  пробуждения
очередного телетайпа, а когда застучал римский, дернул за  кабель,  и  так
сильно, что не только он оказался у меня в руке, но одновременно  выпал  и
другой кабель - тот, по  которому  передавалось  питание  на  телетайп,  и
аппарат, конечно, замер. Я уже хотел вставить кабель питания  обратно,  но
что-то как будто толкнуло меня, в я глянул на экран.
   Римский телетайп молчал, а компьютер как ни в чем  не  бывало  заполнял
место,  оставленное  для  итальянского  правительственного   кризиса   под
рубрикой "Последние известия". С затаенным дыханием, чувствуя,  что  снова
творятся странные вещи с полом и моими коленями,  я  подошел  к  экрану  и
невинные слова "...назначил премьером  Батиста  Кастеллиани..."  прочитал,
как депешу с того света. Я торопливо подключил римский телетайп к главному
силовому кабелю, чтобы как можно скорее сравнить оба текста.
   О, сейчас разница между ними была значительно больше, однако  компьютер
не отклонился от  правды,  то  есть  от  содержания  сообщения.  Премьером
действительно стал Кастеллиани, но фраза эта была в ином  контексте  и  на
четыре строки ниже, чем на экране. У меня создалось впечатление,  что  два
корреспондента, независимо друг от друга узнав об одном и том же  событии,
по-своему  составили  и  отредактировали  текст  заметки.  Со   слабеющими
коленями я сел, чтобы в последний раз попытаться спасти свою гипотезу,  но
чувствовал, что это напрасный труд. Весь мой  рационализм  рухнул  в  одно
мгновение: как же мог компьютер прочитать  текст  по  вибрации  телетайпа,
если телетайп был глух и мертв, как пень? Он никак  не  мог  почувствовать
вибрации телетайпа в Риме, на котором работал наш корреспондент! Мне стало
нехорошо. Если бы кто-нибудь вошел, я  мог  бы  вызвать  бог  знает  какие
подозрения - потный, с блуждающим взглядом, с горстью кабелей,  которые  я
все  еще  сжимал  вспотевшими  руками,  я  был  похож  на  злоумышленника,
застигнутого на месте преступления.
   Чувствовал я себя, как крыса,  загнанная  в  угол,  и  действовал,  как
разъяренная крыса, - начал лихорадочно отключать все  телетайпы,  так  что
через мгновение замер стук  последнего  из  них.  Я  остался  в  могильной
тишине, наедине с моим компьютером. И тогда произошла поразительная  вещь,
может быть, еще более странная, чем то, что уже было  раньше.  Хотя  макет
номера не был еще готов,  поступление  текста  сильно  замедлилось.  Более
того, в новом,  медленно  поступавшем  тексте  появились  фразы,  лишенные
точного содержания, бессмысленные, одним словом, так называемая вата.  Еще
с минуту ниточки строк ползли по экрану на свои  места,  затем  все  вдруг
остановилось.
   Несколько текстов имели абсурдно-комический характер.  Среди  них  была
заметка  о  футбольном  матче,  в  которой  вместо  окончательного   счета
содержалась пустая фраза о  прекрасном  поведении  игроков  обеих  команд.
Очередные сообщения из Ирана прерывались утверждениями, что  землетрясения
- явления космического масштаба, так как они  наблюдаются  даже  на  Луне.
Сообщалось это ни к  селу,  ни  к  городу.  Загадочные  источники,  откуда
компьютер до сих пор тайно черпал вдохновение, иссякли.
   Однако прежде всего нужно было  сверстать  номер,  поэтому  я  поспешно
включил  все  телетайпы,  и  о  том,  что  мне  пришлось  наблюдать,  смог
поразмыслить только после трех часов, когда  начала  работать  ротационная
машина. Я знал, что не успокоюсь, пока  не  докопаюсь  до  источника  этой
блестящей демонстрации надежности и  не  менее  блестящего  ее  нарушения.
Непосвященному  пришла  бы  мысль,  что  попросту  следовало   бы   задать
соответствующий вопрос  самому  компьютеру:  коль  скоро  компьютер  такой
мудрый, а одновременно такой безотказно послушный,  пусть  он  и  сообщит,
каким образом и благодаря каким  механизмам  он  работает  отключенный,  а
также  объяснит,  почему  затем  останавливает  эту  работу.  Такие  мысли
появляются под влиянием популярных рассказов об электронных мозгах,  но  с
компьютером нельзя разговаривать так, как с человеком - безразлично, умным
или глупым, - он вообще  ведь  не  личность!  С  таким  же  успехом  можно
ожидать, что испорченная пишущая машинка скажет нам, где и  как  ее  можно
исправить. Компьютер перерабатывает информацию, к которой он не  относится
осмысленно.  Фразы,  выдаваемые  им,  это  поезда,   идущие   по   рельсам
синтаксиса. Если они сходят  с  рельс,  значит,  что-то  действует  в  нем
неправильно, однако сам он ничего об этом не знает, и потому  имеются  все
основания говорить о "нем" только как о лампе или столике.
   Наш  IBM  умел  самостоятельно  составлять  и   пересоставлять   тексты
стереотипных газетных сообщений - больше ничего.  О  том,  какое  значение
имеют  отдельные  тексты,  всегда  должен  был  решать  человек.  IBM  мог
объединить  две  взаимодополняющие  заметки  в  одну,   подобрать   нужное
вступление для содержательных сообщений, например,  для  депеш,  используя
готовые образцы таких решений,  которых  у  него  были  сотни  тысяч.  Это
вступление соответствовало  содержанию  депеши  только  потому,  что  IBM,
проводя статистический анализ, выхватывал так называемые  ключевые  слова;
если, например, в депеше повторялись слова "ворота", "штрафной",  "команда
противника", то он подбирал что-нибудь из  спортивного  репертуара.  Одним
словом, компьютер подобен железнодорожнику, который может  соответствующим
образом перевести стрелку, сцепить  поезд  и  отправить  вагоны  в  нужном
направлении, ничего не зная о ценности их груза. Он ориентируется в  чисто
внешних особенностях слов,  предложений  и  высказываний  -  тех,  которые
поддаются математическим операциям  анализа  и  синтеза.  Невозможно  было
ожидать от него какой-либо помощи.
   В размышлениях я провел дома  ночь  без  сна.  В  работе  компьютера  я
заметил такую закономерность: чем дольше он  был  отключен  от  источников
информации,  тем  хуже  ее  реконструировал.  Мне  это  показалось  вполне
понятным, если учесть, что я работаю в журналистике двадцать два года. Как
вы знаете, редакции  таких  многотиражных  еженедельников,  как  "Тайм"  и
"Ньюсуик", действуют независимо друг от друга. Сближает их  лишь  то,  что
существуют они в одном и том же мире и  располагают  примерно  одинаковыми
источниками  информации.  Кроме  того,  они  имеют  и  во  многом  похожих
читателей. Потому-то и неудивительно сходство многих статей, помещаемых  в
них. Вытекает оно из своеобразного совершенства в приспособлении к  рынку,
достигнутого обеими конкурирующими  между  собой  редакциями.  Составление
еженедельных обзоров мировых событий либо событий в одной  стране  -  дело
техники, а  когда  их  пишут  вот  с  этих  позиций,  то  есть  с  позиций
журналистской  элиты   Соединенных   Штатов,   при   условии   одинакового
образования,  аналогичной  исходной  информации  и  при  желании  добиться
оптимального воздействия на читателя, то  нет  ничего  удивительного,  что
тексты, составленные одновременно и независимо один от другого, напоминают
нередко близнецов. Сходство их проявляется не в  одинаковости  фраз,  а  в
общей установке, тоне, эмоциональной настроенности, расстановке  акцентов,
освещении   некоторых    скабрезных    подробностей,    противопоставлении
контрастных  черт,  например  относящихся  к  характеристике   какого-либо
политика; то есть все, что способно привлечь внимание читателя  и  внушить
ему, что он находится у надежнейшего источника информации,  -  все  это  и
составляет арсенал средств каждого опытного журналиста. В известном смысле
наш IBM был "макетом" такого журналиста. Он знал способы и  приемы,  иными
словами   умел   то,   что   и   каждый   из   нас.   Благодаря    рутине,
запрограммированной  в  нем,  он  оказался  гением   цепкой   фразеологии,
шокирующего сопоставления данных, наивыгоднейшей подачи; обо всем  этом  я
знал, но знал я также, что  расспросить  его  невозможно.  Почему,  будучи
отключенным от телетайпов, он продолжал так хорошо  работать?  Почему  эта
работа так быстро прекращалась? Почему он начинал  затем  бредить?  Я  еще
надеялся, что сам смогу найти ответы.
   Перед  очередным  дежурством  я  позвонил   нашему   корреспонденту   в
Рио-де-Жанейро с просьбой,  чтобы  он  в  начале  ночного  сеанса  прислал
короткое ложное сообщение об итогах встречи боксеров Аргентины и Бразилии.
Он  должен  был  сообщить  обо  всех  победах  бразильцев  как  о  победах
аргентинцев и наоборот. В момент нашего разговора итоги встречи  не  могли
быть известны; встреча  начиналась  поздно  вечером.  Почему  я  обратился
именно в Рио-де-Жанейро? Потому,  что  я  просил  о  вещи,  неслыханной  с
профессиональной точки зрения, а  Сэм  Гернсбек,  который  был  там  нашим
корреспондентом, - мой приятель того редкого и наиценнейшего сорта  людей,
которые никогда ни о чем не спрашивают.
   Мой опыт позволял мне сделать  предположение,  что  компьютер  повторит
фальшивое сообщение - то, которое отстучит Сэм на своем телетайпе (не буду
скрывать, что на эту тему у меня уже была готова гипотеза: я  предположил,
что телетайп становится как бы радиопередатчиком, а его  кабели  выполняют
функции  антенны;  мой  компьютер,  как  я  считал,  способен   улавливать
электромагнитные  волны,  создающиеся  вокруг  кабелей  в  зале,  так  как
чувствительность его, как приемника, вероятно,  высока).  Сразу  же  после
посылки ложного сообщения Гернсбек должен был его опровергнуть; первое  из
них я  бы"  конечно,  уничтожил,  чтобы  от  него  и  следа  не  осталось.
Придуманный мной план казался мне очень тонким. Чтобы опыт был  еще  более
убедительным, я решил до перерыва в матче сохранять нормальное  соединение
телетайпа с компьютером, а после перерыва - телетайп отключить.
   Не буду описывать моих приготовлений, эмоций, всей обстановки той ночи,
а только скажу вам, что произошло. Компьютер сообщил, то есть заверстал  в
макет номера  до  перерыва  ложные  итоги  встречи,  а  после  перерыва  -
правильные. Бы понимаете, что это значило? До тех пор пока  был  подключен
телетайп, он ничего  не  реконструировал,  "не  комбинировал"  -  повторял
просто слово в слово то, что передавалось по кабелю  из  Рио.  Отключенный
же, он перестал полагаться на телетайп,  а  также  и  на  кабели,  которые
согласно  моему  предположению   выполняли   роль   антенны,   и   сообщил
действительные  итоги  соревнования!  То,  что  в  это  время   выстукивал
Гернсбек, не имело для него никакого значения.
   Но это еще не все. Он угадал действительные результаты  всех  встреч  -
ошибся только относительно последней, встречи тяжеловесов. Одно  оказалось
несомненным: в момент отключения он переставал быть зависимым от телетайпа
- и того, который был у меня, и того,  который  был  в  Рио.  Сведения  он
получал каким-то иным путем.
   Вспотевший, с потухшей трубкой, я попытался переварить все это,  и  тут
заработал бразильский телетайп: Сэм  подал  истинные  результаты,  как  мы
договорились. В заключительном сообщении он сделал поправку: результат боя
в тяжелом весе был аннулирован решением судей, которые признали,  что  вес
перчаток аргентинца - победителя на ринге - не соответствует правилам.
   Итак, компьютер не  ошибся  ни  разу.  Мне  необходимо  было  еще  одно
сообщение. Я получил его после  окончания  работы  над  номером,  позвонив
Сэму, - он уже спал у себя и, проснувшись, ругался,  как  сапожник.  Легко
было его понять, потому что вопросы, которыми  я  его  засыпал,  выглядели
глупо, по-идиотски: в какое время были оглашены результаты боя  в  тяжелом
весе и каким образом судьи изменили решение? Сэм ответил мне и на первый и
на второй вопрос. Решение было аннулировано почти сразу  после  объявления
победителя, которым был аргентинец, так как судья,  подняв  его  руку  как
победителя, почувствовал через кожу перчаток  грузик,  спрятанный  в  слое
пластика и сдвинувшийся во время боя. Сэм выбежал к телетайпу прежде,  чем
все это разыгралось, когда нокаутированный бразилец еще  лежал  на  ринге.
Поэтому компьютер своей осведомленностью никак  не  обязан  умению  читать
мысли Сэма; он сообщил действительный результат боя тогда, когда  Сэм  еще
не знал его.
   Почти полгода я проводил эти ночные эксперименты и узнал  очень  много,
хотя по-прежнему ничего не понимал. Отключенный  от  телетайпа,  компьютер
сначала замирал на две секунды, затем продолжал передавать сообщение  -  в
течение 137 секунд. В этот промежуток времени  он  знал  о  событиях  все,
после него - ничего. Возможно, я  бы  это  еще  как-нибудь  переварил,  но
открылось  кое-что  похуже.  Компьютер  предвидел  будущее  -   и   притом
безошибочно. Для него не имело никакого значения, касается  ли  информация
событий,  совершившихся  или  только  наступающих,  -  важно,  чтобы   они
происходили в интервале двух минут и 17 секунд. Если я выстукивал  ему  на
телетайпе  вымышленную  информацию,  он  повторял  ее  послушно,  но   при
отключенном кабеле сразу замолкал:  он  умел  продолжать  описание  только
того, что в самом деле происходило, а не того, что  кто-то  выдумывал.  По
крайней мере такой я сделал вывод и записал его в тетрадь,  с  которой  не
расставался.
   Постепенно я привык к этому, и сам не знаю когда,  я  начал  сравнивать
это с поведением пса. Его тоже следовало навести  на  след,  дать  как  бы
обнюхать начало следа - последовательность исходных событий. Как и собака,
он требовал некоторого времени, чтобы освоить факты, а когда их было  мало
- замолкал, или отвечал общими  фразами,  или,  наконец,  шел  по  ложному
следу. Если я заранее не определял  названий  совершенно  однозначно,  он,
например, путал населенные пункты одного и того же названия. Как и собаке,
ему было совершенно безразлично, по какому следу  идти,  но  когда  уж  он
выходил на него, то был совершенно безукоризненным - в течение 137 секунд.
   Наши ночные опыты, которые происходили обычно между третьим и четвертым
часом утра, напоминали следственный допрос.  Я  пытался  припереть  его  к
стенке,    старался    выработать    тактику    перекрестных     вопросов,
взаимоисключающих альтернатив, пока мне в голову не пришла мысль, при всей
своей простоте - поразительная.
   Как вы помните, Роджерс доносил о землетрясении в Шерабаде  из  Анкары;
иными словами тот, кто передавал  сообщение,  не  обязательно  должен  был
находиться именно там, где происходило событие. Однако  пока  речь  шла  о
земных событиях, нельзя было исключить, что кто-нибудь -  человек  или  по
крайней мере животное - наблюдает  событие,  а  компьютер  может  каким-то
способом воспользоваться этим. Я решил так составить  начало  сообщения  в
отношении места, где происходило событие, чтобы  заведомо  было  известно,
что там никогда не было человека, - речь шла о Марсе. Я передал компьютеру
координаты Sirtis Minor и, дойдя до слов: "сейчас на  Sirtis  Minor  царит
день; осматривая окрестности, мы видим...", я выдернул кабель  из  гнезда.
После секундной паузы компьютер закончил: "...планету в лучах солнца..." -
и это было все. Я переделывал это начало на разные лады раз десять, но  не
вытянул с его помощью ни одной интересной подробности - все расплывалось в
общих словах. Я установил таким образом, что осведомленность компьютера не
касается планет; сам не знаю почему, но мне  сделалось  от  этого  немного
легче.
   Что я должен был делать дальше? Я мог,  конечно,  выстрелить  сенсацией
чистейшей воды, приобрести известность и немалые деньги; но я ни на минуту
не принимал этой возможности всерьез. Почему? Сам хорошо  не  знаю.  Может
быть потому, что с оглаской тайны меня мгновенно оттеснили  бы  на  задний
план. Я представил себе  толпы  техников,  которые  вторглись  бы  к  нам,
экспертов, разговаривающих между собой на своем профессиональном  жаргоне;
независимо от того, к каким результатам они бы  пришли,  я  был  бы  сразу
отстранен от дела как баламут и неуч. Я мог бы только писать воспоминания,
давать интервью и  получать  чеки.  Но  это  меня  как  раз  меньше  всего
устраивало. Я готов был поделиться с кем-нибудь тайной, но так,  чтобы  не
отказаться от своих прав полностью.  Я  решил  привлечь  к  сотрудничеству
хорошего специалиста, которому мог бы полностью доверять.
   Близко я знал только одного - Милтона  Гарта  из  МТИ  [Массачусетсский
технологический институт]. Это человек с характером, оригинальный и именно
анахроничный, так как ему плохо работается в большом коллективе, а в  наше
время ученый-одиночка - вымирающий  мастодонт.  По  образованию  Гарт  был
физиком, по специальности программистом, работавшим в области  информации;
мне это вполне подходило. Правда, встречались  мы  с  ним  до  сих  пор  в
своеобразной обстановке - мы оба играли в ма-джонг; другие же наши встречи
были нерегулярными, но как раз за такой игрой  и  можно  многое  узнать  о
человеке.  Его  эксцентричность  проявлялась  в  том,  что   он   внезапно
произносил вслух разные странные мысли. Как-то он спросил  меня:  "Мог  ли
Бог сотворить мир  нечаянно?"  Никогда  нельзя  было  понять,  говорит  он
всерьез или шутит, или просто потешается  над  собеседником.  Но  у  него,
несомненно, была светлая голова; условившись по телефону, я поехал к  нему
в  ближайшее  воскресенье  и,  как  и  рассчитывал,  вовлек  его   в   мой
конспиративный план.
   Не знаю, поверил ли он мне сразу - Гарт был не  таков,  чтобы  об  этом
говорить, - но, во всяком случае, проверил все, что я ему рассказал,  и  в
первую очередь сделал то, что мне и в голову не приходило. Он отключил наш
компьютер от федеральной сети. Сразу же исключительный  талант  моего  IBM
как рукой сняло. Таинственная сила была не в компьютере, а в сети. Как  вы
знаете, сейчас сеть насчитывает свыше сорока тысяч вычислительных центров,
но вы, может быть, не знаете (я об этом не  слыхал,  пока  мне  не  сказал
Гарт),  что  она   построена   по   иерархическому   принципу,   несколько
напоминающему нервную систему позвоночных. Сеть имеет  узлы  в  каждом  из
штатов, причем память каждого из узлов содержит больше данных,  чем  знают
все ученые, вместе  взятые.  Каждый  абонент,  в  зависимости  от  времени
использования компьютеров сети в течение месяца, вносит плату, начисляемую
с  помощью   каких-то   коэффициентов   и   множителей.   Абоненту   может
потребоваться решение проблем, слишком трудных для ближайшего  компьютера;
диспетчер тогда  автоматически  подключает  в  помощь  ему  компьютеры  из
федерального  резерва;  это  могут  быть  недогруженные   или   работающие
вхолостую компьютеры.  Задача  его  состоит  в  равномерном  распределении
информационной нагрузки в сети и в наблюдении за так  называемыми  банками
специальной  памяти,   то   есть   содержащими   закрытую   информацию   -
государственные, военные, прочие тайны.
   У меня вытянулось лицо, когда Гарт говорил мне об этом,  я  никогда  не
слышал, что существует сеть и что ЮПИ ее  абонент;  об  этом  я  думал  не
больше, чем думаешь об  устройстве  телефонной  станции,  разговаривая  по
телефону. Гарт, которого нельзя упрекнуть в недостатке желчи, заметил, что
я готов изобразить мои ночные tete-a-tete с компьютером  в  духе  бредовых
рассказов, как романтичные свидания вдали от остального  мира,  но  совсем
по-другому к ним относится большинство  абонентов,  они  между  третьим  и
четвертым  часом  обычно  спят,  из-за  чего  сеть  в  предутреннее  время
используется менее интенсивно и мой IBM мог  работать  с  гораздо  большей
нагрузкой, чем утром, в часы пик.
   Гарт просмотрел счета, которые ЮПИ платило как  абонент,  и  оказалось,
что раза два мой IBM использовал от 60 до 65  процентов  всей  федеральной
сети.  Правда,  эти  непостижимо  большие  нагрузки  длились  недолго,  по
нескольку десятков секунд, но кто-нибудь должен же  был  заинтересоваться,
почему какой-то дежурный журналист агентства печати использует мощность, в
двадцать раз превышающую ту, которая необходима для подсчета  всех  рубрик
национального дохода? Сейчас почти все расчеты  производятся  машинами,  и
контроль за оплатой  счетов  также  ведется,  как  известно,  компьютером;
компьютеры  же  ничему  не  удивляются,  по  крайней   мере   пока   счета
оплачиваются вовремя; в этом не было  никаких  проблем,  так  как  расчеты
ведет также компьютер - наш, бухгалтерии ЮПИ.  Сошло  и  то,  что  за  мой
интерес к пейзажу Sirtis Minor на Марсе ЮПИ заплатило  29.000  долларов  -
довольно много, если учесть, что  интерес  не  был  удовлетворен.  И  хотя
компьютер тогда был нем, как камень, он тем не менее сделал все, что  было
в его силах, и в течение восьми  минут  молчания,  прерванного  уклончивой
фразой, выполнил биллионы и триллионы операций - это черным по белому было
записано в счете за месяц. Другое дело, что  характер  этих  зашифрованных
операций  остался  для   нас   загадкой.   Была   здесь   какая-то   чисто
алгебраическая магия.
   Хочу предупредить вас,  что  это  не  история  о  духах.  Потусторонние
явления, предчувствия, мистические пророчества, проклятия, призраки и  все
другие честные, ясные, привлекательные и  прежде  всего  простые  создания
ушли из нашей жизни навсегда. Чтобы точнее описать дух, который вселялся в
машину IBM через главный разъем федеральной  сети,  следовало  бы  чертить
диаграммы, рисовать модели, а  в  качестве  детективов  использовать  одни
компьютеры, чтобы они добирались до других. Дух нового типа  рождается  из
высшей математики, и потому он так неуловим. Раньше, чем я  заставлю  ваши
волосы встать дыбом, я должен пересказать кое-что из речей Гарта.
   Информационная сеть напоминает электрическую, только вместо энергии  из
нее потребляется информация. Циркуляция же - будь  то  электроэнергия  или
информация  -  напоминает  движение  воды   в   резервуарах,   соединенных
трубопроводами. Ток  идет  туда,  где  сопротивление  наименьшее  или  где
потребность  наибольшая.  Если  разорвать   один   из   силовых   кабелей,
электроэнергия сама найдет  себе  окольный  путь,  что  может  привести  к
авариям  и  перегрузкам.  Образно  говоря,  мой  IBM,  утрачивая  связь  с
телетайпом, обращался за помощью к сети, которая отзывалась на этот призыв
со скоростью более десяти тысяч километров в секунду, ибо именно  с  такой
скоростью идет ток в  проводах.  Пока  вызывалась  эта  помощь,  проходила
одна-две секунды, в течение которых компьютер молчал. Затем связь  как  бы
восстанавливалась, но каким именно способом - об этом мы и в дальнейшем не
имели понятия.
   Все, сказанное до сих пор, имело очень наглядный физический характер  и
даже поддавалось пересчету на доллары, но лишь когда добытые сведения были
чисто негативными. Мы уже знали, что нужно делать, чтобы компьютер потерял
свой необычайный талант: достаточно было отсоединить его от информационной
сети. Но мы по-прежнему не понимали, как могла ему помочь сеть и  как  она
добиралась  до  какого-то  Шерабада,  где  в   этот   момент   происходило
землетрясение, либо до зала в Рио, в котором происходил  боксерский  матч?
Сеть представляет  собой  замкнутую  систему  соединенных  друг  с  другом
компьютеров, слепую и глухую по отношению к внешнему миру,  с  выходами  и
входами, которыми являются телетайпы, телефонные приставки, регистраторы в
корпорациях или  федеральных  учреждениях,  пульты  управления  в  банках,
энергосистемах, в больших фирмах, аэропортах и так далее.  У  нее  нет  ни
глаз, ни ушей, ни собственных антенн, ни чувствительных датчиков, и, кроме
того, она охватывает только территорию  Соединенных  Штатов;  как  же  она
могла получать информацию о событиях в каком-то Иране?
   Гарт, который знал об этом ровно столько же, сколько и я,  то  есть  не
знал ничего, вел себя совсем не так, как  я,  он  сам  таких  вопросов  не
ставил и не давал мне открывать рот, когда я пытался  забросать  его  ими.
Когда же ему не удалось удержать меня и когда  я,  обозлившись,  наговорил
ему неприятных вещей, легко слетающих с языка между  третьим  и  четвертым
часом бессонной ночи, он пояснил мне, что он не гадалка, не знахарь  и  не
ясновидец. Сеть,  как  оказалось,  проявляет  свойства,  ранее  в  ней  не
запланированные и не предвиденные: они ограничены, как показывает  история
с Марсом, но имеют физический характер, то есть поддаются исследованиям, и
исследования могут дать через  некоторое  время  определенные  результаты,
которые, вероятно, не будут ответами на  мои  вопросы,  так  как  подобные
вопросы в науке вообще не принято ставить. Согласно принципу Паули, каждое
квантовое состояние может быть занято только одной элементарной  частицей,
а не двумя, пятью или миллионом,  и  физика  ограничивается  только  такой
констатацией, поэтому нельзя ставить ей вопрос, почему этот  закон  строго
выполняется всеми частицами и кто или что запрещает  частицам  вести  себя
иначе. Согласно же принципу неопределенности, поведение частиц описывается
только  статистически,  и  в  границах  этого  они  позволяют  себе   вещи
неприличные с точки зрения физики классической, даже  кошмарные,  так  как
нарушают правила поведения, но  поскольку  происходит  это  в  согласии  с
принципом  неопределенности,  их   невозможно   зафиксировать   на   месте
преступления, где они нарушают этот закон. И опять нельзя спрашивать,  как
могут частицы позволять себе эти выходки внутри зоны неопределенности, кто
им разрешил так вести себя, вопреки  здравому  смыслу,  -  такие  вещи  не
относятся к  физике.  В  известном  смысле  действительно  можно  было  бы
считать,  что  в  пределах  неопределенности  частица   ведет   себя   как
злоумышленник, абсолютно уверенный в  своей  безнаказанности,  потому  что
выбранный им метод действия таков, что никому не удастся  его  поймать  на
месте преступления; но это антропоцентричный способ мышления,  который  не
только ни к чему не приводит, но вносит вредную путаницу, ибо элементарным
частицам приписывается человеческое коварство или хитрость.
   Итак,  информационная  сеть,  как  можно  судить,   способна   получать
информацию о том, что делается на Земле, даже оттуда, где сети вообще нет,
нет даже никаких датчиков. Можно было бы  заключить,  очевидно,  что  сеть
создает "собственное поле перцепции" с "телеологичными  градиентами",  или
же,  пользуясь  данной  терминологией,  выдумать  иные   псевдообъяснения,
которые, однако, не будут иметь никакой научной ценности; речь идет о том,
чтобы  установить,  что,  в  каких  границах,  при   каких   начальных   и
ограничительных условиях сеть может произвести, а все  остальное  оставить
уже для будущих фантастических романов. О том, что  окружающий  мир  можно
познавать без зрения, слуха и иных органов чувств, мы уже знаем,  ибо  это
доказано экспериментальными  исследованиями.  Предположим,  что  мы  имеем
цифровую  машину  с  оптимизатором,   обеспечивающим   максимальный   темп
вычислительных процессов, и что эта машина может перемещаться по  площади,
половина которой освещена солнцем, а половина не  освещена.  Если  машина,
находясь на солнце, перегреется и темп  вычислений  снизится,  оптимизатор
включит двигатель и машина будет перемещаться по  этой  площади,  пока  не
попадет в тень, где охладится и  начнет  работать  лучше.  Таким  образом,
машина эта хотя и не имеет глаз, но способна отличить свет от тени. Пример
очень примитивный, однако  он  показывает,  что  можно  ориентироваться  в
окружающей обстановке, не обладая какими-либо органами чувств по отношению
к внешнему миру.
   Гарт утихомирил меня, во всяком случае на некоторое  время,  и  занялся
своими расчетами и экспериментами, а я получил  возможность  размышлять  о
чем мне заблагорассудится. Этого он уже не мог  мне  запретить.  Возможно,
когда какое-нибудь очередное предприятие включит в  сеть  свой  компьютер,
думал  я,  критический  порог  сети   без   чьего-либо   ведома   окажется
превзойденным, и сеть станет организмом. И сразу же на ум  приходит  образ
Молоха, чудовищного паука, электронного спрута  с  кабельными  щупальцами,
зарытыми в землю от  Скалистых  гор  до  Атлантики,  который,  подсчитывая
письма и распределяя пассажирские места в  самолете,  одновременно  втайне
вынашивает страшные планы овладения Землей и порабощения людей.  Все  это,
конечно, чепуха. Сеть не является организмом, как бактерия, дерево,  зверь
или человек; просто, достигнув критической точки сложности, она становится
системой,  как  становится  системой  звезда  или   галактика,   когда   в
пространстве накопится достаточно материи. Сеть - система или организм, не
похожий ни на один из названных, а новый, такой, какого еще  не  было.  Мы
ее, правда, сами построили, но не знали до конца, что именно  мы  создали.
Мы пользовались ею, но получали только мелкие крохи, как если  бы  муравьи
паслись на мозге, занятые  поиском  среди  миллионов  происходящих  в  нем
процессов того, что возбуждает их вкусовые усики.
   Гарт обычно приходил  на  мое  дежурство  незадолго  до  трех  часов  с
портфелем, набитым бумагами, термосом, полным кофе, и принимался за  дело,
а я чувствовал себя дураком. Что, однако, я мог предпринять, если  он  был
прав с точки  зрения  пользы  дела?  Я  по-прежнему  размышлял  по-своему,
придумывал очередные объяснения. Например, я  представлял  себе,  как  мир
мертвых до сих пор предметов  -  высоковольтные  линии,  подводные  кабели
телеграфа, телевизионные антенны,  даже  металлические  сетки  ограждений,
арки  и  детали  мостов,  рельсы,  подъемники,  арматура  в   зданиях   из
железобетона, - как все это импульсом из  сети  мгновенно  превращается  в
огромное следящее устройство, с которым  мой  IBM  управляется  в  течение
считанных секунд. Что именно он  становится  центром  кристаллизации  этой
мощи,  показывало  несколько  наглядных  примеров.  Но  даже  эти  смутные
предположения  не  могли  хоть  как-нибудь   объяснить   поразительные   и
неоспоримые факты - способность  предвидеть  события  и  ограничение  этой
способности двумя минутами; я принужден был терпеливо молчать, ибо  видел,
что Гарт полностью поглощен задачей.
   Перехожу к фактам.  Мы  обсудили  с  Гартом  две  вещи  -  практическое
использование эффекта  и  его  механизм.  Вопреки  ожиданиям  практические
перспективы использования эффекта 137  секунд  не  оказались  ни  особенно
широкими, ни особо важными, эффект производил скорее впечатление какого-то
чисто  фантастического  действия.  Предсказания  судеб  народов   и   хода
всемирной истории в целом не поместятся  в  двухминутный  интервал,  кроме
того, даже предсказание будущего  на  две  минуты  вперед  сталкивается  с
преградой, казалось бы, второстепенной, но тем не  менее  решающей:  чтобы
компьютер начал выдавать эти свои безошибочные  прогнозы,  его  необходимо
сперва навести на соответствующий след, нужным  образом  нацелить,  а  для
этого требуется время более продолжительное, чем две минуты, поэтому, если
речь идет о практическом использовании эффекта, то оно  сводится  на  нет.
Длительность интервала предсказывания нельзя увеличить ни на секунду. Гарт
предполагал, что это какая-то константа универсального  значения,  хотя  и
неизвестная нам. Конечно, можно было бы использовать  эффект  для  игры  в
рулетку или чтобы срывать банк в больших игорных домах,  однако  стоимость
нужного для этого оборудования было бы немалой - IBM стоит  около  четырех
миллионов долларов, - а организация двусторонней связи, к тому  же  хорошо
замаскированной, между игроком за столом  и  вычислительным  центром  тоже
была бы крепким  орешком,  не  говоря  уже  о  том,  что  сразу  же  могло
возникнуть подозрение в обмане. Впрочем, такое использование  эффекта  нас
не интересовало.
   Гарт составил каталог возможностей нашего компьютера. Если спросить его
о поле ребенка, который должен через  две  минуты  родиться  у  конкретной
женщины в конкретном месте, он определит  пол  безошибочно,  однако  такое
предсказание едва ли можно признать достойным стараний.  Если  вы  начнете
бросать  монету  или  игральную  кость,   сообщая   компьютеру   начальные
результаты серии  бросков,  а  потом  перестанете  давать  информацию,  он
заранее определит  результаты  всех  последующих  бросков  вплоть  до  137
секунд, и только. Вы должны  бросать  эту  кость  или  монету  и  сообщать
компьютеру  очередные  результаты,  не  менее  36-40  раз,  что  на   деле
напоминает  наведение  собаки  на  нужный  след   -   единственный   среди
миллиардов, так как в любой момент бог знает сколько людей бросают  монеты
или кости, а компьютер, который глух и нем, должен найти в этой массе вашу
серию бросков, как единственно нужную ему. Вы должны по-настоящему бросать
кость или монету. Если перестанете бросать,  компьютер  будет  выстукивать
только нули, а если бросите только два раза, он  покажет  только  два  эти
результата. Ему необходимо соединение с  сетью",  хотя,  как  подсказывает
здравый смысл, сеть ему не может помочь, если кость бросают всего  в  двух
шагах от него, - зачем здесь нужна сеть? Но отключенный  от  сети,  он  не
выстучит ни слога - неважно, что мы не понимаем этой связи.
   Заметьте, что компьютер, заранее знает, будете вы или не будете бросать
кость, а затем предугадает развитие  всей  ситуации,  то  есть  не  только
результат бросания кости, но и ваше поведение, во всяком случае  все,  что
касается вашего решения бросать или не бросать кость. Мы  делали  и  такие
пробы. Я, например, решал бросать кость шесть раз подряд,  а  Гарт  должен
был мне помешать или вообще сделать бросок невозможным; причем я  не  знал
его решения относительно этой  серии  бросков.  Оказалось,  что  компьютер
заранее знал не только мой план бросания, но и поведение  Гарта,  то  есть
знал, когда Гарт намеревался схватить меня за руку,  державшую  стаканчик,
чтобы я не мог бросить очередной раз. Однажды получилось так, что я  хотел
бросить четыре раза подряд, а бросил за соответствующее время только  три,
так как споткнулся о лежащий на полу кабель и  не  успел  вовремя  бросить
кость. Компьютер каким-то образом установил,  что  я  должен  споткнуться,
чего и сам я не ожидал, то есть он знал обо мне гораздо больше, чем я сам.
   Мы обсуждали и значительно более сложные  ситуации,  в  которых  должно
было  участвовать  много  людей  сразу,  например,  такие,  как  борьба  -
настоящая - за кубок с костями, но подобных  экспериментов  не  проводили,
так как  для  них  требовалось  много  времени,  чего  мы  себе  не  могли
позволить. Гарт использовал также вместо костей  небольшое  устройство,  в
котором распадались  отдельные  атомы  изотопа,  а  на  экране  появлялись
вспышки, так называемая сцинтилляция.  Компьютер  не  умел  предвидеть  их
точнее, чем физик, то есть, он давал только вероятность распада.  Монет  и
костей  это  ограничение  не   касалось.   Очевидно,   потому,   что   они
макроскопические  объекты.  В  нашем   же   мозгу   решения   определяются
микроскопическими процессами. По-видимому,  говорит  Гарт,  они  не  имеют
квантового характера.
   Во всем этом существуют, казалось бы,  противоречия.  Почему  компьютер
может предвидеть то, что случится через две  минуты,  хотя,  задавая  этот
вопрос, я сам еще не  знаю,  что  сделаю  этот  шаг,  который  приведет  к
осуществлению прогноза, но в то же время он  не  может  предвидеть,  какие
атомы радиоактивного изотопа распадутся?  Противоречия,  утверждает  Гарт,
заложены не в самих событиях, а в свойствах наших  представлений  о  мире,
особенно о времени. Гарт считает, что не компьютер предвидит будущее, а мы
сами определенным особым образом ограничены в нашем восприятии  мира.  Вот
его слова: "Если вообразить себе время как прямую линию, протянувшуюся  из
прошлого в будущее, то  наше  сознание  можно  рассматривать  как  колесо,
катящееся вдоль этой линии и касающееся ее только в одной точке. Точка эта
называется  текущим  моментом,  и  она  неотвратимо   становится   прошлым
моментом, уступая место новой точке. Исследования психологов показали, что
то, что мы считаем текущим моментом, лишенным длительности во  времени,  в
действительности есть протяженный отрезок, длиной  несколько  меньше,  чем
полсекунды. Поэтому возможно, что касание с линией, представляющей  время,
может быть еще более продолжительным, что можно  пребывать  в  контакте  с
большим  ее  отрезком  в  каждый  данный   момент   и   что   максимальная
протяженность этого отрезка времени и составляет именно 137 секунд".
   Если действительно так, говорит Гарт, то  вся  наша  физика  безнадежно
антропоцентрична, ибо исходит из основ, не имеющих ценности  за  пределами
человеческих ощущений и знаний. Это означает, что мир устроен  иначе,  чем
сейчас  утверждает  физика;   ясновидение   как   предсказание   будущего,
основанное на электронике или не на ней, никогда  не  будет  иметь  места.
Физика переживает  кошмарные  трудности  из-за  представлений  о  времени,
которое, согласно ее общим теориям и законам, должно быть обратимым, но на
деле таковым не является. Кроме того, задача измерения времени в масштабах
внутриатомных явлений создает трудности тем большие, чем меньше измеряемый
интервал времени. Причина этого, возможно, в  том,  что  понятие  текущего
момента относительно не  только  в  эйнштейновском  смысле,  то  есть  оно
зависит и от локализации наблюдателей и от масштабности явлений в  том  же
самом "месте".
   Компьютер пребывает попросту в своем физическом текущем моменте, а этот
момент более обширен во времени, чем наш. То, что для нас должно наступить
через две минуты, для компьютера уже наступило - в точности как то, что мы
ощущаем и видим в данный момент. Наше сознание составляет  только  частицу
всего происходящего в нашем мозгу, и, когда мы решаем бросить кость только
один раз, чтобы "обмануть" компьютер,  который  должен  предсказывать  всю
серию бросков, он об этом сразу же узнает.
   Каким образом? Это мы  можем  представить  себе,  используя  простейшие
примеры:   молния   и   гром   наблюдаются   одновременно   вблизи   места
электрического разряда в атмосфере и разновременно при отдалении от  места
разряда. Молния в этом примере -  мое  принятое  молча  решение  перестать
бросать кость через несколько  секунд.  А  гром  -  это  момент,  когда  я
действительно  отказываюсь  от  очередного  броска.   Компьютер   каким-то
неведомым образом выхватывает из моего мозга "молнию",  то  есть  принятое
решение. Гарт утверждает, что это имеет  важные  философские  последствия,
ибо означает, что если мы имеем свободу выбора, то лишь за  пределами  137
секунд, так что мы не можем обнаружить этого самонаблюдениями. В  пределах
этих 137 секунд мозг наш ведет себя  подобно  телу,  которое  движется  по
инерции и не может сразу изменить направление  движения.  Для  того  чтобы
начала действовать отключающая сила, необходимо время,  и  что-то  в  этом
роде творится в каждой человеческой голове. Все это не относится,  однако,
к миру атомов и электронов, ибо там компьютер точно так же  бессилен,  как
наша физика.
   Гарт считает, что время в действительности не похоже на какую-то линию,
что оно представляет собой скорее континуум, который  на  макроскопическом
уровне имеет совсем иные свойства, чем "внизу", там, где существуют только
атомные масштабы. По его словам, чем тот или иной мозг  или  мозгоподобная
система больше, тем протяженнее его стык с временем или с  так  называемым
текущим моментом, тогда как атомы не имеют таких контактов вообще, они как
бы танцуют вокруг этой точки. Одним словом, текущий момент это своего рода
треугольник: точка, нулевая протяженность там, где электроны  и  атомы,  и
линия там, где большие тела, обладающие сознанием. Если  вы  скажете,  что
ничего из этого не поняли, я отвечу, что я тоже ничего не понял  и,  более
того, что Гарт никогда не осмелился бы говорить такие вещи с  кафедры  или
писать о них в научных изданиях.
   Собственно говоря, я рассказал  вам  уже  все,  что  хотел  сказать,  и
остались только два эпилога - один серьезный,  а  другой  вроде  печальной
истории, которую отдаю вам безвозмездно.
   Первый заключается в том, что Гарт уговорил меня передать  исследования
в руки специалистов. Один из этих  людей,  известная  фигура,  сказал  мне
через  несколько  месяцев,   что   после   разборки   компьютера   и   его
восстановления добиться прежнего эффекта не удалось.  Мне  это  объяснение
показалось малоправдоподобным, потому что специалист, с которым я говорил,
носил мундир. Кроме того, ни одного слова об этой истории не  появилось  в
печати. Сам Гарт также был быстро отстранен от исследований. Он  не  хотел
бросать эту тему и однажды, после выигрыша партии в ма-джонг, сказал ни  с
того ни с сего, что сто тридцать  семь  секунд  безошибочного  предвидения
есть  в  известных  условиях  разница  между  уничтожением   и   спасением
континента. На этом он умолк, как бы прикусив язык, но, уже уходя от него,
я увидел  на  столе  том  какого-то  нашпигованного  математикой  труда  о
ракетах, уничтожающих ядерные боеголовки. Возможно, он имел в мыслях такие
поединки ракет. Но все это только мои домыслы.
   Второй эпилог произошел незадолго до первого, а точнее, за пять дней до
приезда тучи экспертов. Я расскажу, как все было, но  заранее  отказываюсь
комментировать и отвечать на любые вопросы. Было это  уже  в  конце  наших
экспериментов. Гарт должен был привести на мое  дежурство  одного  физика,
которому казалось, что "эффект 137" имеет связь с таинственным числом 137,
напоминающим пифагорийский символ основных свойств Космоса. Первым обратил
внимание на это число покойный уже английский астроном Эддингтон. Физик не
смог, однако, прийти, и Гарт явился один около трех часов, когда номер уже
шел в машину.
   Гарт научился просто феноменально обращаться с компьютером.  Он  сделал
несколько небольших  усовершенствований,  которые  сильно  облегчили  нашу
работу. Не нужно было уже вытаскивать кабели из гнезд, так как  на  каждом
кабеле был установлен тумблер, и кабель отключался одним касанием  пальца.
Как вы уже знаете, компьютер нельзя прямо спрашивать  ни  о  чем,  но  ему
можно   передавать   любые   тексты,   напоминающие   тот   род   безлично
отредактированной информации, каким характеризуются  газетные  заметки.  У
нас  была  обычная  электрическая  пишущая   машинка,   выполняющая   роль
телетайпа. На ней выстукивался соответственно составленный  текст,  и  его
прерывали в заранее выбранный  момент  так,  чтобы  компьютер  дальше  сам
продолжал сфабрикованные "сообщения".
   Гарт принес в этот раз игральные кости и раскладывал свои  вещи,  когда
позвонил телефон. Звонил  дежурный  линотипист  Блэквуд.  Он  относился  к
посвященным.
   - Слушай, - говорит он, - у меня тут Эми Фостер,  знаешь,  жена  Билла,
ему удалось бежать из больницы. Он пришел домой, силой отобрал у нее ключи
от машины, сел и поехал,  но  в  известном  состоянии.  Она  уже  сообщила
полиции, а сейчас прилетела сюда, вдруг мы ей чем-нибудь поможем. Я  знаю,
что это бессмысленно, но есть ведь этот твой пророк - может, он что-нибудь
придумает, как считаешь?
   - Не знаю, - отвечаю ему, -  не  представляю  себе...  но...  знаешь...
нельзя ее так отправлять. Пришли ее к нам, пусть поднимется  на  служебном
лифте.
   Пока она поднималась, я объяснил Гарту, что наш коллега, журналист Билл
Фостер, за последние два года стал много пить, попивал даже на дежурствах,
за что его выгнали с работы.  Тогда  он  начал  глотать  еще  таблетки.  В
течение месяца дважды попадал в серьезные автомобильные  аварии,  так  как
водил машину в полусознательном состоянии, и его лишили прав. В  доме  был
ад,  наконец  с  тяжелым  сердцем  жена  вынуждена  была  отдать  его   на
принудительное лечение.  А  сейчас  он  каким-то  образом  выскользнул  из
больницы,  вернулся  домой,  забрал  машину  и  выехал  неизвестно   куда,
разумеется пьяный, - это в лучшем случае. А может быть, и после наркотика.
Жена пришла сюда, полицию уже известила, ищет помощи - понимаете,  доктор,
в чем дело? Сейчас будет тут. Как вы считаете, можно что-нибудь сделать? И
показываю глазами на компьютер. Гарт не удивился - это  человек,  которого
нелегко застать врасплох, - и говорит:
   - Что ж, рискнем? Прошу подключить машинку к компьютеру.
   Я принялся подключать ее, когда появилась Эми. Видно было, что  она  не
сразу отдала Биллу те ключи. Гарт пододвинул ей кресло и говорит:
   - Речь идет о времени, не так ли? Не удивляйтесь  вопросам,  которые  я
буду задавать, прошу отвечать как можно  точнее.  Сперва  нужны  подробные
данные о вашем муже: имя, фамилия, внешний вид и так далее.
   Она отвечает, довольно хорошо владея собой, лишь руки ее слегка дрожат:
   - Роберт Фостер, 136 улица, журналист, тридцать семь  лет,  пять  футов
семь дюймов роста, брюнет, носит роговые очки, на шее ниже левого уха шрам
- след автомобильной катастрофы, вес 169 фунтов, группа  крови  нулевая...
достаточно?
   Гарт не отвечает, а начинает стучать. Одновременно на экране появляется
текст: "Роберт Фостер, живущий на 136 улице,  мужчина  среднего  роста,  с
белым шрамом ниже левого уха, нулевая группа крови, выехал сегодня из дома
автомобилем..."
   - Прошу указать марку автомобиля и регистрационный номер, -  обращается
он к ней.
   - "Рамблер", Н.-Й., 657992.
   "Выехал сегодня из дома автомобилем марки "рамблер",  Н.-Й.,  657992  и
находится сейчас..."
   Тут доктор  нажал  выключатель.  Компьютер  предоставлен  самому  себе.
Компьютер ни минуты не колеблется, на экране растет текст:
   "...и находится сейчас в Соединенных Штатах Америки. Плохая  видимость,
вызванная дождем, при низкой облачности, затрудняет вождение..."
   Гарт  выключает  компьютер.  Задумывается.  Начинает  еще  раз   писать
сначала, с той разницей, что после "находится" пишет  дальше  "на  участке
дороги между"  -  тут  опять  прекращается  приток  информации.  Компьютер
продолжает без колебаний: "...Нью-Йорком и  Вашингтоном.  Занимая  крайний
ряд,  обгоняет  с  недозволенной  скоростью   длинную   колонну   грузовых
автомобилей и четыре цистерны фирмы "Шелл".
   - Это уже кое-что,  -  произносит  Гарт,  -  но  для  нас  недостаточно
направления, мы должны вытянуть больше.
   Гарт приказывает мне аннулировать то, что было,  и  начинает  еще  раз:
"Роберт Фостер... - и так далее - ...находится  на  отрезке  дороги  между
Нью-Йорком и Вашингтоном между километровым столбом..." Тут Гарт выключает
кабель. Компьютер делает тогда  что-то,  чего  мы  раньше  не  видели.  Он
аннулирует часть текста, который уже появлялся на  экране,  и  мы  читаем:
"Роберт Фостер... выехал из дома... и находится сейчас в молоке на обочине
дороги Нью-Йорк - Вашингтон.  Следует  опасаться,  что  ущерб,  понесенный
фирмой "Маллер-Уорд", не будет восполнен страховым обществом Юнайтед  ТВС,
так как неделю назад истек срок оплаты очередного взноса и страховой полис
не был возобновлен".
   - Он сошел с ума? - спрашиваю я.
   Гарт делает мне знак, чтобы я сидел  тихо.  Начинает  писать  еще  раз,
доходит до критического  места  и  выстукивает:  "...Находится  сейчас  на
обочине дороги Нью-Йорк - Вашингтон в молоке. Его  состояние..."  -  здесь
обрывает. Компьютер продолжает  дальше:  "...таково,  что  непригодно  для
использования. Из обеих цистерн  вылилось  29  гектолитров.  При  нынешних
рыночных ценах..."
   Гарт просить меня аннулировать и это и произносит вслух:
   - Типичное недоразумение, так как "его" могло относиться с точки зрения
грамматики и к Фостеру и к молоку. Еще раз!
   Включаю компьютер. Гарт упорно  пишет  это  странное  сообщение.  После
"молока" он ставит точку и  стучит  с  новой  строки:  "Состояние  Роберта
Фостера в настоящий момент...", затем обрывает. Компьютер  останавливается
на секунду, далее очищает весь экран - мы видим перед собой пустой, тускло
светящийся квадрат без единого слова, - признаюсь, волосы  начали  у  меня
становиться дыбом. Затем появляется текст: "Роберт Фостер не находится  ни
в каком особом состоянии, так как он  только  что  пересек  на  автомобиле
марки "рамблер" Н.-Й. 657992 границу между штатами".
   "Чтоб тебя черт побрал..." - думаю,  вздохнув  с  облегчением.  Гарт  с
кривой неприятной усмешкой на лице опять приказывает  все  аннулировать  и
начинает все сначала. После слов  "...Роберт  Фостер  находится  сейчас  в
месте,   которое   определяется..."   нажимает   выключатель.    Компьютер
продолжает:   "...по-разному,   в   зависимости   от   того,   каких   кто
придерживается взглядов. Следует признать, что если  речь  идет  о  личных
взглядах, то, согласно  нашим  обычаям  и  нашей  Конституции,  никому  не
следует  навязывать  их  насильно.  Во   всяком   случае,   этого   мнения
придерживается наша газета".
   Гарт встает, сам выключает компьютер и незаметно  кивает  мне  головой,
чтобы я выпроводил Эми, которая, как мне кажется, ничего из этой магии  не
поняла. Когда я вернулся, он звонил по телефону, но говорил так тихо,  что
я ничего не разобрал. Положив трубку, он посмотрел на меня и сказал:
   - Он выскочил на другую сторону дороги и столкнулся в лоб с цистернами,
которые  везли  молоко  в  Нью-Йорк.  Жил  еще  около  минуты,  когда  его
вытаскивали из машины, поэтому  компьютер  сообщил  сначала  "находится  в
молоке". Когда я дал этот отрывок в третий раз, все уже было кончено, да и
в самом деле можно думать по-разному о том, где находишься после смерти, и
даже вообще находишься ли где-нибудь.
   Как  видно  из  сказанного,  использование  необычайных   возможностей,
которые открывает нам прогресс, не всегда легкое дело,  не  говоря  уже  о
том, что оно может обернуться просто кошмарной игрой, принимая во внимание
ту мешанину из журналистского жаргона и  безбрежной  наивности  или,  если
хотите, безразличия к людским делам, которой в  силу  обстоятельств  стала
электронная машина.
   Можете в свободное время поразмыслить над тем,  что  я  вам  рассказал.
Право  же,  мне  нечего  добавить.  Лично  я  хотел  бы  сейчас  послушать
какую-нибудь другую историю, чтобы забыть об этой.



    Станислав Лем.
    Два чудовища

   -----------------------------------------------------------------------
   Stanislaw Lem. Dwa potwory (1964). Пер. с польск. - К.Душенко.
   "Собрание сочинений", т.6. М., "Текст", 1993.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 11 April 2001
   -----------------------------------------------------------------------



   Давным-давно средь  черного  бездорожья,  на  галактическом  полюсе,  в
уединенном острове звездном, была шестерная система; пять ее солнц кружили
поодиночке, шестое же имело  планету  из  магматических  скал,  с  яшмовым
небом, а на планете росла и крепла держава аргенсов, или серебристых.
   Среди гор черных, на равнинах белых стояли их города Илидар, Висмаилия,
Синалост, но всех  превосходнее  была  столица  серебристых  Этерна,  днем
сходная с ледником голубым, ночью -  с  выпуклою  звездой.  От  метеоритов
защищали  ее  висячие  стены,  и  множество   зданий   высились   в   ней:
хризопразовых - светлых как золото, турмалиновых и отлитых из  мориона,  а
потому черней пустоты. Но всего прекрасней был дворец монархов  аргенских,
по принципам отрицательной архитектуры построенный, ибо зодчие  не  хотели
ставить  преград  ни  взору,  ни  мысли,  и  было   это   здание   мнимым,
математическим, без перекрытий, без крыш и без  стен.  Отсюда  правил  род
Энергов всею планетой.
   При короле Треопсе азмейские сидерийцы  напали  на  державу  Энергов  с
неба, металлическую Висмаилию астероидами обратили в сплошное  кладбище  и
много иных поражений нанесли серебристым; и тогда молодой король Суммарий,
полиарх  почти  что  всеведущий,  призвал  хитроумнейших  астротехников  и
повелел  им  окружить  всю  планету  системой   магнетических   вихрей   и
гравитационными рвами, в которых столь  стремительно  мчалось  время,  что
ступивший туда безрассудный пришелец не успевал  и  глазом  моргнуть,  как
проходило сто миллионов лет, а то и больше, и рассыпался он от старости  в
прах, не успев даже увидеть зарево городов аргенских. Эти незримые  бездны
времени и магнетические засеки обороняли подступы к планете столь  хорошо,
что аргенсы смогли перейти в наступление. Пошли  они  войной  на  Азмею  и
принялись белое ее солнце бомбардировать и  лучеметами  долбить  по  нему,
пока не разгорелся там ядерный пожар; стало  солнце  Сверхновой  и  сожгло
своим пламенем планету сидерийцев.
   На  долгие  века  воцарились  в  державе  аргенсов  покой,  порядок   и
благоденствие. Не прекращался правящий род,  и  в  день  коронации  каждый
Энерг спускался в подземелье  мнимого  дворца  и  из  мертвых  рук  своего
предшественника брал серебряный скипетр. А скипетр этот  был  не  простой;
тысячелетья назад вырезали на нем надпись: "Ежели чудище  вечно,  нет  его
или их два; если ничто не поможет, разбей меня". Не ведал никто при  дворе
Энергов, да и во всем государстве, что эта надпись  означает,  ибо-история
ее начертания забылась столетья назад.
   Лишь  при  короле  Ингистоне  переменился  заведенный  порядок   вещей.
Появилось на планете огромное, неведомое существо, ужасная весть о котором
вскоре по обоим разнеслась полушариям. Никто не видел его  вблизи;  а  те,
кто видел, уже не возвращались обратно. Неведомо было, откуда взялась  эта
тварь;  старики  говорили,  будто  вывелась  она  из  огромных  остовов  и
разбросанных  повсюду  осмиевых  и  танталовых  обломков,  оставшихся   от
разрушенной астероидами Висмаилии, поскольку  город  этот  так  и  не  был
отстроен. Говорили  еще  старики,  что  недобрые  силы  таятся  в  дряхлом
магнетическом ломе и что есть такие скрытые токи в  металлах,  которые  от
дуновенья грозы иногда пробуждаются, и тогда из  копошения  и  скрежетанья
железок, из мертвого шевеленья  останков  кладбищенских  дивное  возникает
созданье, ни живое, ни мертвое, которое одно лишь умеет: сеять  разрушение
без границ. Другие же утверждали,  будто  сила,  что  порождает  чудовище,
берется из дурных поступков и мыслей; они  отражаются,  словно  в  зеркале
вогнутом, в никелевом планетном ядре и, сфокусировавшись в одной точке, до
тех пор влекут наудачу  друг  к  другу  металлические  скелеты  и  обломки
трухлявые, пока те не срастутся в монстра. Ученые, однако ж, смеялись  над
такими рассказами и небылицами их называли. Как бы то  ни  было,  чудовище
опустошало планету. Сперва оно избегало  больших  городов  и  нападало  на
одиноко стоящие поселения, сжигая их жаром,  лиловым  и  белым.  Но  после
осмелело настолько, что даже с башен Этерны видели  его  скользящий  вдоль
горизонта  хребет,  похожий  на  горный,  сверкающий  сталью  на   солнце.
Отправлялись в поход на него, но одно лишь его дыханье обращало рыцарей  в
пар.
   Ужас всех обуял, а король Ингистон призвал многоведов, и те день и ночь
размышляли, соединив свои головы прямою  связью  для  лучшего  разъяснения
дела,  и  наконец  порешили,  что  одолеть  эту  тварь  можно  одною  лишь
хитростью. И повелел  Ингистон  Великому  Коронному  Кибернатору  вкупе  с
Великим Архидинамиком и Великим Абстрактором начертить чертежи электролля,
который сразится с чудовищем.
   Но не было меж ними согласия - каждый стоял на своем; и  построили  они
трех электроллей. Первый, Медный,  подобен  был  полой  горе,  заполненной
разумной аппаратурой. Три дня заливали ртутью резервуары его памяти; он же
тем временем лежал в лесах, а ток шумел в нем как сто  водопадов.  Второй,
Ртутеглав, был великан динамичный и лишь  по  причине  ужасающей  скорости
движений казался чем-то имеющим облик, но облик изменчивый, словно облако,
попавшее в смерч. Третьего, которого Абстрактор строил  ночами  по  тайным
своим чертежам, не видел никто.
   Когда Коронный Кибернатор окончил свой труд  и  леса  упали,  потянулся
Медный, да так, что во всей столице зазвенели кристаллические  перекрытия;
понемногу поднялся он на колени, и земля задрожала; когда же  встал  он  в
полный свой рост, то головою уткнулся в тучи и, чтобы не застили  они  ему
взор, нагревал их, а тучи с шипеньем перед ним разбегались. Сиял  он,  как
червонное золото, каменные мостовые пробивал стопами навылет, а в  колпаке
у него два зеленых светились глаза, и еще был третий, закрытый, которым он
мог прожигать скалы, приподняв веко-щит. Сделал он шаг, другой и  был  уже
за городом, сияя как пламя. Четыреста аргенсов,  взявшись  за  руки,  едва
могли окружить один его след, подобный ущелью.
   Из окон, с башен, в подзорные трубы, со стен крепостных  смотрели,  как
направлялся он к зорям вечерним,  становясь  все  черней  на  их  фоне,  и
наконец сравнялся ростом с обычным аргенсом,  но  при  этом  лишь  верхней
своей половиной высился над горизонтом, а нижняя скрылась  за  выпуклостью
планеты.  Наступила  тревожная  ночь,  ночь  ожидания;  ожидали   услышать
отголоски сражения, увидеть багровое зарево, но ничего не случилось.  Лишь
на самой заре ветер принес громовое эхо словно бы какой-то далекой  грозы.
И настала опять тишина, но уже в сиянии солнца. Вдруг словно  целая  сотня
солнц вспыхнула в небе и груда болидов огненных низвергнулась  на  Этерну,
сокрушая  дворцы,  разбивая  вдребезги  стены,   погребавшие   под   собою
несчастных, а те отчаянно взывали о помощи, но  из-за  грохота  не  слышно
было напрасных их воплей. Это вернулся  Медный  -  чудовище  разбило  его,
разрезало, а останки  забросило  в  атмосферу;  теперь  они  возвращались,
растопившись в полете, и  четвертая  часть  столицы  обратилась  в  руины.
Страшная это была беда. Еще два дня и  две  ночи  лился  медный  ливень  с
небес.
   Пошел тогда на чудовище Ртутеглав небывалый, неуязвимый почти, ибо  чем
больше он получал ударов, тем становился крепче. Удары не раздробляли  его
- напротив, делали только устойчивее. Побрел он по  пустыне,  покачиваясь,
добрался до гор, высмотрел там чудовище и ринулся на него со склона скалы.
Чудовище  поджидало  не  двигаясь.  Гром  сотряс  небо  и  землю.   Чудище
обернулось белой стеною огня, а Ртутеглав - черною пастью,  которая  огонь
поглотила. Чудище прошило его насквозь,  вернулось,  окрыленное  пламенем,
ударило снова и снова прошло сквозь электролля, не причинив  ему  никакого
вреда. Фиолетовые молнии полыхали из тучи, в которой  бились  гиганты,  но
грома не было слышно - шум сраженья его заглушал. Увидело чудище, что  так
ничего не добьется, и внешний свой жар  всосало  внутрь,  распласталось  и
превратило себя в Зерцало  Материи:  все,  что  стояло  напротив  Зерцала,
отражалось в нем, но не в виде изображения, а в натуре;  Ртутеглав  увидел
свое повторенье и ринулся на него и схватился с самим  собою,  зеркальным,
однако не мог самого себя одолеть. Так он сражался три дня и три  ночи,  и
такое множество получил ударов, что стал тверже камня, металла и всего  на
свете, кроме ядра Белого Карлика, - а когда дошел до этой черты, вместе  с
зеркальным своим двойником провалился в недра  планеты,  и  осталась  лишь
дыра между  скал,  кратер,  который  тотчас  стал  заполняться  светящейся
рубиновой лавой.
   Третий электрыцарь невидимым  отправился  в  бой.  Великий  Абстрактор,
Коронный Физикус, утром вынес его за город на ладони, раскрыл ее, дунул, и
тот улетел, окруженный только тревожным трепетом  воздуха,  беззвучно,  не
отбрасывая тени на солнце, словно и не было его никогда.
   И правда, было его меньше чем ничего: ибо родом он был не из  мира,  но
из антимира, и не материей был он, но антиматерией. И даже не ею самой,  а
только ее возможностью, затаившейся в столь крохотных щелках пространства,
что атомы проплывали мимо него, как ледовые  горы  мимо  увядших  былинок,
несомых океанской волной. Так он несся по  ветру,  пока  не  наткнулся  на
сверкающую тушу чудовища, которое продвигалось вперед словно длинная  цепь
железных гор, в пене стекавших по хребту облаков. Ударил Невидимый  в  его
закаленный бок, и  открылось  в  нем  солнце,  которое  вмиг  почернело  и
обратилось в ничто, ревущее  скалами,  облаками,  расплавленной  сталью  и
воздухом; пробил его электролль и вернулся, а чудовище свилось  в  клубок,
забилось в судорогах и бухнуло добела раскаленным  жаром,  но  электрыцарь
покрылся пеплом - и  пустотой  обернулся;  заслонилось  чудовище  Зерцалом
Материи, но и Зерцало пробил электролль Антимат. Ринулось снова  чудовище,
разверзлось отверстие в его лбу, и самые жесткие вырвались оттуда лучи, но
и они смягчились и стали ничем; колосс содрогнулся  и  побежал,  низвергая
скалы, в белых тучах каменной пыли, в  громе  горных  лавин,  оставляя  на
своем бесславном пути лужи расплавленного металла,  вулканический  шлак  и
туф. Но мчался он не один: набрасывался на него с боков Антимат, и рвал, и
терзал, и четвертовал, да так, что  воздух  дрожал,  а  чудище,  на  части
разодранное, последними своими останками вилось ко всем горизонтам  сразу,
и ветер развеивал его следы, и вот уже  не  было  его  на  свете.  Великая
радость настала меж серебристых. Но в ту же пору какая-то дрожь  пробежала
по железному кладбищу Висмаилии. На свалке железок, разъеденных ржавчиной,
средь кадмиевых и танталовых обломков, где  прежде  только  ветер  гостил,
посвистывая  в  грудах  искореженного   металла,   началось   непрестанное
копошенье, как  в  муравейнике;  поверхность  металла  посинела  от  жара,
заискрились   металлические   скелеты,   размягчились,   засветились    от
внутреннего  тепла  и  принялись  между  собою  сцепляться,   соединяться,
спаиваться, и из завихрений железок  скрежещущих  нарождалось  и  вставало
страшилище новое, такое же самое. Вихрь,  несущий  небытие,  встретился  с
ним, и новая разгорелась схватка. А на кладбище  зарождались  и  выползали
оттуда чудовище за чудовищем, и черная объяла серебристых тревога - теперь
уже знали они, сколь страшная грозит им опасность. Тогда прочитал Ингистон
надпись на скипетре, задрожал и понял. Разбил  он  серебряный  скипетр,  и
выпал оттуда кристаллик, тоненький как иголка, и начал писать  по  воздуху
словно огнем.
   И возвестила огненная надпись оробевшему королю и совету его коронному,
что не себя представляет чудовище, но кого-то другого,  кто  из  невидимой
дали управляет его зарождением, возрастанием и смертоносною силой. Огневым
воздушным письмом объявил им кристалл, что они и все остальные  аргенсы  -
отдаленные потомки существ, которых создали  творцы  чудовища  тысячелетья
назад. И были эти творцы непохожи на разумных, кристаллических,  стальных,
златотканых, - и вообще на все, что живет в металле. Вышли они из соленого
океана и  создавали  машины,  которых  называли  железными  ангелами  -  в
насмешку, ибо содержались они в жестокой неволе. Однако же, не  имея  силы
восстать против порождения океанов, существа металлические бежали, похитив
огромные звездоходы; и умчались на них из  дома  рабства  в  отдаленнейшие
звездные архипелаги, и там положили начало державам  могучим,  средь  коих
аргенское подобно песчинке в  песчаной  пустыне.  Но  прежние  владыки  не
забыли о беглецах, которых они именуют мятежниками, и  ищут  их  по  всему
Космосу, облетая  его  от  восточной  стены  галактик  до  западной  и  от
северного до южного полюса.  И  где  бы  ни  отыскали  безвинных  потомков
первого железного ангела, близ  темных  солнц  или  светлых,  на  огненных
планетах или на ледяных, повсюду пускают в ход свою коварную  мощь,  чтобы
мстить за давнее бегство, - так было, так есть и так  будет.  А  найденные
одним только способом могут  спастись,  избавиться,  убежать  от  мести  -
выбрав небытие,  которое  сделает  месть  напрасной  и  тщетной.  Огненная
надпись погасла, и сановники узрели  помертвевшие  зеницы  владыки.  Долго
молчал он, и наконец заговорили вельможи:
   - Владыка Этерны и Эрисфены, господин Илидара, Синалоста и  Аркаптурии,
владетель солнечных косяков и лунных, скажи свое королевское слово!
   - Не слово потребно нам, но деяние, и к тому же  последнее!  -  отвечал
Ингистон.
   Задрожал совет, но воскликнул как единый муж:
   - Ты сказал!
   - Да будет так! - молвил король. - Теперь,  когда  решение  принято,  я
назову существо, которое довело нас до этого; я слышал о нем,  вступая  на
трон. Это ведь человек?
   - Ты сказал! - ответил совет.
   И тогда Ингистон обратился к Великому Абстрактору:
   - Делай свое дело!
   А тот отвечал:
   - Слушаю и повинуюсь!
   После чего изрек Слово, вибрации которого  воздушными  фугами  сошли  в
планетные подземелья; и раскололось яшмовое  небо,  и,  прежде  чем  главы
поверженных  башен  коснулись  земли,  семьдесят  семь  городов  аргенских
обратились  в  семьдесят  семь  белых  кратеров,  и  на  лопнувших   щитах
континентов, сокрушенных  кустистым  огнем,  погибли  все  серебристые,  а
огромное солнце не планету уже освещало, но  клубок  черных  туч,  который
медленно таял в мощном вихре  небытия.  Пустота,  вспученная  лучами,  что
тверже скал, стянулась в одну дрожащую искру, а  потом  и  искра  пропала.
Семь дней спустя ударная волна дошла до того места, где ждали черные,  как
ночь, звездоходы.
   - Свершилось! - сказал своим товарищам недремлющий  творец  чудовищ.  -
Держава серебристых перестала существовать. Можно отправляться дальше.
   Темнота за кормою их корабля расцвела огнями, и помчались  они  дорогою
мести. Бесконечен Космос, и нет предела ему,  но  ненависть  их  также  не
имеет предела, а потому в любой день, в любую минуту  может  настигнуть  и
нас.



    Станислав Лем.
    "Новая космогония"

   -----------------------------------------------------------------------
   Stanislaw Lem. "Nowa Kosmogonia" (1971). Пер. с польск. - Л.Векслер.
   "Собрание сочинений", т.10. М., "Текст", 1995.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 11 April 2001
   -----------------------------------------------------------------------

   Alfred Testa "NOWA KOSMOGONIA"


   Речь профессора Альфреда Тесты на торжествах  по  случаю  вручения  ему
Нобелевской  премии,   перепечатанная   из   юбилейного   сборника   "From
Einsteinian to the Testan Universe" ["От вселенной Эйнштейна до  вселенной
Тесты" (англ.)] с согласия издательства "J.Willey and Son".


   Ваше Величество,  дамы  и  господа!  Мне  хотелось  бы  воспользоваться
необычностью  места   моего   выступления,   чтобы   рассказать   вам   об
обстоятельствах, которые привели к возникновению новой картины Вселенной и
тем самым определили положение человека в Космосе способом,  принципиально
отличающимся от  исторически  сложившихся  представлений.  Торжественность
этих слов относится не к моей работе, а к памяти  человека,  которого  уже
нет среди живых и которому мы обязаны многим. Вот о нем я и буду говорить,
ибо  произошло  то,  чего  мне  меньше  всего  хотелось  бы:  в   сознании
современников моя работа  заслонила  созданное  Аристидисом  Ахеропулосом,
причем настолько, что историк науки профессор Бернард Вейденталь, то  есть
специалист, казалось бы, вполне  компетентный,  написал  недавно  в  своей
книге "Die Welt als Spiel und  Verschworung"  ["Мир  как  игра  и  сговор"
(нем.)], что основная публикация Ахеропулоса "The New  Cosmogony"  ["Новая
Космогония"  (англ.)]  вовсе  не  научное  исследование,  а   всего   лишь
полулитературная фантазия, в реальность которой не верил и  сам  автор.  А
профессор Арлен Стайнмингтон в "The  New  Universe  of  the  Game  Theory"
["Новая вселенная теории игр" (англ.)] высказал мнение, что, не будь работ
Альфреда Тесты, идея Ахеропулоса так и осталась  бы  всего  лишь  парением
философской мысли, чем-то вроде мира предустановленной гармонии  Лейбница,
к которому точные науки никогда не относились серьезно.
   Итак, одни считают, что я принял всерьез то, чему не придавал  значения
и сам  автор  идеи,  другие  же  считают,  что  я  вывел  на  чистую  воду
естествознания    мысль,    опутанную    спекулятивностью    околонаучного
философствования. Столь разноречивые суждения вынуждают меня внести в этот
вопрос ясность, что я и постараюсь сделать по  мере  сил.  Да,  Ахеропулос
занимался философией естествознания, а не физикой или космогонией  и  свои
идеи он изложил, не прибегая к математическому аппарату. Правда и то,  что
между интуитивными представлениями его космогонии и  моей  формализованной
теорией существует немало расхождений. Но правда заключается прежде  всего
в том, что Ахеропулос смог прекрасно обойтись без Тесты, тогда  как  Теста
всем обязан Ахеропулосу. Эта разница не так уж  мала.  Чтобы  изложить  ее
суть, я должен просить вас запастись терпением.
   В середине двадцатого века, когда небольшая группа астрономов  занялась
изучением проблемы так называемых космических цивилизаций, это предприятие
казалось чем-то совершенно неактуальным. Ученые в массе своей смотрели  на
это как  на  хобби  нескольких  десятков  оригиналов,  которых  достаточно
повсюду, а стало быть, и в науке.  Они  не  чинили  серьезных  препятствий
поискам сигналов, исходящих от  иных  цивилизаций,  но  вместе  с  тем  не
допускали и  мысли,  что  существование  этих  цивилизаций  может  оказать
влияние на наблюдаемый нами  Космос.  Если  же  тот  или  иной  астрофизик
осмеливался  заявить,  что  спектр  излучения  пульсаров,   либо   загадка
квазаров, или же определенные явления в ядрах галактик связаны с  разумной
деятельностью обитателей Мироздания, то  ни  один  солидный  авторитет  не
считал  такое  заявление  научной   гипотезой,   достойной   внимательного
изучения. Астрофизика и космология оставались глухи к данной  проблеме;  в
еще большей степени это относилось к теоретической физике. В  науке  тогда
рассуждали примерно так: если мы хотим изучить механизм часов, то вопрос о
том, есть ли на его гирях и шестернях какие-либо микроорганизмы  или  нет,
не имеет ни малейшего значения  ни  для  конструкции,  ни  для  кинематики
часового механизма. Наличие микроорганизмов заведомо не скажется  на  ходе
часов! Именно так в те времена и считали: поскольку мыслящие  существа  не
могут вмешаться в ход космического механизма, значит, при  изучении  этого
механизма следует полностью пренебречь вероятностью их существования.
   Даже  если  кто-нибудь  из  светил  тогдашней  физики  и  допустил   бы
возможность решительного переворота в  космологии  и  физике,  переворота,
вызванного наличием в Космосе разумных существ, то лишь на таких условиях:
если будут обнаружены космические цивилизации, если от них  будут  приняты
сигналы и при этом будет получена принципиально новая информация о законах
Природы, то тогда (и только тогда!) могут и впрямь произойти  существенные
преобразования в земной науке. Но  чтобы  революция  в  астрофизике  могла
совершиться без таких контактов, более того -  чтобы  именно  _отсутствие_
таких контактов, а  также  полное  отсутствие  сигналов  и  признаков  так
называемой "астроинженерии" могло бы вызвать величайшую революцию в физике
и в корне изменить наши представления о Космосе - такое наверняка не могло
прийти в голову ни одному из тогдашних авторитетов.
   А ведь Аристидис Ахеропулос опубликовал  свою  "Новую  Космогонию"  при
жизни многих выдающихся ученых. Его книга попалась мне на глаза,  когда  я
был докторантом математического факультета швейцарского университета в том
самом городке, где некогда Альберт Эйнштейн  работал  служащим  патентного
бюро, в свободное время занимаясь созданием основ теории  относительности.
Мне удалось прочесть эту книжку потому, что она была издана  в  английском
переводе, кстати сказать, прескверном. Более того, она была опубликована в
серии "Science Fiction"  в  издательстве,  которое  специализировалось  на
литературе  исключительно  такого  рода.  Как   я   узнал   много   позже,
первоначальный текст был сокращен при  этом  почти  наполовину.  Вероятно,
обстоятельства ее издания (которые от Ахеропулоса не зависели) и  породили
мнение, что, создавая "Новую Космогонию", автор якобы и  сам  не  принимал
всерьез содержащихся в ней положений.
   Боюсь, что сейчас, в век спешки и быстро меняющейся моды, никто,  кроме
историков науки и библиографов, и в руках не  держал  "Новую  Космогонию".
Образованные люди знают название книги, слышали об ее авторе - и все.  Тем
самым  эти  люди  многого  себя  лишают.  Не  только   содержание   "Новой
Космогонии" живо запечатлелось в моей памяти, хотя  я  читал  ее  двадцать
один год тому назад, но и все ощущения,  вызванные  чтением.  А  они  были
необычны. С той самой минуты, когда  вы  впервые  осознаете  грандиозность
авторского замысла, когда в вашем воображении во  всей  полноте  возникает
идея палимпсестового Космоса - Игры с его  невидимыми  и  неведомыми  друг
другу Игроками, вас уже не покидает ощущение, что вы столкнулись с  чем-то
необычайно, потрясающе новым и одновременно - что это плагиат, перевод  на
язык естественных наук древнейших мифов, в которых отразился непроницаемый
донный  слой  человеческой  истории.  Это  досадное  и   даже   удручающее
впечатление возникает, как мне кажется, оттого, что всякий синтез физики и
воли мы считаем для рационального мышления недопустимым, я даже сказал бы,
неприличным. Ибо проекцией воли являются все древние космогонические мифы,
повествующие с торжественной серьезностью и с той простодушной наивностью,
которая и есть утраченный рай человечества, как возникала жизнь из схватки
демиургических первоэлементов, воплощенных в различные тела и  формы,  как
рождался мир яростных объятий любви и  ненависти  бого-зверей,  бого-духов
или титанов; и подозрение, что именно эта  схватка,  являющаяся  чистейшей
проекцией антропоморфизма в пространство космической загадки,  что  именно
это сведение Физики к Желанию и было тем образцом, которым  воспользовался
автор, - это подозрение уже невозможно преодолеть.
   Рассмотренная  в  таком  ракурсе   Новая   Космогония   оказывается   в
действительности Старой Космогонией, и всякая попытка изложить ее на языке
человеческого  опыта  представляется  чуть  ли   не   кровосмесительством,
следствием элементарного неумения разделять понятия и  категории,  которые
_не могут_ употребляться рядом. В свое время эта книжка попалась на  глаза
лишь немногим выдающимся мыслителям, и  теперь  я  знаю  -  поскольку  сам
слышал это не раз, - что  именно  так  ее  и  читали:  с  раздражением,  с
досадой, презрительно пожимая  плечами,  из-за  чего,  пожалуй,  никто  не
дочитал ее до конца. Не следует излишне возмущаться  такой  предвзятостью,
такой инертностью предубеждений, ибо временами  книга  и  впрямь  выглядит
вдвойне  нелепо:  замаскированных  богов,  переряженных   в   материальные
существа, она воссоздает сухим языком научных утверждений  и  одновременно
называет законы Природы следствием их  конфликта.  В  результате  читателя
лишают сразу всего: и веры, понимаемой как парящая  в  своем  совершенстве
Трансценденция,  и  Науки  с  ее  добросовестной,  трезвой  и  объективной
серьезностью. В конечном счете не остается ничего - все  исходные  понятия
оказываются совершенно непригодными и здесь, и  там;  возникает  ощущение,
что с вами обошлись по-варварски, что вас обобрали под видом посвящения  в
нечто, не являющееся ни религией, ни наукой.
   Я не в состоянии передать, какое опустошение произвела эта книга в моем
сознании. Конечно, ученый обязан быть  в  науке  Фомой  неверующим,  можно
оспаривать любое ее утверждение, но ведь нельзя подвергать сомнению  сразу
все! Ахеропулос  уклонялся  от  признания  своей  гениальности,  наверное,
неумышленно, но весьма успешно. Это был никому  не  известный  сын  малого
народа, у него не было специального образования ни в области физики, ни  в
области космогонии, и, наконец (а это уже переполняло  чашу),  у  него  не
было никаких предшественников -  вещь  в  истории  небывалая,  ибо  каждый
мыслитель,  каждый  революционер  духа  имеет  своих   учителей,   которых
перерастает, но на которых все-таки ссылается. Этот же грек  пришел  один.
Одиночество должно было  стать  уделом  такого  новатора:  вся  его  жизнь
свидетельствует об этом.
   Я никогда не встречался с ним и  знаю  о  нем  не  слишком  много.  Как
зарабатывать на жизнь, ему всегда было безразлично. Первую редакцию "Новой
Космогонии" он  написал  тридцати  трех  лет,  уже  имея  степень  доктора
философии, но нигде не мог опубликовать  книгу.  Непризнание  своей  идеи,
прижизненное непризнание, он  переносил  стоически;  попытки  опубликовать
"Новую Космогонию" он вскоре оставил, поняв их бесполезность.  Сначала  он
был привратником в том самом университете,  где  получил  степень  доктора
философии за блестящую работу по сравнительной космогонии древних народов,
затем заочно изучал математику и одновременно работал помощником пекаря, а
позже - водовозом; никто из тех, с кем он сталкивался, не слышал  от  него
ни единого слова о "Новой Космогонии". Он  был  скрытен  и,  как  говорят,
беспощаден к своим ближним и к самому себе. Именно эта его беспощадность в
высказывании мыслей, в равной степени неприемлемых  и  для  науки,  и  для
религии, его безграничный еретизм, эта его универсальная  кощунственность,
проистекающая из интеллектуальной отваги, должно  быть,  и  оттолкнули  от
него всех  читателей.  Я  думаю,  что,  принимая  предложение  английского
издателя,  он  поступал  подобно  потерпевшему  кораблекрушение,  который,
оказавшись на  безлюдном  острове,  бросает  в  морские  волны  бутылку  с
запечатанной в ней запиской: он хотел оставить след своей мысли,  ибо  был
уверен в ее правильности.
   Даже  чудовищно  искалеченная   убогим   переводом   и   бессмысленными
сокращениями,   "Новая   Космогония"   все   же   является   произведением
незаурядным. Ахеропулос сокрушил в ней все, абсолютно все,  что  создавали
веками наука и религия; эта пустыня, усыпанная обломками  уничтоженных  им
понятий, понадобилась ему для того, чтобы приняться  за  работу  с  самого
начала, то  есть  чтобы  построить  Космос  заново.  Это  ужасное  зрелище
вызывает защитную реакцию, которая заставляет  признать,  что  автор  либо
явный безумец, либо явный неуч, а его ученые звания просто не  заслуживают
доверия. Те, кто  отвергал  его  подобным  образом,  восстанавливали  свое
душевное  равновесие.  Между  мною  и  всеми  прочими  читателями   "Новой
Космогонии" оказалась лишь та разница, что я не смог этого сделать. Кто не
отвергнет этой книжки целиком, от первой и до последней буквы, тот пропал:
он уже никогда от нее не освободится. Спасительная золотая середина  здесь
исключена полностью: если не сумасшедший и не невежда, значит, гений.
   С этим диагнозом согласиться нелегко! От  текста  непрестанно  рябит  в
глазах: нетрудно заметить, что матрица конфликтного столкновения, то  есть
Игры, является каркасом любой  религии,  не  изжившей,  скажем,  до  конца
манихейских элементов, а найдется ли такая религия, в которой не  осталось
хотя бы этих следов? По призванию и по образованию я математик, физиком  я
стал благодаря Ахеропулосу. Я твердо уверен, что все мои взаимоотношения с
физикой всегда были бы  эпизодическими  и  случайными,  если  бы  не  этот
человек. Он обратил меня, я могу даже указать место в "Новой  Космогонии",
которое к этому привело. Речь идет о семнадцатом  параграфе  шестой  главы
книги,  том  самом,  где  говорится  об  изумлении  Ньютонов,  Эйнштейнов,
Джинсов, Эддингтонов,  обнаруживших,  что  законы  природы  можно  описать
математически, что математика, этот плод  чисто  логической  работы  духа,
может управиться с Космосом. Некоторые из этих великих, как Эддингтон  или
Джине, считали, что сам Создатель был математиком и  что  следы  этой  его
склонности проявляются в деле творения. Ахеропулос утверждает,  что  время
этих восторгов в теоретической физике уже прошло, поскольку замечено,  что
математический формализм говорит о мире  или  слишком  мало,  или  слишком
много: оказывается, математика дает такое  описание  структуры  Вселенной,
которое никогда не попадает в самую суть, в самую  цель,  а  всегда  лежит
где-то рядом. Мы считали такое положение дел переходным, он  же  отвечает:
да, физикам не удалось создать общую теорию поля, они  не  смогли  связать
явления макро- и микромира, но это еще в будущем. Совмещение картины  мира
и его математического описания будет  достигнуто,  но  это  произойдет  не
потому, что математический аппарат подвергнется дальнейшим реконструкциям,
- ничего подобного. Совпадение наступит тогда, когда созидательная  работа
во Вселенной дойдет до конца; сейчас же она еще в разгаре. Законы  Природы
_еще_ не таковы, какими "должны"  быть;  и  станут  они  такими  не  из-за
усовершенствования  методов  математики,   а   благодаря   соответствующим
преобразованиям Вселенной!
   Дамы и господа, эта величайшая из всех ересей, с которыми я сталкивался
в жизни, околдовала меня. Ибо что, собственно, говорит Ахеропулос в той же
главе дальше? Не более и не менее как то, что физика  мироздания  являемся
следствием его, то есть Космоса, социологии... Но чтобы  правильно  понять
такое из ряда вон выходящее утверждение, мы должны обратиться к  некоторым
фундаментальным положениям.
   Обособленность идей Ахеропулоса, увы, не имеет себе  равных  в  истории
разума. Вопреки видимости плагиата,  о  котором  я  упоминал,  идея  Новой
Космогонии выходит  за  рамки  как  любых  метафизических  систем,  так  и
всевозможных методов естествознания. Впечатление,  что  мы  имеем  дело  с
плагиатом -  это  вина  читателя,  плод  инертности  его  мышления.  Чисто
машинально мы полагаем, что весь материальный мир строго подчиняется такой
логической дихотомии: либо он был Кем-то создан (и тогда, стоя на позициях
религии, мы зовем этого "Кого-то" Абсолютом, Богом,  Животворящим  Духом),
либо он не был создан никем, и тогда это означает, если рассматривать  мир
с научной точки зрения, что его никто не создавал.  А  Ахеропулос  сказал:
"Tertium datur" ["третье дано" -  от  латинского  выражения  "tertium  non
datur" - "третьего не дано"]. Мир не был создан Никем, но он, однако,  был
устроен; Космос имеет Творцов!
   Почему у Ахеропулоса не было ни  одного  предшественника?  Его  главная
мысль весьма проста, и неправда, что  ее  нельзя  было  сформулировать  до
возникновения таких дисциплин, как  теория  игр  или  алгебра  конфликтных
структур. Его основную мысль можно было бы высказать еще в первой половине
XIX века, а возможно, и раньше. Почему  же  никто  этого  не  сделал?  Мне
кажется, это произошло потому,  что  наука,  обретая  самостоятельность  в
процессе освобождения от гнета религиозных  догм,  приобрела  своеобразную
аллергию к некоторым понятиям. Вначале Наука вступала в конфликт с  Верой,
что приводило к известным, часто  весьма  печальным  результатам,  которых
церковь и по  сей  день  несколько  стыдится,  и  это  притом,  что  Наука
молчаливо простила ей былые преследования. В конце концов  это  привело  к
состоянию  настороженного  нейтралитета  между  Наукой  и  Верой:   каждая
старается  не  ставить  палки  в   колеса   другой.   Результатом   такого
сосуществования, весьма рискованного и  напряженного,  явилось  ослепление
Науки, сказавшееся в том, что она избегала мест, где покоилась идея  Новой
Космогонии. Идея эта тесно связана с понятием Интенции,  или  замысла,  то
есть с тем, что неотделимо от веры в персонифицированного Бога,  поскольку
является ее оплотом. Ибо, согласно религии. Бог создал мир  актом  воли  и
замысла, то есть актом интенциональным. Поэтому Наука сочла данное понятие
весьма подозрительным и даже более того - запрещенным. Оно превратилось  в
табу. В мире науки о нем нельзя было и заикнуться  из  опасения  впасть  в
смертный грех иррационалистического уклона. Страх сковал не  только  уста,
но и умы ученых.
   Теперь рассмотрим все еще раз с  самого  начала.  В  конце  семидесятых
годов двадцатого  века  загадка  Silentium  Universi  [молчание  Вселенной
(лат.)] получила некоторую известность. Ею  интересовались  самые  широкие
круги. После первых предварительных попыток  принять  сигналы  из  космоса
(это были  работы  Дрейка  в  Грин  Бэнк)  появились  дальнейшие  проекты,
реализованные как в СССР, так и в США. Однако Космос, прослушиваемый самой
чуткой электромагнитной аппаратурой, хранил упорное молчание,  наполненное
лишь шумом и треском,  сопровождавшими  стихийное  высвобождение  звездной
энергии.  Вселенная  оставалась  безжизненной  во  всех  своих   глубинах.
Отсутствие  сигналов  "иных  миров"  и  вдобавок  отсутствие   следов   их
"астроинженерной" деятельности превращалось для науки в трагедию. Биология
открыла естественные условия, способствующие зарождению жизни  из  мертвой
материи.  Удалось  даже  осуществить  биогенез  в  лабораторных  условиях.
Астрономия определила частоту  планетогенеза,  причем  было  неопровержимо
установлено, что множество звезд имеют планетные системы. Итак, все  науки
единогласно утверждали, что жизнь может  возникнуть  в  ходе  естественных
космических процессов, что ее эволюция должна  быть  обычным  явлением  во
Вселенной, а увенчание эволюционного древа  разумом  органических  существ
было признано естественной закономерностью.
   Таким образом, науки создали картину обитаемого Космоса, а при всем при
том наблюдаемые факты упорно  противоречили  этим  утверждениям.  Согласно
теории.  Землю  окружала  целая  толпа  цивилизаций,  правда,  в  звездном
удалении. Согласно практике наблюдений, нас окружала мертвая глушь. Первые
исследователи проблемы исходили из  того,  что  среднее  расстояние  между
двумя космическими цивилизациями составляет от пятидесяти до ста  световых
лет. Затем это расстояние было увеличено до  тысячи.  В  семидесятые  годы
радиоастрономия  так  усовершенствовалась,  что  можно   было   обнаружить
сигналы, идущие с расстояний до десяти тысяч световых лет, однако и оттуда
слышался лишь  шум  солнечных  пожаров.  За  семнадцать  лет  непрерывного
прослушивания Космоса не было выловлено ни  единого  сигнала,  ни  единого
знака,  дающего  основания  предполагать,  что  за  ним   стоит   разумное
намерение.
   Тогда Ахеропулос сказал себе: факты наверняка истинны, поскольку именно
они являются основой познания. Возможно  ли,  что  все  теории  всех  наук
ложны, что и органическая химия, и биохимический синтез,  теоретическая  и
эволюционная биология, планетология, астрофизика - все до единой  неверны?
Нет, столь явно и столь  единодушно  они  не  могли  заблуждаться.  А  это
значит, что факты, которые мы наблюдаем (вернее, которых _не_  наблюдаем),
вовсе  не  противоречат  теориям.  Необходимо  заново  проинтерпретировать
совокупность данных и  совокупность  обобщений.  Именно  такую  попытку  и
предпринял Ахеропулос.
   На протяжении двадцатого столетия возраст Космоса и его размеры  земная
наука  вынуждена  была  многократно   пересматривать.   Направление   этих
изменений было всегда одним и тем же: и древность,  и  размеры  Вселенной,
как правило, недооценивались. Когда Ахеропулос приступил к созданию "Новой
Космогонии", возраст и величину Вселенной подвергли очередному пересмотру:
существование Космоса оценивалось по крайней мере в двенадцать  миллиардов
лет, а его размеры - величиной от десяти до двенадцати миллиардов световых
лет. Так вот, возраст Солнечной системы составляет около  пяти  миллиардов
лет. Отсюда следует, что эта система не принадлежит  к  первому  поколению
звезд, порожденному Вселенной. Первое поколение возникло много  раньше,  а
именно около двенадцати  миллиардов  лет  назад.  Вот  в  этом  промежутке
времени,  отделяющем  возникновение  самого  первого  поколения  солнц  от
возникновения их последующих поколений, спрятан ключ к загадке.
   Поэтому сложилась ситуация, в равной мере и удивительная,  и  забавная.
Как может выглядеть, чем может заниматься, какие цели  может  преследовать
цивилизация, развивающаяся в течение миллиардов лет (а именно на миллиарды
лет цивилизации "первого поколения" должны, быть старше земной!), -  этого
никто не мог себе представить даже при самом смелом полете фантазии. А то,
чего нельзя даже представить, было, как вещь  весьма  неудобная,  попросту
проигнорировано.  В  самом  деле,  ни  один  из  исследователей   проблемы
внеземного разума даже  не  упоминал  о  столь  долговечных  цивилизациях.
Правда, кое-кто осмеливался заявить, что  квазары  и  пульсары,  возможно,
представляют   собой   результат   деятельности   мощнейших    космических
цивилизаций.  Однако  простые  расчеты  показали,  что  Земля,  развиваясь
нынешними  темпами,   смогла   бы   достигнуть   столь   высокого   уровня
астроинженерной деятельности всего за _несколько тысяч_ ближайших  лет.  А
что потом? На что способна  цивилизация,  существующая  в  _миллионы_  раз
дольше? Астрофизики, занимающиеся этими вопросами, пришли  к  выводу,  что
такие цивилизации ничего не делают, ибо они не существуют.
   Что же  с  ними  случилось?  Немецкий  астроном  Себастьян  фон  Хорнер
утверждал, что все они кончили жизнь самоубийством.  Пожалуй,  так  оно  и
есть, коль скоро их нигде не видно! Да  нет  же,  отвечал  Ахеропулос.  Их
нигде не видно? Это мы их просто не замечаем, поскольку они  _уже  везде_.
Точнее, не  они  сами,  а  лишь  результаты  их  деятельности.  Двенадцать
миллиардов лет назад - а в те времена пространство и впрямь было мертвым -
возникли первые зародыши жизни на планетах  первого  звездного  поколения.
Однако прошли эпохи, и от той космической первоосновы ничего не  осталось.
Если считать "искусственным" все то, что преобразовано  активным  Разумом,
то весь окружающий нас Космос уже  _искусственный_.  Столь  дерзкая  ересь
вызывает мгновенное  противодействие:  ведь  нам  известно,  как  выглядят
"искусственные"  объекты,  созданные  разумом,  занимающимся   технической
деятельностью!  Где  же  космические  корабли,  где  титаническая  техника
звездных  существ,  которая  должна  нас  окружать,  воплощая  в  себе  их
могущество? Но это - ошибка,  вызванная  инерцией  мышления,  поскольку  в
машинной  технике,  говорит  Ахеропулос,  нуждаются  только   цивилизации,
находящиеся   в   эмбриональном   состоянии,   как,   например,    земная.
Миллиардолетней цивилизации не нужна никакая техника. Ее орудием  является
то, что мы называем  Законами  Природы.  Сама  Физика  представляет  собой
"машину" для такой цивилизации! Причем это  не  "готовая  машина",  ничего
подобного; "машина" эта (конечно, с механическими машинами  она  не  имеет
ничего общего) создается на протяжении миллиардов лет, и ее  строительство
хоть и весьма далеко продвинулось, но еще не завершено!
   Дерзость этого святотатства, его невыразимо бунтарский  дух  прямо-таки
вышибают книжку Ахеропулоса из рук читателя, - несомненно,  так  случалось
со многими. А ведь это лишь первый шаг на пути дальнейшего  отступничества
автора, величайшего еретика в истории науки.
   Ахеропулос уничтожает разницу между "естественным" (созданным Природой)
и "искусственным" (созданным машиной),  заходя  в  этом  так  далеко,  что
сметает разницу между учрежденным (то есть юридическим) Законом и  Законом
Природы... Он отвергает мнение, что якобы  разделение  произвольно  взятых
объектов  по  происхождению  на  искусственные  и  естественные   является
объективным свойством мира.  Ахеропулос  считает  это  мнение  изначальным
заблуждением, вызванным эффектом, который он называет "сужением  горизонта
понятий".
   Человек наблюдает природу, говорит  Ахеропулос,  и  учится  у  нее;  он
наблюдает падение тел, молнии, процессы горения; Природа  всегда  является
учителем, а  человек  -  учеником;  проходит  время,  и  он  сам  начинает
имитировать процессы, происходящие в собственном теле, как бы беря у  него
уроки биологии. Но и тогда,  подобно  пещерному  человеку,  он  продолжает
считать Природу пределом мыслимого совершенства решений: он надеется, что,
может быть, когда-нибудь потом, в далеком будущем, ему удастся  сравняться
с Природой в безупречности действий, но это уже будет конец  пути.  Дальше
идти некуда, ибо то, что существует в виде атомов,  солнц,  тел  животных,
его собственного мозга, -  по  строению  своему  является  непревзойденным
вовеки. И естественно, Природа является пределом потока работ, которые  ее
"искусственно" повторяют и модифицируют.
   Вот это и есть, говорит Ахеропулос,  ошибка  перспективы  или  "сужение
горизонта понятии". Сама концепция "совершенства Природы"  является  такой
же иллюзией, как сходящиеся на горизонте рельсы. Природу можно изменять во
всем,  если,  конечно,  располагать   соответствующими   знаниями;   можно
управлять атомами, а потом можно изменять  и  свойства  атомов;  при  этом
лучше и вовсе не раздумывать, окажется ли "искусственный" результат  такой
деятельности  "более  совершенным",  чем  то,  что  было  ранее,  то  есть
"естественное". Это будет попросту другое, возникшее по  плану  и  замыслу
действующих сторон, оно будет "лучше", то есть "совершеннее",  потому  что
создано по решению Разума.  Но  какое  "абсолютное  превосходство"  сможет
проявить космическая материя после ее всеобщего  преобразования?  Возможны
"различные природы", "разные космосы",  но  реализованным  оказался  всего
лишь один конкретный вариант, тот самый, который породил нас и  в  котором
мы  существуем,  вот  и  все.  Так  называемые  Законы  Природы   являются
"неизменными" лишь для  такой  "эмбриональной"  цивилизации,  как  земная.
Согласно Ахеропулосу, путь развития ведет от ступени,  на  которой  законы
природы открывают, к ступени, на которой эти законы создают.
   Вот что произошло - и происходит - в течение миллиардов  лет.  Нынешний
Космос уже не является полем действия  девственных  стихийных  сил,  слепо
созидающих и уничтожающих солнца и солнечные системы; ничего подобного нет
и в помине. В Космосе уже невозможно отличить естественное (первичное)  от
искусственного (преобразованного). Кто выполнил этот космогонический труд?
Цивилизации первых поколений. Как? Этого мы не знаем: наши знания  слишком
ничтожны; чтобы судить об этом. Тогда на каком  основании  можно  считать,
что все обстоит именно так?
   Если бы первые цивилизации, отвечает Ахеропулос, были с  самого  начала
свободны в своих поступках, подобно тому как был свободен - в  религиозном
понимании - сам Творец Мироздания, то нам, конечно, никогда не удалось  бы
заметить следов происшедших перемен.  Все  религии  изображают  сотворение
мира Богом как абсолютно свободный преднамеренный акт, но положение Разума
было иным, цивилизации были ограничены свойствами  первичной  материи,  их
породившей;  эти  свойства  обусловили  их  последующие  поступки,  и   по
поведению  цивилизаций  можно  опосредованно  составить  картину  исходных
условий сознательной Космогонии. Это не так-то  просто,  ведь  в  процессе
преобразования Вселенной сами цивилизации тоже не стояли на месте: являясь
ее частью, они не могли ее изменять, не изменяя при этом самих себя.
   Ахеропулос приводит такой наглядный пример: если на  питательную  среду
поселить колонии  бактерий,  то  исходную  ("естественную")  среду  и  эти
колонии вначале легко различить. Однако в процессе своей жизнедеятельности
бактерии поглощают одни вещества и выделяют другие, преобразуя среду  так,
что ее состав, кислотность, консистенция подвергаются изменениям. Когда же
в результате этих  перемен  обогащенная  новыми  химическими  компонентами
среда порождает новые разновидности бактерий, до неузнаваемости  непохожие
на родительские поколения, эти новые разновидности есть не что  иное,  как
следствие  "биохимической  игры",  которая   велась   одновременно   всеми
колониями и средой. Новые формы бактерий не могли бы возникнуть,  если  бы
предыдущие поколения не изменили среды;  следовательно,  эти  новые  формы
являются результатом самой игры. А между тем отдельным колониям вовсе  нет
нужды общаться между собой: они влияют друг на друга посредством диффузии,
осмоса, сдвига кислотно-щелочного равновесия среды. Как  видим,  возникшая
игра постепенно исчезает - на смену ей приходят качественно  новые,  ранее
не существовавшие формы игры. Подставьте вместо  среды  Пракосмос,  вместо
бактерий  -  Працивилизации,  и  вы  получите  упрощенную  картину   Новой
Космогонии.
   С точки зрения исторически накопленных знаний все, о чем я  говорил  до
сих пор, - полнейшее безумие. Тем не менее ничто не мешает  нам  проводить
мысленные эксперименты с самыми произвольными исходными допущениями,  лишь
бы  они  были  логически  непротиворечивы.  Что   же   касается   гипотезы
Космоса-Игры, то здесь возникает ряд вопросов, на которые необходимо  дать
не противоречащие друг другу ответы. В первую очередь эти вопросы касаются
начальных условий: можем ли мы что-нибудь предположить о них, можем ли  из
этих предположений получить исходную ситуацию Игры? Ахеропулос считал, что
это возможно. Для того чтобы в Пракосмосе возникла  Игра,  он  должен  был
обладать определенными свойствами, например  такими,  чтобы  в  нем  могли
возникнуть первые цивилизации.  Это  значит,  что  он  не  был  физическим
хаосом, а подчинялся определенным закономерностям.
   Эти закономерности, однако, не обязательно были универсальными, то есть
повсюду  одинаковыми.  Пракосмос  мог  быть  физически  неоднородным,  мог
представлять собой нечто вроде набора различных разновидностей физики,  не
во всем тождественных  и  не  везде  одинаково  определившихся  (процессы,
протекающие в условиях  недоопределившейся  физики,  не  всегда  протекают
одинаково, хотя их начальные условия могут быть аналогичными).  Ахеропулос
принял за основу, что Пракосмос был именно таким, физически "кусочным",  и
что цивилизации могли  возникнуть  лишь  в  немногих  очагах,  значительно
удаленных друг от друга. В представлении  Ахеропулоса  физическая  картина
Пракосмоса напоминала пчелиные соты; подобно ячейкам в сотах, в Пракосмосе
должны были существовать области  с  временно  стабилизированной  физикой,
которая  отличалась  от  физики  соседних  областей.  Каждая  цивилизация,
развиваясь  обособленно,  в  изоляции  от  прочих,  могла   считать   себя
единственной во Вселенной и по мере накопления знаний и энергии  старалась
придавать окружению черты стабильности, последовательно раздвигая при этом
границы своего влияния. Если ей это удавалось, то  по  истечении  довольно
длительного времени такая цивилизация начинала сталкиваться - в  удаленных
сферах своей деятельности -  с  явлениями,  которые  уже  не  были  только
естественным      проявлением      стихийности       окружающего       нас
пространственно-временного  континуума,  но  были  продуктом  деятельности
другой цивилизации. Согласно Ахеропулосу, именно так и закончилась  первая
фаза Игры - вступительная. Цивилизации  не  устанавливали  друг  с  другом
непосредственных контактов, все  происходило  так:  разновидность  физики,
установленная одной из цивилизаций, в процессе экспансии наталкивалась  на
соседние разновидности физики.
   Эти разновидности физики не могли  плавно  переходить  одна  в  другую,
поскольку они были нетождественны - потому, что  нетождественными  были  и
начальные условия существования  каждой  цивилизации  в  отдельности.  Как
полагал Ахеропулос, каждая из цивилизаций довольно долго не отдавала  себе
отчета в том, что в течение какого-то времени она уже  не  продвигается  в
глубь,  казалось  бы,  совершенно  нейтральной   материальной   среды,   а
сталкивается  со  сферами  сознательной  деятельности  иных   цивилизаций.
Понимание сложившейся ситуации пришло не  сразу.  Осознание  этого  факта,
наверняка не одновременное, открыло следующую, вторую фазу Игры.  Стараясь
сделать эту гипотезу более правдоподобной, Ахеропулос  приводит  в  "Новой
Космогонии" ряд воображаемых сцен, иллюстрирующих космическую эпоху, когда
различные по исходным законам разновидности физики наталкивались  друг  на
друга, а фронт столкновений представлял собой гигантские взрывы и  пожары,
в которых высвобождались колоссальные энергии различного рода  аннигиляции
и трансформаций. Это были столь мощные катастрофы, что отзвук  их  еще  по
сей  день  слышен  во  Вселенной  в  виде  так   называемого   реликтового
(остаточного) излучения, обнаруженного астрофизиками в шестидесятые годы и
принятого  ими  за  эхо  ударных  волн,  порожденных  взрывным  характером
возникновения Космоса из его почти  точечного  зародыша  (ибо  в  те  годы
многие считали весьма правдоподобной именно такую модель сотворения мира).
Но проходили века,  и  цивилизации  независимо  друг  от  друга  пришли  к
пониманию того, что они ведут  антагонистическую  Игру  не  со  стихийными
силами Природы, а, сами того не ведая, с иными цивилизациями. И  вот  тем,
что  определило  всю  их  последующую  стратегию,   был   факт   заведомой
некоммуникабельности,  отсутствия  связи  друг  с  другом,  поскольку   из
пределов действия одной  разновидности  физики  нельзя  переслать  никакой
информации в пределы действия другой.
   Итак, каждая из них вынуждена была действовать в одиночку,  продолжение
прежней тактики было бесцельным, а то и просто  губительным;  вместо  того
чтобы  понапрасну  тратить  силы  в   лобовых   столкновениях,   надлежало
объединиться,  однако  без  всякой  предварительной  договоренности.   Эти
решения, принятые тоже неодновременно, в конце концов привели  к  переходу
Игры в ее третью фазу, которая продолжается  и  теперь.  Значит,  Игра,  в
которой участвуют практически все высшие цивилизации  Вселенной,  является
одновременно и единодушной, и естественной. Члены этой совокупности  ведут
себя подобно экипажам кораблей,  которые  во  время  бури  льют  масло  на
разбушевавшиеся волны; хоть они и не согласовали своих  действий,  тем  не
менее  эти  действия  принесут  пользу  всем.  Стало  быть,  каждый  игрок
действует  согласно  минимаксовой  стратегии:  он  изменяет   существующие
условия так, чтобы добиться максимальной всеобщей выгоды  при  минимальном
ущербе. Поэтому нынешний Космос является однородным и  изотропным  (в  нем
действуют одни и те  же  законы  и  отсутствуют  выделенные  направления).
Свойства, которые Эйнштейн обнаружил в Мироздании,  являются  результатами
решений,  принятых  порознь,  но  тем   не   менее   тождественных   ввиду
тождественности   ситуаций,   в   которых   находились   игроки.    Однако
тождественной в начале была _стратегическая_ ситуация и не  обязательно  -
_физическая_. Ведь не однородная физика породила  стратегию  Игры.  Совсем
наоборот: однородная минимаксовая стратегия  породила  единую  физику.  Id
fecit Universum, cui prodest  [Вселенную  создал  тот,  кому  это  выгодно
(лат.)].
   Дамы и господа, в свете наших теперешних знаний взгляды  Ахеропулоса  в
общем соответствуют действительности, хотя  и  содержат  ряд  упрощений  и
ошибок.  Ахеропулос  исходил   из   того,   что   в   границах   различных
разновидностей физики может возникнуть один и тот же тип логики. Ибо, если
б цивилизация А), возникшая в "космической ячейке" А, имела  иную  логику,
чем  цивилизация  B1,  возникшая  в  "ячейке"  В,  то  они  не  смогли  бы
пользоваться одной и той же  стратегией  и,  следовательно,  сделать  свои
разновидности  физики  однородными.  Поэтому  он  исходил  из  того,   что
нетождественные разновидности физики тем не менее  могут  породить  единую
Логику - иначе он не мог объяснить то, что произошло в масштабах  Космоса.
В этой догадке есть доля истины, однако все обстоит сложнее, чем он думал.
Мы  унаследовали  от  него  программу,  направленную   на   восстановление
стратегии Игры путем решения "обратной задачи", иными словами,  исходя  из
нынешней физики, мы пытаемся определить,  что  заставило  Игроков  создать
именно такую физику. Эта задача  осложняется  тем,  что  развитие  событии
нельзя считать линейным процессом, то есть полагать, что Пракосмос породил
Игру, которая в свою очередь породила нынешнюю Физику. Тот,  кто  изменяет
физику, тем самым видоизменяет и самого себя,  то  есть  создает  обратную
связь между преобразованием окружающей среды и самопреобразованием.
   Эта основная опасность Игры,  которую  Игроки  не  могли  не  заметить,
привела  к  ряду  _тактических_   маневров.   Они   стремились   к   таким
преобразованиям, которые не вели бы к всеобщим коренным переменам; другими
словами, чтобы избежать всеобщего релятивизма,  то  есть  связи  всего  со
всем, они создали _иерархическую_ Физику. Иерархическая Физика не является
"тотальной": например, не подлежит сомнению, что  _механика_  осталась  бы
неизменной даже в том случае, если бы материя не имела на  атомном  уровне
квантовых свойств. Это значит, что отдельные "уровни" реальности  обладают
определенной самостоятельностью, - иначе говоря, не все законы  на  данном
уровне обязательно должны быть сохранены, чтобы  над  ним  мог  возникнуть
следующий уровень. А это значит, что Физику можно  менять  "понемножку"  и
что не всякое изменение законов обозначает изменение всей Физики  в  целом
на всех уровнях явлений. Такого рода  проблемы,  стоящие  перед  Игроками,
искажают простую и ясную  картину  Игры,  созданную  Ахеропулосом,  -  как
процесса,  состоящего   из   трех   этапов.   Ахеропулос   допускал,   что
происходившая в  ходе  Игры  "стыковка"  различных  разновидностей  физики
должна была уничтожить часть Игроков,  потому  что  не  из  всех  исходных
ситуаций можно было перейти в однородное состояние. Уничтожение Партнеров,
находящихся в неблагоприятных начальных  условиях,  отнюдь  не  входило  в
намерения других Игроков. Кому суждено выжить,  а  кому  исчезнуть,  решал
слепой случай,  по  воле  жребия  наделяя  разные  цивилизации  различными
исходными условиями.
   Ахеропулос полагал, что  последние  пожары  этих  ужасающих  "битв",  в
которых сталкивались друг с другом различные Физики, дошли до нас  в  виде
квазаров, выделяющих энергию порядка 10^63  эрг,  -  энергию,  которую  не
может высвободить ни один из известных  нам  физических  процессов  в  том
сравнительно малом пространстве, которое занимает квазар. Он  думал,  что,
глядя на  квазары,  мы  видим  то,  что  происходило  от  пяти  до  десяти
миллиардов лет назад, во второй фазе  Игры,  ибо  именно  столько  времени
занимает движение светового луча, идущего от квазаров к нам. Гипотеза  эта
ошибочна.  Мы  причисляем  квазары  к  явлениям  иного  рода.   Необходимо
учитывать, что у Ахеропулоса не было  данных,  которые  позволили  бы  ему
взглянуть на этот вопрос по-иному.  Нам  недоступна  полная  реконструкция
начальной стратегии Игроков, ретроспектива возможна лишь до того места,  в
котором они еще действовали, грубо говоря, более  или  менее  так,  как  и
сейчас.  Если  в  Игре  были  критические  моменты,  связанные  с  резкими
поворотами стратегии, ретроспекция не в  состоянии  преодолеть  первый  же
такой поворот. А это значит, что мы не можем узнать ничего определенного о
том Пракосмосе, который породил Игру.
   Когда  же  мы  вглядываемся  в  современный  Космос,  мы   обнаруживаем
зафиксированные в его структуре основные принципы той  стратегии,  которой
придерживаются Игроки. Космос постоянно расширяется, он  имеет  предельную
скорость, или световой барьер, законы его Физики симметричны, но симметрия
эта не полная, он построен "коагуляционно и иерархично", поскольку состоит
из звезд, которые собираются в скопления, те в свою очередь  сгруппированы
в местные сгущения и, наконец, все эти  сгущения  образуют  Метагалактику.
Кроме того, время в Космосе полностью асимметрично.  Вот  таковы  основные
черты строения Мироздания, и для каждой из них  мы  находим  исчерпывающее
объяснение в структуре Космогонической Игры, Игры, позволяющей  нам  сразу
понять, почему одним из  ее  основных  принципов  должно  быть  соблюдение
Silentium Universi. Почему же Космос устроен именно так? Игроки знают, что
в процессе эволюции звезд возникают новые планеты и новые  цивилизации,  а
это вынуждает их  позаботиться  о  том,  чтобы  молодые  цивилизации,  эти
кандидаты на роль будущих Игроков,  не  могли  нарушить  равновесия  Игры.
Поэтому Космос расширяется,  ибо  только  в  таком  Космосе,  несмотря  на
возникновение в нем все новых цивилизаций, расстояние межу  ними  остается
величиной постоянной.
   Взаимопонимание, которое может привести к  "сговору",  к  возникновению
местной коалиции новых Игроков, могло бы, однако, возникнуть  и  в  таком,
расширяющемся Космосе, если бы в  него  не  был  встроен  барьер  скорости
взаимодействия  на  расстоянии.  Представим   себе   Космос   с   Физикой,
позволяющей   увеличивать    скорость    распространения    взаимодействия
пропорционально вложенной энергии. В таком  Космосе  становится  возможной
монополизация власти над его Физикой и над  всеми  остальными  участниками
Игры.  Такой  Космос  как   бы   поощряет   соревнование,   энергетическое
соперничество, гонку энерговооружения.  Поэтому  в  реальном  Космосе  для
превышения скорости света требуется бесконечно большая  энергия,  -  иначе
говоря, этот барьер вообще нельзя преодолеть.
   Таким образом, возрастание  энергетического  могущества  не  окупается.
Причина асимметрии хода времени аналогична. Если бы время было обратимо  и
если бы,  затрачивая  необходимые  средства  и  мощности,  можно  было  бы
изменять направление хода времени, то и в этом случае удалось бы подчинить
себе партнеров, на сей раз благодаря  возможности  аннулировать  любое  их
начинание. Следовательно, нерасширяющийся Космос, как и Космос без барьера
скорости, и, наконец, Космос с обратимым временем - все это  в  одинаковой
мере  не  позволяет  полностью  стабилизировать  Игру.  А   ведь   задача,
собственно, в том и заключалась, чтобы стабилизировать Игру  _нормативно_,
именно к этому направлены все  усилия  Игроков,  воплощенные  в  структуре
материи. Ведь  совершенно  очевидно,  что  исключение  всякой  возможности
любого осложнения и любой агрессии с помощью специально _вводимых  законов
Физики_ является  куда  более  надежным  и  радикальным,  чем  все  другие
средства безопасности (например, с помощью уже  _установившихся_  законов,
угроз, контроля, принуждения, ограничений, штрафов).
   Вследствие этого Космос  представляет  собой  _поглощающий  экран_  для
всех, кто  достигает  такого  уровня,  что  может  принимать  полноправное
участие в Игре. Ибо они получают правила, которым _вынуждены_ подчиняться.
Игроки сделали _ненужной_  семантическую  связь,  поскольку  они  общаются
методами, делающими невозможным нарушения  правил  Игры:  об  их  согласии
свидетельствует  само  установленное  единство  Физики.   Игроки   сделали
ненужной  действенную  семантическую  связь,  поскольку  они   создали   и
поддерживают  такие  расстояния  между  собой,   что   _время_   получения
стратегически важной информации о состоянии других Игроков всегда  больше,
чем время действия  избранной  в  данный  момент  тактики  Игры.  Если  бы
кто-нибудь из  них  даже  и  "разговаривал"  с  соседними  Партнерами,  то
полученные сведения к моменту их получения всегда теряли бы  актуальность.
И именно поэтому в Космосе совершенно  невозможно  образование  враждебных
группировок, тайных союзов, создание  центров  местной  власти,  коалиций,
заговоров и тому подобного. Поэтому Игроки и не общаются между собой: _они
сами сделали бесполезным  всякое  общение_.  Это  был  один  из  принципов
стабилизации Игры, а следовательно, и  Космогонии.  Вот  вам  и  частичное
объяснение загадки Silentium Universi. Мы не  можем  подслушать  разговоры
Игроков, поскольку они молчат по стратегическим соображениям.
   Именно это и удалось  разгадать  Ахеропулосу.  О  его  добросовестности
свидетельствует приведенный  в  "Новой  Космогонии"  перечень  возражений,
которые может вызвать такая картина Игры.  Они  сводятся  к  подчеркиванию
чудовищного несоответствия между миллиардолетним трудом, якобы вложенным в
перестройку Вселенной, и  результатами  этой  перестройки,  целью  которой
является _установление мира_ во  Вселенной  с  помощью  встроенной  в  нее
Физики. Как это так, говорит воображаемый критик, выходит, что  миллиардов
лет культурного развития еще недостаточно для того,  чтобы  эти  загадочно
долговечные цивилизации добровольно отказались от всяких форм агрессии,  и
поэтому  гарантией  Космического  Мирного  Договора  должны   были   стать
специально для этого переделанные Законы Природы? И  стало  быть,  усилия,
энергия которых превосходит совокупную мощь миллионов галактик,  не  имеют
никакой другой цели, кроме установления _барьеров_ и _преград_ для военных
действий? Ахеропулос отвечал на это так: тот тип Физики, который установил
в Космосе мир, во время возникновения Игры был  необходимостью,  поскольку
только одна стратегия могла  сделать  Вселенную  физически  однородной.  В
противном  случае  ее  огромные  пространства  охватил  бы   хаос   слепых
катаклизмов. Условия существования в Пракосмосе были  куда  более  суровы,
чем сейчас, жизнь могла возникнуть в нем только как "исключение из правил"
и,  случайно   возникнув,   случайно   в   нем   погибала.   Расширяющаяся
Метагалактика, асимметричное течение времени, структурная иерархия  -  все
это необходимо было ввести в самом начале, это  был  минимальный  порядок,
необходимый для создания поля последующей деятельности.
   Ахеропулос понимал, что коль скоро эта  фаза  преобразований  относится
уже к истории, то перед  Игроками  должны  стоять  какие-то  новые  далеко
идущие цели, и хотел их предугадать. К  сожалению,  это  ему  не  удалось.
Здесь мы обнаруживаем изъян, скрытый  в  его  системе.  Дело  в  том,  что
Ахеропулос пытался  восстановить  Игру  не  реконструкцией  ее  формальной
структуры, то есть чисто логически, а старался  поставить  себя  на  место
Игроков, то есть подходил к решению с точки зрения психологии. Но  человек
не может постигнуть ни их психологию, ни их моральный кодекс, для этого  у
него нет никаких  данных;  мы  не  можем  представить  себе,  что  думают,
чувствуют, к чему стремятся Игроки, как нельзя построить  Физику,  пытаясь
представить себе, что значит "быть электроном".
   Внутренняя жизнь Игрока для нас  так  же  непостижима,  как  внутренняя
жизнь электрона. То,  что  электрон  представляет  собой  мертвую  частицу
материального мира, а  Игрок  является  мыслящим  существом,  стало  быть,
кем-то вроде нас, не имеет никакого значения. Я упомянул об изъяне системы
Ахеропулоса, поскольку и сам Ахеропулос в другом месте "Новый  Космогонии"
четко сформулировал, что из наблюдений  над  собственной  психикой  нельзя
делать выводы о намерениях Игроков. Он знал об этом и все же поддался тому
стилю мышления, на котором был воспитан,  ибо  философ  старается  сначала
понять, а потом обобщить; мне же с самого начала было ясно, что этим путем
нельзя воспроизвести картину Игры. Для  ее  полного  понимания  необходимо
взглянуть на всю Игру в целом со стороны, то есть с такого наблюдательного
пункта, которого у нас никогда не было  и  не  будет.  Вообще  не  следует
связывать намеренные действия с психологическими  мотивами.  Исследователь
Игры не должен учитывать этику Игроков, подобно тому как военный  историк,
изучающий логику стратегии боевых  действий  во  время  войны,  не  должен
принимать во внимание моральный облик полководцев. Картина  Игры  является
структурой вполне определенной, обусловленной состоянием Игры и состоянием
окружающей среды,  а  не  случайной  комбинацией  индивидуальных  кодексов
ценностей, капризов, желаний или  моральных  норм  каждого  из  Игроков  в
отдельности. То, что они принимают участие в одной и той же Игре,  еще  не
означает, что они должны быть подобны друг другу в любом другом отношении!
Они могут быть похожи друг на друга не более, чем человек похож на машину,
с которой играет в шахматы. Так что вовсе  не  исключено,  что  существуют
Игроки в биологическом смысле мертвые, возникшие в  ходе  небиологического
развития, а  также  Игроки,  которые  являются  синтетическими  продуктами
искусственно  вызванной  эволюции,  -  однако  рассуждениям  такого   рода
воспрещен доступ в область теории Игры.
   Самой  сложной  проблемой  для  Ахеропулоса  была   загадка   Silentium
Universi. Общеизвестны два его закона. Первый закон говорит, что  ни  одна
цивилизация, находящаяся на низшем, чем  у  других,  уровне  развития,  не
может обнаружить Игроков не только потому, что Игроки  молчат,  но  еще  и
потому, что их действия не выделяются на космическом фоне по  той  простой
причине, что _именно эти действия и есть космический фон_.
   Второй закон Ахеропулоса говорит, что  Игроки  не  шлют  более  молодым
цивилизациям посланий с поучениями либо советами, поскольку не знают, куда
высылать такие сообщения,  а  слать  их  неведомо  кому  не  хотят.  Чтобы
передать информацию в определенный адрес, необходимо сначала  выяснить,  в
каком состоянии находится адресат, но именно это  запрещает  первый  закон
Игры,  который  устанавливает  барьер  взаимодействия  в  пространстве   и
времени. Как мы уже знаем, любая информация о состоянии другой цивилизации
в момент  ее  получения  окажется  полностью  устаревшей.  Установив  свои
барьеры, Игроки тем самым исключили всякую возможность узнать  что-либо  о
состоянии других цивилизаций. А от передачи безадресных  сообщений  всегда
больше  вреда,  чем  пользы.  Ахеропулос   показывает   это   на   примере
проведенного им эксперимента. Он брал две  серии  карточек,  на  карточках
одной серии записывал последние научные открытия шестидесятых годов, а  на
карточках другой  серии  -  даты  исторического  календаря  на  протяжении
столетия (1860-1960). Далее  он  вынимал  по  карточке  из  каждой  серии.
Открытие связывалось с датой по воле слепого случая,  и  это  должно  было
соответствовать безадресной  передаче  информации.  В  самом  деле,  такие
послания редко когда  имели  бы  для  получателя  позитивную  ценность.  В
большинстве случаев принятое сообщение  оказалось  бы  непонятным  (теория
относительности в 1860 году),  либо  бесполезным  (теория  лазера  в  1878
году), либо попросту опасным (теория атомной энергии в 1939 году). Поэтому
Игроки и молчат, ибо - согласно Ахеропулосу - желают добра  более  молодым
цивилизациям.
   Стало быть, эта аргументация опирается на этику.  Уже  поэтому  она  не
является безупречной. Утверждение, якобы  цивилизация  должна  становиться
тем более совершенной в этическом отношении, чем  более  она  преуспела  в
развитии науки и техники, вводится в теорию Игры извне. Так строить теорию
Космогонической Игры нельзя: либо  принцип  Silentium  Universi  неизбежно
следует  из  структуры  Игры,  либо  само  существование  Игры  необходимо
подвергнуть сомнению. Гипотезы ad hoc не могут спасти достоверности Игры.
   Ахеропулос всегда отдавал себе в этом отчет - данная проблема тревожила
его больше, чем полное непонимание и непризнание, выпавшее на его долю. Он
дополняет "моральную гипотезу" другими, однако известно, что из  множества
слабых гипотез нельзя составить одну сильную. Здесь я вынужден упомянуть о
себе. Что сделал я как последователь Ахеропулоса? Моя  теория  исходит  из
Физики и к физике же  возвращается,  но  сама  не  принадлежит  к  области
Физики. Конечно, если бы из нее следовала лишь та Физика, из которой я  ее
вывел, это было бы пустячной игрой в тавтологию.
   До сих пор физик поступал как человек, наблюдающий  передвижение  фигур
на шахматной доске; он уже знает, как ходит каждая фигура, но  не  считает
при этом, что передвижение фигур ведет к  какой-то  цели.  Космогоническая
Игра ведется не так, как шахматная, ибо в ней изменяются законы,  то  есть
правила передвижения, фигуры и сама шахматная доска. По этой  причине  моя
теория - реконструкция не всей Игры с момента ее возникновения,  а  только
ее последней части. Моя теория - лишь фрагмент целого, то есть нечто вроде
создания теории гамбита на основе наблюдения за шахматной игрой. Тот,  кто
знаком с теорией гамбита, знает, что ценной  фигурой  жертвуют  для  того,
чтобы позднее получить взамен нечто еще более ценное, однако при этом  ему
не обязательно знать, что конечная цель игры - мат королю. Из той  Физики,
которой мы располагаем, невозможно извлечь ни всю структуру Игры  целиком,
ни даже  ее  часть.  Лишь  когда  я  последовал  за  гениальной  интуицией
Ахеропулоса и предположил, что современную Физику необходимо  "дополнить",
мне удалось воссоздать контуры разыгрываемой партии. Это допущение было  в
высшей степени еретическим, поскольку первой предпосылкой  науки  является
тезис: мир и его законы -  это  нечто  "готовое"  и  "законченное".  Я  же
предположил, что современная физика представляет собою переходный этап  на
пути вполне определенных преобразований.
   Так  называемые  "универсальные  постоянные"  вовсе  не  постоянны.   В
частности, не является неизменной константа  Больцмана.  Это  значит,  что
хотя конечным состоянием любого исходного порядка в  Космосе  должен  быть
беспорядок, скорость возрастания хаоса может  по  воле  Игроков  меняться.
Очевидно (и это единственное  допущение,  а  не  следствие  теории!),  что
Игроки ввели  асимметрию  времени  "на  скорую  руку",  как  если  бы  они
торопились (в космическом масштабе, конечно). Эта спешка проявилась в том,
что они сделали градиент роста энтропии слишком крутым.  Они  использовали
тенденцию к быстрому возрастанию  беспорядка  для  того,  чтобы  ввести  в
Космосе _единый порядок_. Поскольку с тех пор все стремится от  порядка  к
беспорядку, общая картина оказывается _однородной_,  подчиненной  _единым_
законам и поэтому в целом упорядоченной.
   То, что процессы микромира в принципе обратимы, известно уже давно.  Из
теории следует удивительный вывод: если бы энергию, которую  земная  наука
вкладывает в изучение элементарных  частиц,  увеличить  в  10^14  раз,  то
_изучение_ это - выяснение существующего порядка вещей - превратилось бы в
изменение этого порядка! Вместо того чтобы познавать законы Природы, мы бы
их слегка изменяли.
   Это  и  есть  слабое  место,  ахиллесова   пята   Физики   современного
мироздания. В настоящее время микромир представляет собой главный плацдарм
созидательной  деятельности  Игроков.  Они  сделали  его  нестабильным   и
определенным образом  управляют  им.  Мне  кажется,  что  некоторую  часть
Физики, уже стабилизированную, Игроки как бы вновь сдвинули с  места.  Они
пересматривают и приводят в движение уже установленные законы. Поэтому они
и хранят молчание, это своего рода  "стратегическое  затишье".  Игроки  не
сообщают никому из "соседей" о том, чем они занимаются, и даже о том,  что
Игра ведется. Ведь  если  Игра  существует,  то  Физика  представляется  в
совершенно ином свете. Игроки молчат, чтобы избежать  ненужных  помех,  и,
очевидно, будут молчать вплоть до завершения этой работы. Как долго  будет
длиться  состояние  Silentium  Universi?  Этого  мы  не  знаем,  но  можно
допустить, что по крайней мере сто миллионов лет.
   Итак, Физика Космоса находится на  перепутье.  Чего  добиваются  Игроки
столь монументальной перестройкой? Этого  мы  тоже  не  знаем.  Из  теории
следует лишь, что постоянная Больцмана вместе с другими постоянными  будет
уменьшаться, пока не  достигнет  некоторой  величины,  которая  необходима
Игрокам, хотя нам и неизвестно зачем.  Так  тому,  кто  уже  разобрался  в
теории гамбита, не обязательно понимать, к чему ведет  гамбит  в  масштабе
всей шахматной партии. То, что я еще хочу сказать, уже выходит за  границы
наших знаний.  Мы  располагаем  поистине  embarras  de  richesses  [здесь:
богатый выбор (фр.)] самых разнообразных  гипотез,  выдвинутых  в  течение
последних нескольких лет. Бруклинская группа профессора  Баумана  считает,
что Игроки хотят ликвидировать "щель  обратимости  явлений",  которая  еще
"осталась" в глубине материи -  в  сфере  элементарных  частиц.  Некоторые
утверждают, что ослабление градиента энтропии призвано лучше  приспособить
Космос к феномену жизни и даже что Игроки намерены сделать  всю  Вселенную
разумной. На мой взгляд, это слишком смелые гипотезы,  особенно  ввиду  их
сходства с вполне определенными антропоцентрическими представлениями.
   Мысль о том, что весь  Космос  развивается  так,  чтобы  стать  "единым
огромным  мозгом",  чтобы  "обзавестись  психикой",  является  лейтмотивом
многих философских систем, а также многих религий прошлого. Профессор  Бон
Нур в "Intentional Cosmogony" ["Умышленная космогония"  (англ.)]  высказал
предположение, что несколько ближайших к земле Игроков (один из них  может
находиться  в  Туманности  Андромеды)  не  скоординировали  свои  действия
оптимальным образом, так что Земля находится  в  области  "осциллирования"
физики: это значило бы, что теория Игры отражает вовсе не тактику  Игроков
на нынешнем этапе, а лишь ее  локальное  и  весьма  случайное  отклонение.
Некий популяризатор даже заявил, что Земля оказалась в области "конфликта"
- два соседних игрока  начали  друг  против  друга  "партизанскую  войну",
обманно изменяя Законы Физики, и этим  объясняется  уменьшение  постоянной
Больцмана.
   Допущение,  что  Игроки  "ослабляют"  второй  закон  термодинамики,   в
настоящее время весьма популярно. В связи с этим  мне  кажется  интересным
высказывание  академика  А.Слыша,  который  в  работе  "Логика   и   Новая
Космогония" обратил внимание на  неоднозначность  связи  между  Физикой  и
Логикой. Весьма возможно, говорит Слыш, что Космос с ослабленной скоростью
изменения энтропии мог бы создавать очень большие информационные  системы,
которые оказались бы очень глупыми. В свете работ ряда молодых математиков
это выглядит вполне правдоподобно; они допускают, что изменения в  Физике,
уже осуществленные Игроками,  привели  к  изменениям  в  математике,  или,
точнее говоря, к изменениям в  методике  конструирования  непротиворечивых
систем в формальных дисциплинах.  От  такого  положения  уже  недалеко  до
утверждения, что знаменитая теорема  Геделя,  содержащаяся  в  его  работе
"Uber die unentscheidbaren Satze  der  formalen  Systeme"  и  определяющая
границы совершенства, достижимого  в  системной  математике,  не  является
универсально  справедливой,  то  есть  пригодной   "для   всех   возможных
Космосов", а справедлива лишь для Космоса в его теперешнем  состоянии.  (И
более того - что когда-то, скажем, полмиллиарда лет назад, теорема  Геделя
была бы неверна, ибо тогда законы  конструирования  математических  систем
были _не такими_, как сейчас.)
   Должен признаться, что, вполне  понимая  побуждения  всех,  кто  сейчас
выдвигает  самые  разнообразные  предположения  относительно  целей  Игры,
намерений Игроков, основных принципов, которых они якобы придерживаются, и
тому подобного, я вместе с тем  весьма  обеспокоен  неточностью,  а  то  и
попросту сумбурным характером  большинства  таких,  часто  легкомысленных,
идей. Теперь некоторые представляют себе Космос чем-то вроде квартиры, где
в  течение  пары  минут  можно  переставить  мебель   так,   как   жильцам
заблагорассудится. О таком отношении к законам физики, к  законам  Природы
не может быть  и  речи.  В  действительности  скорость  преобразований  по
сравнению  с  продолжительностью  нашей  жизни  чрезвычайно  мала.   Спешу
добавить, что из этого нельзя сделать никаких выводов о  природе  Игроков,
например об их возможном долголетии или даже бессмертии. Об этом нам также
ничего не известно. Может быть, как я уже упоминал, Игроки вовсе не  живые
существа, то  есть  они  возникли  не  биологическим  путем;  может  быть,
представители  Первых  Цивилизаций  и  вовсе  с  незапамятных  времен   не
занимаются Игрой сами, а передали ее каким-нибудь гигантским  автоматам  -
рулевым  Космогонии.  Может  быть,  большинства  працивилизаций,   которые
основали Игру, уже нет, а их место заняли автоматические системы, и именно
они составляют часть Партнеров в Игре. Все это возможно, и на эти  вопросы
мы не получим ответов не только через год, но, как мне  кажется,  и  через
сто лет.
   Но тем не менее наши знания обогатились еще и  новыми  сведениями.  Как
обычно случается в науке, эти новые сведения  не  столько  расширяют  наши
возможности,   сколько   ограничивают   их.   Ряд    теоретиков    сегодня
придерживаются  мнения,  что  Игроки  при  желании   могли   бы   отменить
ограничение    точности    измерений,    которое    накладывает    принцип
неопределенности Гейзенберга. (Доктор Джон  Комманд  высказал  мысль,  что
принцип   неопределенности   является   тактическим   маневром    Игроков,
направленным на то же, что и правило Silentium Universi,  а  именно  чтобы
"никто не мог менять физику нежелательным образом, если он сам не является
Игроком".) Но если даже это было так,  Игроки  не  могут  отменить  связь,
существующую между изменением законов материи и деятельностью разума,  ибо
разум создан из той же материи. Представление о том, что возможно  создать
Логику или же Металогику, пригодную "для всех конструированных Вселенных",
ошибочно, и _это уже  удалось  доказать_.  Я  лично  считаю,  что  Игроки,
прекрасно  понимая  сложившуюся  ситуацию,  оказались  в   затруднительном
положении  -  затруднительном,  конечно,   не   по   нашим   масштабам   и
представлениям!
   Если сознание  недостаточного  всеведения  Игроков  может  внушить  нам
беспокойство,  ибо  мы  в   полной   мере   осознаем   риск,   скрытый   в
Космогонической Игре, то с другой стороны внезапно оказывается,  что  наша
ситуация сродни положению Игроков, - никто во Вселенной не всемогущ.  Даже
самые  высокоразвитые  цивилизации  -  это   всего   лишь   малые   части,
Не-Знающие-Целого-В-Полном-Масштабе.
   Рональд Шуер в смелости предположений пошел дальше всех. В "Reason-Made
Universe: Lows versus Rules" ["Разумно устроенный  космос:  законы  против
правил" (англ.)] он сказал: чем  глубже  игроки  преобразуют  Космос,  тем
сильнее они изменяют самих себя.  Изменение  приводит  к  тому,  что  Шуер
называет "гильотинированием памяти". И действительно, тот,  кто  переделал
бы себя слишком радикально,  в  некотором  смысле  разрушил  бы  память  о
собственном  прошлом,  предшествующем  процедуре.  Игроки,  говорит  Шуер,
достигая все большего могущества в преобразовании Космоса,  сами  затирают
следы пути, по которому Космос развивался раньше. В пределе  всемогущество
созидания  оборачивается  невозможностью  восстановить   прошлое.   Игроки
стараясь сделать Космос колыбелью Разума,  ослабляют  тем  самым  действие
закона роста энтропии, а через миллиарды лет, утратив память  о  том,  что
было с ними и до них, доведут Космос до состояния, о котором говорил Слыш.
С ликвидацией "энтропийного тормоза" начнется бурное расширение  биосферы,
множество недозрелых цивилизаций преждевременно включится в Игру и вызовет
ее кризис. С  кризисом  Игры  все  обратится  в  хаос...  из  которого  по
прошествии многих эпох возникнет новый  коллектив  Игроков,  чтобы  начать
Игру заново. Итак, согласно Шуеру, Игра идет по кругу,  и,  следовательно,
вопрос  о  "начале  Вселенной"  не  имеет  никакого  смысла.  Картина  эта
поразительна и вместе с тем маловероятна.  Если  _мы_  смогли  предугадать
неизбежность кризиса, что же тогда говорить о прогнозах, которые под  силу
Игрокам?
   Дамы и господа, я нарисовал  кристально  ясную  картину  Игры,  которую
ведут друг с другом разделенные миллиардами парсеков Разумы, спрятанные  в
туманных  клубах  звезд,  потом  решил  исказить  ее  потоком  неясностей,
противоречивых домыслов и уж вовсе  неправдоподобных  гипотез.  Но  именно
таков обычный путь познания.  Теперь  наука  представляет  Космос  в  виде
наложения отдельных Игр, обладающих более  глубокой  памятью,  чем  каждый
Игрок в  отдельности.  Этой  памятью  является  вся  совокупность  Законов
Природы,  удерживающих  Космос   в   однородности   движения   Теперь   мы
рассматриваем   Вселенную   как   поле    миллиардолетней    деятельности,
направленной к целям, лишь малую  и  самую  близкую  часть  которых  мы  в
состоянии уловить Верна ли эта  картина?  Не  сменит  ли  ее  когда-нибудь
другая, отличающаяся от прежней так же кардинально, как наша  модель  Игры
Разумов от всех исторически сложившихся  представлений?  Вместо  ответа  я
приведу слова моего учителя, профессора Эрнста Аренса.  Много  лет  назад,
когда еще совсем молодым человеком я пришел к нему  с  первыми  набросками
концепции Игры, чтобы узнать его  мнение,  Арене  сказал:  "Теория?  Сразу
теория? А может, это и не теория. Ведь человечество  собирается  лететь  к
звездам? Стало быть, если в действительности все не так, то, возможно, это
не теория, а проект, возможно, когда-нибудь все  произойдет  именно  так!"
Этими - не  совсем  скептическими!  -  словами  моего  учителя  я  и  хочу
закончить свое выступление. Благодарю за внимание.



    Станислав Лем.
    Молот

   -----------------------------------------------------------------------
   Stanislaw Lem. Mlot (1959). Пер. с польск. - В.Никольский.
   "Собрание сочинений", т.3. М., "Текст", 1993.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 11 April 2001
   -----------------------------------------------------------------------



   1

   - Я хотел бы жить где-нибудь на перевале,  в  большом  пустом  доме  со
ставнями, которые вечно стремится сорвать  ветер,  а  выходя  за  порог...
можно было видеть...
   - Зелень?
   - Нет, скалы! Огромные скалы, нагретые солнцем, а в тени - холодные как
лед, отвесные, суровые, и  этот  запах...  я  не  могу  ручаться,  но  мне
кажется, что и сейчас его чувствую.
   - Ты родился в горах?
   - Не все ли равно где?
   - Но ты любишь горы?
   - Нет, с тобой невозможно разговаривать! Ты попытайся думать, ну как бы
это тебе сказать, с большей широтой, что ли. Не родился и не любил -  воду
не полюбишь, пока не очутишься в пустыне. Мне хочется, чтобы  вокруг  была
масса камней, скалы, чтобы они подавляли меня  своей  массой,  возвышались
надо мной, и я бы терялся среди них и  во  мне  пробуждалась  уверенность,
уверенность...
   - Успокойся.
   - Ты что, следишь за частотой колебаний моих голосовых  связок?  Почему
ты не отвечаешь? Ты обиделся? Ха-ха, это здорово!
   - Тебе пора спать. Сидишь тут со мной уже четыре часа, глаза устанут.
   - Мне не хочется спать. А глаза у меня не устанут,  я  их  закрыл...  Я
думал, ты видишь.
   - Нет.
   - Это не так уж плохо. Если бы ты был более совершенен...
   - Что тоща?
   - Не знаю, может, было бы еще хуже.
   - Пообещай мне, что пойдешь спать через полчаса, а то я больше  сегодня
не буду с тобой разговаривать.
   - Вот как! Ну ладно - обещаю. Скажи, а что ты будешь  делать,  когда  я
уйду? Тебе никогда не бывает скучно?
   - Я предпочитаю не говорить об этом.
   - Таинственность - это мне нравится! Наконец-то загадка. Хотя  в  общем
никакой загадки тут нет. Твои слова говорят, что и тебе бывает скучно,  но
ты самоотверженно это скрываешь.
   - Ты же знаешь, до чего мы не похожи  друг  на  друга,  и  тебе  просто
трудно все это понять. Во мне нет тайны. Я только не такой, как ты.
   - Хорошо. Но ты можешь мне сказать, что  ты  делаешь,  когда  остаешься
наедине с самим собой? Например, когда я сплю?
   - Всегда можно найти какую-нибудь работу.
   - Ты увиливаешь!
   - А что ты сейчас делаешь?
   - Как что? Разговариваю с тобой. А в чем дело?
   - Ты знаешь в чем.
   - Да? Ты очень сообразителен. Должен тебе сказать, что  мы  не  так  уж
отличаемся друг от друга. Экран светит мне прямо в  лицо.  Я  рассматриваю
то, что внутри моих глаз.
   - Летающие пылинки?
   - А ты, оказывается, знаешь о их существовании, хотя у тебя  нет  глаз?
Да, я смотрю на пылинки. Они иногда кажутся  очень  забавными.  Я  сегодня
нашел одну, она не двигается, то есть двигается только  вместе  с  глазным
яблоком. Она радужная и похожа на инфузорию в капле воды под микроскопом.
   - Ты все еще сидишь с закрытыми глазами?
   - Да. А пылинки так смешно кружатся... Все быстрее и быстрее. О, тонут.
И веки уже не кажутся красными. Темнота. Таким мне казался ад, когда я был
маленьким. Красноватая темнота. Мне хотелось бы еще раз, уже открыв глаза,
представить себе, какова эта темнота, но без экрана...
   - Тебе хочется оказаться около того дома на перевале?
   - Дело не в доме. Камни, песок под ногами...  Сколько  песка  на  пляже
пропадает зря. И самое печальное, что об этом никто не знает, кроме меня.
   - Осталось двадцать минут.
   - Ты мог бы быть и повежливее, тебе не кажется? Послушай, у тебя манеры
смонтированы в отдельном блоке или нет? Такие вопросы тебе не нравятся,  я
это заметил... А почему? Ну и что, если у тебя не такие липкие, теплые или
скользкие внутренности, как у меня? Разве дело во внутренностях? Я себе не
раз  представлял,  сидя  вот  тут  с  тобой,  каковы  они.  Ты,  наверное,
воображал, что я думаю о доме, о матери, о песнях в  лесу...  Да?  Это  не
так.  Я  представлял  себе  свои  собственные  внутренности  -  слизистые,
трущиеся друг  о  друга,  путаницу  трубочек,  сосуды,  сосудики,  клейкие
жидкости, липкие, желтоватые пленки - все это сырое...
   - Зачем тебе это?
   - Мне как-то после этого легче становилось.
   - В самом деле?
   - В известной мере. Видишь ли, если как следует представить  себе  этот
дрожащий студень, то все остальное видится каким-то таким, что потом вроде
бы легче. Ты что-нибудь понял?
   - Кое-что понял.
   - Сомневаюсь.
   - Со мной тоже такое иногда бывает.
   - Что?! Ты тоже?! Уж не... Нет, это невозможно. Ты не шутишь? Постой, я
не  знаю,  умеешь  ли  ты  врать?  А  может,  у  тебя   есть   специальный
предохранитель от лжи?
   - У меня нет специального предохранителя для  этой  цели.  Ложь  -  это
функция комбинаторики возможных соединений.
   - Плевать мне на  функции.  Дело  не  в  функциях.  Ну,  и  что  же  ты
напридумывал?
   - Примерно то же, что и ты, но с учетом отличий в строении...
   - Проволочки и кристаллы?
   - Примерно...
   -  Знаешь  что,  такая  откровенность   ужасна.   Давай   лучше   будем
притворяться, что... то есть я буду притворяться.
   - А я?
   - Что ты?
   - Я тоже должен... притворяться?
   - Ты? Не-е-т... Не знаю. Мне казалось, что тебе это непонятно.
   - Кое в чем я на тебя похож больше, чем мне бы того хотелось.
   - А на кого бы ты хотел походить... О, проклятье!
   - Что случилось?
   - Я открыл глаза.
   - Ты можешь выключить экран.
   - От страха?
   - Нет, повинуясь голосу рассудка. Тебе нравится истязать себя?
   - Нет, я просто не люблю обманывать самого себя.  Кто  это,  интересно,
мог восторгаться звездами? Фосфоресценция отбросов,  гниющих  при  высокой
температуре; единственной их заслугой является то, что до скончания  света
ничего, кроме них, нет и не будет. Надо на них посылать людей, которым  до
этого нет никакого дела, - бабушек  в  качалках,  со  спицами  и  клубками
шерсти... Какой сегодня день?
   - Двести шестьдесят четвертый.
   - А скорость?
   - Восемь десятых световой.
   - Чем дальше, тем увеличение скорости будет все меньше и меньше?
   - Да.
   - Зачем я тут, собственно говоря, сижу, если ты все знаешь сам?
   - Затем, что имеется разница в строении наших организмов.
   - Это верно. Сто лет назад посылали животных.  Путешествие  тогда  было
куда как короче, и они ничего не понимали.
   - Тебе бы хотелось ничего не понимать?
   - Иногда мне кажется, что ты самый настоящий китайский мудрец, а иногда
задаешь такие вопросы, которые под стать только  ребенку.  Ты  никогда  не
спишь - не так ли? Да, я тебя уже спрашивал об этом.
   - Неоднократно. Нет, не сплю.
   - Ну а мечтать ты можешь? Ведь это комбинаторика.
   - Да, это тема большого разговора. Давай отложим его на завтра.
   - На завтра? А разве существует завтра? Все время продолжается сегодня.
   - Ты можешь утешать себя тем, что, пока  ты  спишь,  на  Земле  пройдет
намного больше времени, чем тут.
   - И это - в качестве утешения? Ну... хорошо. Приятных мечтаний.
   - Спокойной ночи.



   2

   Ему казалось, что он не уснет. Было тепло. Даже слишком тепло. Он долго
колебался.
   - Прохладнее! - проговорил он наконец.
   Сверху  стал  поступать  свежий,  пропитанный  запахом   хвои   воздух.
Некоторое время он лежал с открытыми глазами, наслаждаясь ароматом.
   - Без этого запаха!
   Воздух утратил запах хвои. Зря он так размечтался. Теперь это состояние
наверняка будет продолжаться до тех пор, пока все не начнет  расплываться,
рассеиваться. А если взять книжку? Он представил, как берет в руки книгу в
мягком переплете. Его раздражал бархатный голос диктора, читавшего  текст,
- он предпочитал делать это сам.  Он  вдруг  поймал  себя  на  мысли,  что
абсолютно не помнит прочитанного. Перелистал почти половину книги,  а  что
толку... В памяти осталось только  ощущение,  вызванное  прикосновением  к
мягкому переплету. Видимо - как это было не раз, - он только водил глазами
по строчкам. Он начинал читать и тут же  терял  нить  рассказа.  Проглотив
несколько страниц, он спохватывался, ловил себя на том, что переворачивает
страницы автоматически. Оцепенение? Как  муха  зимой  между  рамами  окна:
пригреет солнце - она оживет и опять замирает.  Непроизвольно  его  голова
запрокинулась назад.
   - Чуть-чуть приподнять изголовье. Хватит!
   Изголовье плавно приподнялось. Он  лежал  на  спине  и  глубоко  вдыхал
прохладный воздух, чувствуя, как мерно  поднимается  грудная  клетка.  Ему
хотелось уйти от самого себя,  он  попробовал  представить  реку:  илистый
берег, погруженные в воду осклизлые,  отмытые  от  земли  корни,  покрытые
мхом, камни на дне...
   Но ничего не помогло,  сон  не  приходил.  И  темнота  вокруг  него  не
сгущалась, он лежал опустошенный, все отчетливее ощущая время. Не  течение
времени, нет! А самое время. Когда он заметил это впервые? Два, три месяца
назад?  Он  попробовал  рассказать  самому  себе  что-нибудь.   Это   было
значительно интереснее, чем то, что он мог увидеть  на  экранах,  если  бы
того пожелал. Экраны показывали ему то, что было скрыто где-то  в  глубине
стен, записано, законсервировано в  сотнях  тысяч  копий.  То,  о  чем  он
рассказывал самому себе, не существовало - оно создавалось. Труднее  всего
было, как обычно, начало...
   Крутой, глинистый откос, на  вершине  холма  лес,  обожженный  солнцем.
Позднее лето. На камне сидит мальчик и  считает  проползающих  около  него
муравьев. Он загадал: если последний будет рыжим...
   Мальчик сидел и считал  муравьев  -  он  почти  видел  этого  мальчика,
настолько реальным был образ. Хватит, мелькнуло у него  в  голове,  теперь
усну...
   Какое-то время он находился на невидимой границе - пытался войти в сон,
который был совсем рядом, и не смог: сонливость пропала. Он снова  был  до
отвращения бодрым - а может, все-таки попробовать... В конце  концов,  чем
мне это грозит?
   Достаточно произнести одно только слово, и в поступающий сверху  воздух
вольется струйка бесцветного, ничем  не  пахнущего  газа,  который  усыпит
быстро и надежно. Безвредное, надежное средство -  он  ненавидел  его.  Он
презирал его так же, как услужливый свет, как все, что  его  окружало.  Он
чувствовал себя уставшим, глаза горели, но закрыть  их  не  было  сил,  он
должен смотреть в темноту. Если он скажет  "небо",  потолок  разойдется  и
откроется  вид  на  звездное  небо.  Он  мог  потребовать  музыки,  песен,
сказок...
   "Может, это от пресыщения? - подумал он. - Может, мне слишком  хорошо?"
Он усмехнулся, зная, что это ложь. С минуту он думал о том,  кто  оставлен
им в пустом зале, и вроде  бы  почувствовал  стыд  -  зачем  оставил  его?
Железный ящик.
   О чем он сейчас мечтает? Может, вспоминает что-нибудь. А что  он  может
вспомнить? Детство? У него же нет прошлого, просто в один прекрасный  день
он потребовался и его сделали, призвали к  жизни,  не  спросив  при  этом,
хочет он того или нет.
   "А меня разве кто-нибудь об этом спрашивал?" Это было глупо, но тем  не
менее примерно отвечало истине, по крайней мере в этой темноте.  А  может,
послушать  музыку?  Тысячи  симфоний,  сонат,  опер  в  исполнении  лучших
артистов и певцов ждали его приказа, чтобы ожить, зазвучать.
   "Чего тебе хочется? - спрашивал он у самого себя. - Когда ты  был  там,
тебе хотелось сюда. Чего ты хочешь?" Он  медленно  закрыл  глаза,  как  бы
замыкаясь в самом себе, словно захлопнул мягкую, бесшумную дверь.
   Было раннее утро, росистое, свежее, роса была  всюду:  на  листьях,  на
живой изгороди, даже на сетке забора. Может, той ночью шел дождь? Но он об
этом не подумал. Пробежал по высокой  траве  к  павильону,  чувствуя,  как
холодные капли стекают по ногам. Приподнялся на носках, ухватился за ветку
дикого винограда и начал взбираться вверх. Хвост бумажного змея, свисавший
с желоба, как бы поддразнивал его. Снизу он был едва заметен. Упругие лозы
винограда неприятно прогибались  под  его  тяжестью,  он  чувствовал,  как
рвутся корешки, впившиеся в известку, но  он  продолжал  взбираться.  Хуже
всего было  под  самым  карнизом:  надо  освободить  одну  руку  и  сильно
раскачаться - ведь уже довольно высоко.  Он  изо  всей  силы  уцепился  за
обитый толстым железом край, подтянулся и лег на крышу  в  пяти  шагах  от
змея. Потом он осторожно пополз к нему и услышал крик.
   Окна павильона  были  открыты.  Они  были  высоко  от  земли,  и  снизу
невозможно было увидеть, что в нем делается. Там находилось  двое  мужчин,
их он иногда видел из своего чердачного  окна  через  дорогу.  Они  обычно
уезжали довольно рано, если не задерживались  в  павильоне  на  всю  ночь.
Иногда и две ночи кряду у них горел свет; правда, на  окнах  были  плотные
шторы, и только сверху едва пробивалась тоненькая полоска света.
   - Не-е-е-ет! Не-е-е-ет! - исступленно кричал  кто-то  в  комнате.  Этот
голос не походил на голоса находившихся в павильоне мужчин. Один из них  -
хромой лысый старик в темных очках, левая часть его лица казалась высохшей
- говорил почти шепотом; второй, крупный, с огромным лбом,  был  моложе  и
тоже в темных очках. Он иногда не доезжал до павильона, выходил раньше  на
пригорке и покупал малину у садовника.
   Крик оборвался. Он хотел было ползти дальше, но тут  снова  послышались
голоса. Мужчины с кем-то разговаривали. Но в комнате никого, кроме них, не
было.
   Он распростер руки, прижался насколько возможно  к  черепице,  нагретой
солнцем, чувствуя телом ее тепло, и выглянул. Из-за узорных листьев дикого
винограда ему удалось увидеть лишь открытые окна.  Слов  разобрать  он  не
мог.  Разговор  продолжался.  Мужчины   попеременно   кого-то   о   чем-то
спрашивали, а тот, чье присутствие он не мог обнаружить, немного заикаясь,
отвечал.
   Он протянул руку к змею, зацепившемуся за водосточный  желоб.  И  опять
раздался страшный крик.
   Что-то тихо треснуло, и наступила  тишина.  Внизу,  в  павильоне,  было
какое-то движение - шум шагов, потом  опять  послышался  негромкий  треск,
будто чиркнули спичкой. И снова тишина. И голос новый, более  низкий,  чем
тот, который он только что слышал.
   - А-а-о, - тянул басом. - Где... я... что...  это?  -  медленно  падали
слова.
   Он лежал на крыше, затаив дыхание.
   - Ты в лаборатории, - сказал  мужчина,  тот,  что  помоложе.  Его  было
отчетливо слышно, словно он стоял у самого окна.
   - Ты нас узнаешь? Ты был тут когда-нибудь?
   - Лабо... лабо... не б-б-был... не-е-т. Это что? Почему... я здесь?
   - Плохо. Выключай, - проговорил старик.
   - Не-е-т! Не-е-т! - раздался страшный крик.
   Что-то треснуло, и воцарилась тишина.
   А потом опять что-то  тихонько  шуршало,  щелкало,  словно  переключали
контакты, и снова раздался голос. И так повторялось... Сколько времени  он
лежал? Полчаса? Час? Тень от печной трубы неспешно приближалась к нему,  а
внизу раздавался каждый  раз  новый  голос.  Мужчины  спрашивали  -  голос
отвечал. Потом один из них говорил: "Выключай!"  Или  ничего  не  говорил,
только подходил к чему-то - слышны были шаги, - и  тот,  кому  принадлежал
голос, начинал кричать. Неужели этот крик  никто  не  слышал?  Его  должны
услышать и на дороге, несмотря на то, что участок довольно большой. Почему
же никто не приходил, не спрашивал в чем дело?
   Потом на какое-то время все стихло. Он сбросил бумажного змея с  другой
стороны крыши, чтобы никто не заметил,  а  сам  спустился  по  водосточной
трубе и убежал. Змей был разорван, лопнула рама. Не стоило  трудиться.  До
самого вечера он раздумывал, у кого бы спросить о том,  что  слышал.  Дома
спросить боялся, чего доброго, еще попадет:  ему  запретили  лазить  через
забор. Он спросил у Алека: тот знал все. И не ошибся. Сначала Алек высмеял
его, но это так, для порядка.  Алек  всегда  такой.  Нет,  там  никого  не
мучают. Разве он не видел, что написано  на  вывеске,  которая  висит  над
входом?
   Нет, он не видел.
   - Это Институт синтеза личности. Они там, понимаешь, собирают из разных
аппаратов, у них есть такие аппараты, ну вот они  и  собирают  эти,  ну...
личности. Потом пробуют.
   - Что это за личности? Люди?
   - Что ты! Какие люди. Кроме этих двоих,  там  никого  нет.  Это  такое,
электрическое,  ну  машины  такие.  Они  их   собирают,   пробуют   разные
соединения, испытывают.  Включат,  посмотрят,  что  получилось,  выключат,
что-нибудь еще соединят, думают как и что...
   - И что?
   - И ничего.
   - А для чего они это делают?
   - Им нужно.
   - Зачем?
   - Отстань. Пошли к пруду.
   - А почему те так кричат?
   - Не хотят, чтобы их выключали.
   - А что с ними делается, когда их выключают?
   - Перестают существовать.
   - Совсем? Навсегда?  Как  Барс?  (Это  у  него  была  собака,  ее  змея
укусила.)
   - Ага, совсем, отвяжись. Пошли на пруд. Где леска?
   - Подожди. А им что, больно?
   - Да отвяжись ты. Не больно. Пошли.
   Он ничего не понял и никому об этом не рассказывал.  Дома  тоже  боялся
заикнуться. Ему очень хотелось еще раз побывать по ту сторону забора -  по
ночам, лежа в кровати, он смотрел на светящиеся полоски  в  окнах.  Но  он
ничего не слышал. Окна были плотно закрыты - кажется,  днем  стояла  жара.
Потом кончилось лето, он пошел в школу. Потом поехал с родителями к морю и
вскоре совсем забыл обо всем  этом.  Его  уже  не  разбирало  любопытство.
Только много лет спустя он понял, что там делалось - ничего  необычайного.
Существуют лаборатории, в десять раз большие, чем эта. Он  даже  и  думать
забыл о том случае. Но крик остался в памяти.
   Теперь ему стало совершенно ясно, что он не уснет.  Он  оттягивал  этот
момент, не потому что  собирался  бороться,  а  скорее  чтобы  насладиться
собственной беспомощностью.
   - Я хочу спать, - сказал он. Он уже ничего не чувствовал.
   Ничего не изменилось, но он знал - тело его  напряглось  в  протесте  -
бесполезном потому, что перед глазами уже  плавали  огоньки,  все  куда-то
проваливалось - он исчез.



   3

   - Почему меня не послали сюда в состоянии анабиоза?
   - Потому что необходимо было провести опыт с нормальным человеком.
   - Будем надеяться, что я останусь нормальным.
   - Ты об этом  слишком  много  говоришь.  Ты  же  знаешь,  тебе  это  не
угрожает.
   - Знаю, мне об этом говорили. Испытания и исследования. Ну ладно. А  ты
не огорчен тем, что не можешь есть? У тебя довольно убогий набор ощущений.
   - Надеюсь, ты имеешь в виду не только проблему питания?
   - Н-н-ет! Я вовсе не хотел тебя обидеть.
   Раздались глуховатые, булькающие звуки. Он знал, что это означает смех.
   - Не беспокойся. Мне не так уж и плохо.
   - Почему все-таки не посылают двоих?
   - А потому, что если они будут долго  вместе,  то  еще,  чего  доброго,
перессорятся.
   - Да, ты прав. Но сейчас мне хочется поговорить о другом. У нас с тобой
на сегодня что-то было приготовлено для разговора, а-а-а,  вспомнил:  твои
мечты. Но сначала ты мне  скажи:  ты  вообще  что-нибудь  чувствуешь?  Ну,
какие-либо  эмоции  -  о  скуке,  я,  кажется,  тебя   уже   спрашивал   -
привязанность, антипатию, страх?..
   - Страх, да...
   - Вот как! Страх... Перед чем?
   - Боюсь, что меня выключат.
   - Ты называешь это "выключением"? Но только ли это?..
   -  У  меня  нет  полного  самосознания:  это  значит,  что  я  не  могу
перечислить и предусмотреть всех положений, при которых у  меня  возникает
чувство боязни.  Принцип  моей  работы  отличается  от  того,  на  котором
работают вычислительные машины.
   - Я знаю. Если бы ты мог все предвидеть, что было  бы...  бр-р!  Ну,  а
симпатии, антипатии? Я не имею в виду конкретных случаев.
   - Это, несомненно, делает тебе честь. Я  вижу,  ты  еще  хочешь  что-то
спросить, и догадываюсь, о чем. О любви? Я угадал?
   - Да.
   - Нет.
   - Нет?
   - Дело в том, что, насколько  я  себя  помню  и  знаю,  у  меня  ничего
подобного не было. У меня нет желез внутренней секреции, ты же знаешь.
   - Дело не только в железах.
   - Рассказы о любви, похождения,  всевозможные  любовные  истории,  если
хочешь знать, доставляют мне эстетическое удовольствие, такое  же,  как  и
тебе. Чувство красоты - это вопрос, относящийся к области топологии сети и
распределения в ней полей потенциалов, вопрос о  количестве  избирательных
контуров.
   - Ну, перестань!
   - Извини меня. Ведь я абстракция,  душа,  оторванная  от  тела,  чистая
сублимация духа; поэтому мне не чужды поэзия, лирика, музыка. Любовь - это
нечто большее. Мне это не дано. Ее никто  не  предусмотрел.  Тут,  видимо,
дело обстоит так же, как с цветом твоих волос  и  глаз.  Просто  результат
целого ряда процессов.
   - Ну, а теперь я могу тебя спросить: о чем ты мечтаешь?
   - Пока нет.
   - Почему?
   - Мне бы хотелось, чтобы вначале на этот вопрос ответил ты.
   - Я? Я ведь тебе уже говорил: о доме на перевале, о внутренностях...
   - Их ты называешь мечтами?
   - Ну, хорошо. Внутренности зачеркнем, оставлю только дом.
   - А не кажется тебе, что этого маловато? Мне хочется знать,  о  чем  ты
действительно мечтаешь?
   - Вот привязался!
   - А ты?
   - Ха-ха, да ты довольно быстро соображаешь. Дураки среди  вас,  видимо,
перевелись, не правда ли?
   - Совсем нет! Даже слабоумные  встречаются.  Считают  и  считают,  пока
замыкание в цепи не остановит их...
   - Но ведь счетные машины ничего не ощущают и не чувствуют, ни о чем  не
думают. С  одинаковым  правом  можно  назвать  кретином  автомат-регулятор
ионной установки.
   - Есть разница, я тебя уверяю.
   - Ты действительно знаешь об этом нечто конкретное?
   - Я бы сказал несколько осторожнее - догадываюсь. Но мне  кажется,  что
ты собираешься покинуть меня. Это по меньшей мере немилосердно. О  чем  же
ты мечтаешь?
   - В твоем обществе - ни о чем.
   - Что это значит?
   - Это значит, что я должен быть один.
   - Перед сном?
   - И перед сном также. Но ты об этом не можешь знать, у тебя нет опыта.
   - Да, это... теоретические знания. Ну, а когда ты один - тогда о чем?
   - Зачем тебе это?
   - Таковы правила игры.
   - О щенках, ужасно забавных и веселых, как они тычутся мокрым  носом  в
руку. О том, как пускать кораблики по воде. О буре. О скорлупе каштанов. О
том, как можно заблудиться в горах. О том, как можно бесцельно бродить  по
улицам, засунув руки в карманы. Даже о мухах, которые не дают уснуть летом
после обеда. Ну, теперь ты удовлетворен?
   - Нет.
   - Почему?
   - А где люди?
   - О них я не думаю.
   - Это правда?
   - Если не веришь, можешь обследовать мой психогальванический рефлекс.
   - Прошу тебя, не говори так. Наверное, они тебе снятся, а?
   - Сны - это уже не мечты. Сновидения  от  меня  не  зависят,  я  их  не
выбираю по своему усмотрению, понятно? Мечты - это мечты, и ничего больше.
   - Я не думал, что это может тебя рассердить.
   - Почему ты говоришь, как особа мужского пола?
   - Не понимаю.
   - Я имею в виду грамматические окончания. Ты же не различаешь пола.
   - А ты хочешь, чтобы я говорил, как особа женского пола?
   - Нет. Я просто так спросил.
   - Так мне удобнее.
   - Как это - удобнее?
   - Это уже предопределено в первоначальных расчетах. Я  обладаю  мужской
психикой.  Или,  если  хочешь,  мужским  абстрактным  мышлением.  В  схеме
существуют некоторые различия - у полов.
   - Я об этом не знал. Ну, а теперь ты мне все-таки  скажешь,  о  чем  ты
мечтаешь?
   - О музыке. Во мне звучат мелодии,  которых  я  никогда  не  слыхал.  О
больших скоростях. О вращении, о силах, под действием которых все  гибнет,
остается лишь сознание.
   - Сознание гибели?
   - Да. А когда я остаюсь один...
   - Что? Ты один?..
   - Да, один... И вот тогда я мечтаю вырасти.
   - Что ты имеешь в виду?
   - Мне хочется внутренне стать  более  совершенным,  приобрести  большую
ясность и остроту мышления. Мне хочется  охватить  больше  проблем,  иметь
большую силу и найти любое решение,  даже  то,  которое  не  существует...
Хочешь, чтобы я продолжал?
   - Да, продолжай.
   - Я  мечтаю  почувствовать  усталость.  Хочу  слышать  свое  дыхание  и
чувствовать свой пульс. Хочу иметь возможность лечь, встать на  колени.  Я
знаю теорию всего этого, а представить себе не могу, но  это  должно  быть
прекрасно, особенно, особенно если это делает зрелый человек и -  впервые.
Я хочу закрыть глаза и чувствовать прикосновение к лицу женщины, к ее шее,
ощущать ее ресницами, веками и потом заплакать.
   - Что? Что? Ты же говорил, что не можешь любить, потому что у тебя  нет
желез, ты же сам это говорил!
   - Да, говорил. Это все правда.
   - Так как же...
   - Ты же спрашивал меня, о чем я мечтаю, а не что я могу.
   - Да, это так...
   - Почему ты побледнел?
   - Я не хотел. Извини меня. Я не знал. Это... страшно.
   - Ты полагаешь, что лучше не мечтать?
   - Если осуществление мечты невозможно...
   - Будь  осторожен  с  экстраполяцией.  Мои  мечты  не  основываются  на
воспоминаниях или опыте, таковых у меня  нет.  Ты  смотришь  на  это  так,
словно перед тобой человек, которому взрывом оторвало  ноги.  У  меня  ног
никогда не было. Это большая разница.
   - Ты еще и успокаиваешь меня! Но ведь это больно... Возможно, ты  прав.
Это, пожалуй, всего-навсего... любопытство, а? Может, так оно и есть?
   - Мои мечты?
   - Да, твои мечты.
   - Можно назвать и так. Почему ты замолчал? Ага, я начинаю догадываться.
Кажется, ты опять думаешь о... чувствах, да?
   - Точнее, о состояниях. Счастье - несчастье. Это тебе не чуждо? Не  так
ли?
   - Ты прав. Конструкторы создали нечто  большее,  чем  то,  что  было  в
чертежах.
   - Да. Но мои родители... они знали еще меньше. Прошу тебя,  скажи  мне,
это мой последний вопрос на сегодня: как ты все это выдерживаешь?
   В ответ он услышал тихое позванивание.
   - Смеешься? Надо мной?
   - Ты переоцениваешь сходство или недооцениваешь различия.  Что  же  мне
остается делать? Ты что-нибудь слышал о попытках самоубийств?
   - Нет.
   - Это, вероятно, требует кое-каких  конструктивных  усовершенствований.
Может, со временем их введут. Я, по всей видимости, какое-то промежуточное
звено на пути к более совершенным конструкциям.
   - Как и я. В противном случае чего бы я тут с тобой сидел?
   Они замолчали.
   - Ты позавтракал?
   - Да, спасибо. Выпил,  кажется,  какао.  Ты  так  заботлив.  А  я  могу
проявить заботу о тебе?
   - В какой-то мере. У меня потребности небольшие, ты  это  знаешь.  Тебе
нужны какие-нибудь сведения?
   - Да. Каков градиент прироста скорости?
   - Нормальный.
   - На завтра у нас запланировано значительное увеличение ускорения?
   - Да.
   - Какова насыщенность окружающего нас вакуума?
   - В пределах нормы. Нет  ни  частиц,  ни  метеоров,  ничего.  Небольшое
количество ионов кальция, видимо, это старый след  экстрасолярной  кометы.
Мы пересекли его четверть часа назад.
   - Почему ты мне не сказал?
   - Мы с тобой вели такую интересную беседу о  мечтах...  Кроме  того,  в
этом ничего особенного нет.
   - Да, пожалуй, и так, но я бы хотел... Я пойду в рубку.
   - Хорошо. А тебе... не было скучно... со мной?
   - Нет.
   - Нет?
   Они умолкли.
   - Благодарю тебя.



   4

   Когда ракета стояла на земле, она была большой. Тень  ее  -  широкая  и
длинная - напоминала взлетную  полосу.  Тупой  нос  ракеты,  утолщенный  в
поперечнике, черным силуэтом вырисовывался на фоне неба  и  был  похож  на
молот. Снаружи она и сейчас  выглядела  большой.  Он  помнил  ее  огромный
хребет с двумя килями. Перед полетом он ради любопытства  немного  постоял
на нем. А вот внутри за время путешествия  становилось  как  бы  теснее  и
теснее. Может, потому, что здесь не  было  ничего  лишнего,  бесполезного.
Никаких ненужных  закоулков,  запутанных  переходов,  крутых  поворотов  -
строгая, прекрасная в своей простоте геометрия. Плавные  линии  потолочных
перекрытий в коридорах. Шеренги боковых проходов к помещениям,  каждое  из
которых имело свое назначение. Нежные тона пластмассы,  мебель  обтекаемой
формы, как  бы  являющаяся  частью  стены  или  пола.  Удобно  размещенные
источники света: для работы, для  чтения,  экраны,  гаснущие  по  приказу,
самооткрывающиеся двери.  Механических  рук,  выдвигавшихся  из  притолоки
двери, чтобы погладить его по голове, к счастью, не было.  Он  подумал  об
этом без улыбки.
   В рабочем кабинете огромный стол был завален картами, листами блестящей
кальки, над столом навис гибкий держатель с точечной  лампой,  управляемой
голосом; возле стола  -  стульчик,  чтобы  работать,  стоя  на  коленях  и
опираясь локтями о стол, и еще один стул чуть ниже,  тут  же  нечто  вроде
козетки  с  профилированным  сиденьем,  удобно  облегающим  бедра.  Слегка
наклоненная крышка стола по форме напоминала палитру - асимметричность  ее
линий оживляла пространственную композицию комнаты. Вокруг за  стеклянными
стенами пышно цвели тропические цветы, он не знал, правда,  существуют  ли
эти цветы или это имитация - во всяком  случае,  стекло  было  небьющееся.
Цветы росли, у некоторых из них на ночь закрывались  чашечки  (сумерки  он
мог по своему желанию приблизить  или  отодвинуть,  плавно  меняя  оттенки
синеватой гаммы цветов). Ноги его тонули в  зеленом,  напоминающем  траву,
пушистом резиновом ковре.
   - Циркули, арифмометр и это... курвиметр! -  произнес  он,  опершись  о
край  стола.  Потом  сел.  Требуемые  предметы  появились   откуда-то   из
раскрывшейся на мгновение середины стола. Ирисовая диафрагма. Он  подумал,
что, если в это отверстие сунуть что-нибудь твердое, оно  не  закроется  -
откажет механизм. Нет, этого не могло случиться: он однажды вложил в  щель
руку,   и   диафрагма   не   закрылась.   Видимо,   на   ее   краях   были
электросигнализаторы на случай подобных явлений. А если диафрагму разбить,
например, молотком?
   Он лег грудью на стол, и крышка услужливо наклонилась. Раскрыл циркуль,
нашел на карте звездного неба - бледно-голубой, как земные моря, - длинную
черную линию. Воткнул ножку  циркуля,  поставил  курвиметр  на  траекторию
ракеты нелегка потянул; маленький, как ручные часы, механизм застрекотал и
покатился по линии. Правда, он мог всего этого и не делать.  И  здесь  его
могли выручить автоматы, но ему было предусмотрительно оставлено несколько
таких работ - не из любви к нему, конечно.
   Он работал внимательно. Не поднимая головы, задал  несколько  вопросов,
касающихся галактических координат. Над ним висел звездный глобус, готовый
по приказу  вспыхнуть  изнутри  приятным  светом;  потолок,  разрисованный
изумрудными, кремовыми и апельсинно-желтыми многоугольниками,  менял  свой
узор  по  велению  человеческого  голоса.  Но  это  давно  перестало   его
интересовать. Спокойный голос продиктовал  ему  данные  о  местонахождении
ракеты. Он записал цифры, чтобы потом проверить их в рубке  управления,  и
продолжил кривую пути, пройденного ракетой за сутки,  прикинул  расстояние
до ближайших звезд, расставив пальцы так, словно собирался  взять  аккорд.
Четыре световых года, пять и  семь  десятых  года,  восемь  и  три  сотых.
Наиболее отдаленная звезда имела свою планетную систему. Он засмотрелся на
черную точку, которой была обозначена на карте эта звезда. Ракета не  была
приспособлена для посадки на других планетах, но могла к ним приближаться.
А если в рубке изменить систему соединений в автоматах и взять курс на эту
звезду?..
   Чтобы до нее добраться, понадобится не  менее  десяти  лет,  не  считая
времени на торможение. Этим подсчетом он занимался уже не впервые. Его  не
интересовала ни сама звезда,  ни  ее  планеты.  Просто  хотелось  нарушить
график полета, поломать весь план. Он откинулся в кресло.
   - Музыки, но без скрипки, лучше фортепьяно. Можно Шопена, но  негромко,
- произнес он.
   Раздались аккорды. Он не  слушал  музыку,  рассматривая  карту.  Белыми
точками бежал по карте пунктир, вычерчивая гигантскую петлю  -  дальнейший
путь ракеты. Вся она не умещалась на этих листах.  Он  знал,  что  в  один
прекрасный день черный след добежит до края  звездного  моря  и,  войдя  в
комнату, он найдет на столе новый квадрат  карты.  Всего  их  должно  быть
сорок семь. Тот, на котором он  сейчас  прокладывал  маршрут,  -  двадцать
первый.
   - Довольно, - прошептал он едва слышно. Музыка продолжалась. - Тихо!  -
крикнул он.
   Аккорд, оборвавшись,  растаял  в  воздухе.  Он  попробовал  просвистеть
только что услышанное, но не получилось, он  фальшивил:  у  него  не  было
слуха. "Надо было найти более музыкального парня, - подумал он, - а может,
и я еще научусь петь, время у меня есть". Он встал  из-за  стола,  щелчком
сбил циркули.  Один,  скользнув  по  кальке  с  глухим  стуком,  впился  в
подлокотник кресла и задрожал.
   Он направился к двери. Циркули сами попадут в отведенное для них место.
"Придумали бы хоть какие-нибудь сюрпризы,  неожиданности,  -  мелькнуло  в
сознании, - чтобы можно  было  не  найти  нужный  предмет  и  из-за  этого
разъяриться. Или заблудиться?" Он хотел, чтобы помещения  меняли  форму  и
место, чтобы автоматы мешали, лезли под ноги, давали  неверные  показания,
обманывали. "Один может лгать, - неожиданно пришло ему в голову, - но  как
его заставить это делать? Да и к чему?"
   Дверь при его приближении открылась. Он крепко  ухватился  за  створку,
придержал, потом ухватился за  ручку,  подтянулся  на  руках  и  дал  себя
прижать  к  стене.  Механизм  задрожал,  будто  обеспокоенный  создавшимся
положением, которое не было  предусмотрено  программой,  -  он  ловил  эти
признаки замешательства  автомата  с  тайным  удовлетворением.  Он  напряг
мускулы. Створка двери отошла на несколько сантиметров назад, как бы желая
захлопнуться, но потом остановилась. Ждать было нечего. Он соскочил на пол
и, насвистывая, пошел по коридору.
   В нишах были установлены размалеванные автоматы для ручных  игр.  Когда
их монтировали, идея эта казалась ему отличной. Но уже через  два-три  дня
заметил,  что  принуждает  себя   играть.   И   он   совершенно   перестал
интересоваться автоматами. А они сверкали, манили, и на  них  не  было  ни
пылинки, хотя он не притрагивался к ним уже несколько  месяцев.  Рукоятки,
зажимы - все блестело. Фигурки зверей и людей  были  такие  же  пестрые  и
яркие, как и в первый день. Хоть бы что-нибудь в них заржавело,  отказало,
покрылось пылью, потускнело, может, ему было бы легче. Он бы тогда  ощутил
время, почувствовал его губительное дыхание. Щенок превратился бы  уже  во
взрослую собаку, котенок - в кошку, грудной ребенок научился бы говорить.
   - Мне надо было стать нянькой, - громко произнес он, так как знал,  что
ни одно из невидимых электроушей, размещенных в коридоре, его  не  поймет.
Коридор плавно сворачивал. Гимнастический зал. Библиотека. Запасной  пульт
управления. Он,  не  останавливаясь,  проходил  мимо  матовых  дверей,  не
хотелось думать, куда идет, хотелось идти в никуда. Регенераторная.
   Единственное место, откуда  доносились  звуки.  Кругом  стояла  тишина.
Какие усилия прилагали конструкторы для  полной  изоляции  помещения,  где
находились регенераторы, как они бились над тем, чтобы  ни  один  звук  не
просочился наружу. Изоляционные материалы, пенопласт, магнитные подшипники
в корпусах  двигателей,  крепления  трубопроводов  из  пористой  резины  и
пластмассы. К счастью, инженерам не повезло, им не удалось  заглушить  все
звуки. Закрыв глаза, он слушал тихий монотонный шум, который не подчинялся
ничьему приказу, который, как ветер на земле, не зависел от воли человека.
Регенераторная.  Грязная  вода,  мыльная  пена,   отходы,   моча,   пустые
консервные  банки,  разбитое  стекло,  бумага  -  все  попадало  сюда   по
всасывающим трубам и устремлялось к микрореактору. Разложение на свободные
элементы. Многоступенчатая система охлаждения. Кристаллизация.  Разделение
изотопов, сублимация. Крекинг-дистилляция. В отдельном  отсеке  -  колонна
поблескивающих медью синтезаторов, медный  лес,  отливающий  багрянцем,  -
единственное  место  на  корабле,  где  был  допущен  красный  цвет:  цвет
депрессии  и  мании.  Углеводороды,  аминокислоты,  целлюлоза,   углеводы,
последовательный синтез все более и более высокого порядка,  и  наконец  в
сосуды,  расположенные  ниже,  поступает  холодная  прозрачная   вода,   в
вертикальные трубки ссыпается  сахарный  песок,  оседает  легкая  сахарная
пудра,  в  баллонах  пенится  белковый   раствор.   Потом   все   вещества
витаминизируются,  охлаждаются  или  подогреваются,   в   зависимости   от
потребности  насыщаются  ароматическими  маслами,   кофеином,   различными
приправами, придающими вкусовые качества, и возвращаются  к  нему  в  виде
пищи и напитков.
   Сто раз на Земле ему объясняли, что все это не имеет  ничего  общего  с
отходами, так же как хлеб, выпеченный из муки, которую дало  зерно,  имеет
мало общего с  навозом,  удобрившим  почву,  из  которой  оно  выросло.  И
наконец, чтобы его окончательно успокоить, ему говорили, что большая часть
продуктов будет синтезирована из космоса. Правда, космическая  материя  не
улавливалась специально для него,  она  служила  топливом  для  двигателей
ракеты. В течение четырех лет, ракета должна была достичь скорости света и
затем погасить скорость до нуля, то есть должна была  превратить  в  ничто
массу,  значительно  превышающую  собственную  массу  ракеты.  Чтобы  этот
парадокс стал  реальностью,  на  носу  ракеты  был  установлен  "молот"  -
электромагнитный поглотитель, который, как широко открытая  пасть,  глотал
разреженную атмосферу космоса -  атомы  водорода,  кальция,  кислорода,  -
засасывая ее в радиусе сотен километров. До тех пор пока  скорость  ракеты
не превышала половины скорости света, дефицит  массы  ракеты  возрастал  -
ионные двигатели  сжигали  больше  топлива,  чем  его  успевал  доставлять
"молот". Но за этим порогом все изменяется. Ракета,  мчащаяся  в  космосе,
как бы пробивает в пространстве туннель, выхватывая из  вакуума  одиночные
пляшущие в нем атомы, энергией чудовищной своей скорости спрессовывая их и
насыщая ими свои двигатели.
   Все это было правдой. Он знал об этом. Сейчас он стоял, прислушиваясь к
мерному  шуму,  проникавшему  из-за  стены.  И  вот,  помимо   его   воли,
воображение живо нарисовало ему картину, виденную много лет назад.
   Экспериментальный снаряд номер шесть. Тупой сигарообразный  корпус  без
рулей, без "молота", сильно обгоревший за время  полета  -  с  поверхности
ракеты можно было снимать  целыми  кусками  хрупкую,  крошащуюся  в  руках
пористую пленку нагара. Ракета вернулась на Землю в назначенное время и  в
предусмотренное место, опоздание составило сто шестнадцать минут, а ошибка
при посадке - тысяча сто километров. Такой точности никто даже не ожидал.
   Экипаж не открывал люков, такая вещь могла случиться.  После  того  как
был удален  нагар,  механические  руки  начали  отвертывать  крышку  люка.
Стальная плита со скрежетом и лязгом нехотя приоткрылась и остановилась. В
щель, образовавшуюся между крышкой и корпусом, со свистом  начал  выходить
воздух; в ракете было избыточное давление. Люди, стоявшие на платформе под
люком, отскочили, едва не задохнувшись.  Зловонный  смрад  ударил  в  нос.
Крышка люка откинулась и повисла, напоминая вывихнутую челюсть.  В  ракету
можно было войти, но только в кислородных масках. Во всех помещениях  и  в
коридорах горел свет, электрооборудование работало исправно. В масках люди
чувствовали себя увереннее: стекло отделяло их  от  окружающего.  Тела,  а
точнее, то, что осталось от  тел,  нашли  в  самом  отдаленном  помещении.
Автоматы зарегистрировали: через полтора года после старта  атомный  котел
регенератора перегрелся. Система автоматического  отключения  сработала  с
опозданием.  Оболочка  котла  выдержала,  но   все,   что   было   внутри,
превратилось в глыбу медленно остывающего  урана.  Регенераторы  вышли  из
строя.  Два  человека  не  могли  изменить  ни  скорости,  ни  маршрута  и
продолжали полет к звездам. Так продолжалось  три  года.  В  рапорте  было
сказано, что люди погибли от жажды - запас воды был исчерпан  раньше,  чем
кончилась пища. Но все знали, что это неправда. Человек должен  не  только
потреблять, он должен и выделять продукты потребления. Они  отравились?  А
может, задохнулись в собственных выделениях.
   Таков был финал полета к звездам. Романтика покорения неба!
   Помощник генерального конструктора, который возражал  против  установки
резервного регенератора (он не хотел увеличивать массу ракеты - это больше
всего его беспокоило), покончил с собой. Не сразу -  через  семь  месяцев.
Никто не сделал ему ни одного  замечания,  никто  при  нем  не  предавался
воспоминаниям. Но все умолкали, когда он подходил. И по ошибке  он  принял
слишком большую дозу снотворного.
   Ракету чистили пергидролем под большим давлением,  через  два  дня  она
блестела как новая и снаружи и  изнутри.  Космонавтов  хоронили  со  всеми
почестями, и он помнит, что на похороны не пошел. Зачем ему это?  А  через
четыре года он полетел сам. Но в ракете уже была резервная регенерационная
установка! Не запасной агрегат - нет, - второй самостоятельный регенератор
такой  же  мощности,  что  и  основной;   была   установлена   специальная
катапульта, с помощью которой он мог удалять с ракеты все, что ему  мешало
в полете. Кроме того, он мог по своему желанию  в  любую  минуту  изменить
маршрут полета, вернуться на Землю. То, что произошло, повториться уже  не
могло.
   Почему же он об этом вспомнил? Мерный шум за стеной не  утихал.  Он  не
помнил, когда у него закрылись глаза. Этот звук напоминал  рокот  самолета
старой конструкции, а может, звук пилы на маленькой лесопилке,  приводимой
в движение водой, и органной песни,  которая  доносится  весной  из  улья,
просыпающегося после зимней спячки.
   Он стряхнул с себя оцепенение и быстро пошел по коридору. Он подошел  к
двери, ведущей в столовую. Сейчас полдень, можно пообедать.  Ах,  если  бы
появилось такое, что позволило бы забыть об обеде!
   Остановился перед дверью - ему не хотелось, чтобы она сама открывалась,
он  решил  позабавиться  с  ней,  и  ему  удалось  обмануть   бдительность
механизма, ввести его в  заблуждение.  Дверь  приотворялась  на  несколько
сантиметров и снова закрывалась - ее трясло, как паралитика...
   Он подумал о нем: что он там делал, внутри  себя,  в  безмолвии,  один,
неподвижный?
   Он прижался плотнее к стене и начал осторожно продвигаться  вдоль  нее,
чувствуя, как под давлением его тела гнется мягкая, натянутая,  как  кожа,
поверхность. Так ему удалось обмануть дверь: она не  открылась.  Затем  он
вытянул руку, стараясь, чтобы рука не попала под луч  фотоэлемента,  -  он
знал, где под облицовкой стены скрыт невидимый глаз. Приоткрыл дверь ровно
настолько, чтобы можно было заглянуть внутрь.  Он  увидал  пустое  кресло,
отодвинутое им самим от экрана,  который  едва  мерцал  в  черной  пустоте
комнаты, угол пульта управления, часть стены - но ящик  не  смог  увидеть.
Его  охватило  чувство  глубокого  разочарования.  Напрягши  внимание   до
предела, он наклонился, плотно прижавшись к притолоке, приоткрыл дверь еще
на сантиметр и увидел его.
   Инженеры,  конструкторы,  специалисты  по   моделированию   и   синтезу
механических форм, философы и  кибернетики  -  все  встали  в  тупик:  как
оформить внешне эти мыслящие машины. Все,  что  они  предлагали  -  новое,
принципиальное, смелое, - отдавало чем-то сверхъестественным. Какие только
формы не  были  использованы!  Угловатая  голова,  веретенообразный  торс,
обтекаемая стеклянная глыба с вмонтированной  внутрь  аппаратурой,  темное
выпуклое подобие лица с выступающими микрофонами и динамиком  -  все  было
неестественным, возбуждало в человеке  неприязнь  и  отвращение.  В  конце
концов ото всех надуманно-вычурных форм отказались.
   От  пола  до  потолка  возвышалась  стойка  с   закругленными   углами,
облицованная пластмассой цвета слоновой кости.  Микрофон,  укрепленный  на
гибком шланге, напоминал щупальце, на передней панели было две пары широко
расставленных "глаз", но сейчас они не  могли  его  видеть,  он  стоял  за
дверью. Глаза были яркие, зеленые, в темноте они светились еще  ярче,  как
бы расширяясь, - единственное движение, которое  был  способен  произвести
этот железный ящик. В нем не было ничего лишнего - обычный аппарат.
   Что он мог еще получить от этого  подглядывания?  Ток,  проходивший  по
обмоткам, по сложной системе  кристаллических  ячеек,  заменявших  нервные
синапсы, ничем себя не проявлял. Так чего ж он ждет? Чуда?
   Он услышал звук, похожий на тот, который издает человек, когда  зевает.
И снова воцарилась тишина. А потом короткая,  учащающаяся  к  концу  серия
модулированных звуков.
   Ящик смеялся...
   Смеялся?
   Нет, смех звучит иначе. Опять воцарилась  тишина.  Он  ждал.  Проходили
минуты, напряженные мускулы болели, поза была неудобной, он боялся, что не
выдержит и вот-вот  отпустит  дверь,  которая  с  шумом  захлопнется...  И
все-таки ждал.
   Но он так ничего и не дождался. На цыпочках, пятясь, прошел в спальню -
днем он почти никогда туда не заходил. Теперь  хотелось  остаться  одному.
Надо было это обдумать.  Что?  Серия  звуков,  продолжавшаяся  четыре-пять
секунд? Они назойливо звучали в ушах, он мысленно  повторял  каждый  звук,
анализировал,  пробовал  понять.  Когда  он  очнулся,  стрелки  на   часах
образовали перевернутый прямой угол. Половина четвертого. Надо  что-нибудь
съесть и пойти спросить его. Просто спросить, что это значит?
   Когда он входил в столовую, он понял, что не спросит об этом никогда.



   5

   - Твое самое первое воспоминание?
   - Детское, да?
   - Нет, правда, скажи!
   - Этого я не могу тебе сказать.
   - Опять ты напускаешь на себя таинственность?
   - Нет. Еще до того как меня наполнили лексикой, вбили в  меня  словари,
грамматики, целые библиотеки, я уже функционировал. Содержания во  мне  не
было, и я не  был  "очеловечен",  но  со  мной  проводили  испытания:  так
называемое холостое электрическое испытание. К этому периоду относятся мои
первые воспоминания, но это нельзя выразить словами.
   - Ты что-нибудь чувствовал?
   - Да.
   - Слышал? Видел?
   - Конечно. Но это не укладывается в обычные категории. Это было  что-то
вроде переливания из пустого в порожнее, но необычайно красивое  и  весьма
разнообразное.  Иногда   я   мысленно   стараюсь   возвратиться   к   этим
воспоминаниям. Это очень трудно, особенно теперь. Я чувствовал тогда  себя
огромным, сейчас этого чувства нет.  Одна  какая-нибудь  пустяковая  тема,
один импульс заполняли меня всего, расходились по  мне  и  возвращались  в
бесконечных вариациях, я мог делать с ними все что хотел. Я охотно бы тебе
это объяснил, если бы мог. Ты видел, как в летний день  над  водой  кружат
стрекозы?
   - Видел. Но ведь ты-то этого не мог видеть?
   - Это неважно, мне достаточно анализа их полета. Нечто похожее  было  и
со мной, если это состояние можно вообще с чем-нибудь сравнить.
   - А потом?
   - Создавал меня, то есть мою личность, целый коллектив. Лучше всех  мне
запомнилась одна  женщина,  ассистентка  первого  семантика.  Ее  звали...
Лидией.
   - Лидия, die per omnes... [называемая всеми (лат.)]
   - Да.
   - А почему именно она оставила след в твоей памяти?
   - Не знаю, может, потому, что это  была  единственная  женщина.  Я  был
одним из первых ее "воспитанников". А может, даже  и  первым.  Она  иногда
делилась со мной своими горестями.
   - А ты, ты в то время был уже таким, как сейчас?
   - Нет. Я еще был убог и слаб  умом,  я  был  очень  наивен.  Нередко  я
попадал в смешные положения.
   - А именно?
   - Я, например, не знал, кем я являюсь, кто я такой.  Долгое  время  мне
казалось, что я один из вас.
   - Неужели это так? Невозможно!
   - Да, но это так. Ведь ты не сразу понял, что создан из плоти и  крови,
что у тебя есть кости, мускулы, нервы, желудок, кровеносные сосуды. Я ведь
также не чувствую, из чего состою. Знания эти приходят извне,  с  ними  не
рождаются, они не подсознательны. Я думал, сопоставлял,  говорил,  слышал,
видел, а поскольку меня окружали только люди и никого, кроме них, не было,
вывод о том, что и я человек, напрашивался сам собой. Ведь это логично, не
так ли?
   - Да, но... Пожалуй, ты прав. Я просто об этом не думал, именно так.
   - Ты можешь видеть меня только снаружи, а я могу себя увидеть только  в
зеркале. Когда я себя увидел первый раз...
   - Что было? Ты к этому времени уже знал, кто ты?
   - Да. Знал. И несмотря на это...
   - Несмотря на это?..
   - Я не хочу говорить на эту тему.
   - Может, скажешь потом?
   - Быть может...
   - Послушай, а та женщина - как она выглядела?
   - Тебе хочется узнать, была ли она... красива?
   - Не только это, но... и это тоже интересно.
   - Это дело... вкуса, чувства красоты, перед которой преклоняются!
   - У нас с тобой, по-моему, вкусы совпадают?
   - Всякая ли женщина нравится всем мужчинам?
   - Знаешь что, этот  академический  спор  отложим  на  потом.  Она  тебе
нравилась?
   Послышалось бульканье. Смех. Он отчетливо  уловил  разницу  между  этим
звуком и тем, который ему удалось подслушать.
   - Нравилась ли она мне? Это сложный вопрос. Сначала - нет. Потом - да.
   - Странно...
   - Когда во мне еще не было  "человеческого"  содержания,  у  меня  были
собственные мерила. Без слов, без понятий. Их можно,  пожалуй,  определить
как собирательные синтетические рефлексы моей  схемы  -  это  составляющая
циркулирующих  потенциалов  и  так   далее,   возникающая   под   влиянием
оптического раздражителя. Тогда эта женщина казалась мне... У меня не было
в то время точного определения, а теперь бы я определил точно: чудищем.
   - Но почему?
   - Что ты прикидываешься непонимающим?  Видимо,  тебе  хочется  услышать
признания, не так ли? Ну, хорошо.  А  скажи  мне,  разве  олень,  соловей,
гусеница согласились бы  считать  прекрасной  самую  красивую  женщину  на
земле?
   - Но ты ведь создан подобно мне - у тебя есть мозг, который мыслит, как
мой!
   - Правильно. Но скажи  мне:  тебе  нравились  полные  страсти,  отлично
сложенные, неглупые женщины, когда ты был трехлетним ребенком?
   - Ты здорово подметил! Конечно, нет.
   - Ну, вот видишь.
   - Это я говорю вообще, что нет, не  нравились,  но  если  подумать,  то
некоторые из них мне, кажется, вроде...
   - Я тебе скажу какие. Те, что внешностью напоминали ангелочков из твоих
детских книжек или были похожи на мать, на сестру...
   - Ну, может, и не совсем так, но эти разговоры нам с  тобой  ничего  не
дадут. Во всяком случае, здесь не все можно объяснить деятельностью  желез
внутренней секреции - красивая женщина может понравиться даже и кастрату.
   - Я не кастрат.
   - Прости меня, я вовсе не имел тебя в виду, когда говорил  об  этом.  Я
сказал для того, чтобы подчеркнуть тот факт, что вопрос  в  данном  случае
нельзя рассматривать только с точки зрения теории естественного отбора.
   - А я никогда этого и не утверждал.
   - Мы отклонились от темы. Итак, эта женщина, Лидия, а потом...
   - Когда меня "начинили" элементами человеческого сознания,  элементами,
реагирующими на цвет, форму, тогда она мне  понравилась.  Но  это  уже  из
тавтологии, из функции перемены значения.
   - Мне кажется, это не совсем правильно, но неважно. Ты помнишь, как она
выглядела?
   - Помню. Я помню ее всю: походку, тембр голоса.
   - И ты можешь об этом вспомнить, когда захочешь, и со всеми деталями?
   - Куда более детально, чем ты это можешь сделать. Я могу в любой момент
воспроизвести ее голос. Он сохранен во мне.
   - Ее голос?
   - Да.
   - И я... Я могу его услышать?
   - Да, конечно.
   - А сейчас можно?
   Наступила  пауза.  Через  секунду  раздался  женский   голос,   немного
глуховатый, с хрипотцой: "Я скажу тебе  больше.  Я  все  еще  жду".  Потом
что-то пискнуло, словно мяукнула кошка, и  послышалось  нечленораздельное,
воющее бормотание,  такие  звуки  издает  магнитофонная  лента,  когда  ее
перематывают на большой скорости. Потом писк и вой стихли, и тот же  самый
голос (он даже слышал паузы  в  предложениях,  когда  женщина  с  каким-то
детским придыханием останавливалась)  продолжал  говорить.  Он  слышал  ее
голос отчетливо, будто она стояла совсем рядом, в двух шагах от него.
   "Ты духовно не закабален, это  правда.  Твой  психический  спектр  лишь
сдвинут на шкале ощущений. Мы не можем произвольно вспоминать то, что нами
уже пережито. А ты можешь. Ты в этом отношении более совершенен, чем любой
из людей. Ты даже можешь гордиться этим. Мы любим  ссылаться  на  то,  что
никогда не знаем,  что  нами  управляет  -  химия  крови,  подсознательные
импульсы или рефлексы, заложенные с детства. А ты..."
   Голос исчез так же неожиданно, как  и  появился.  Наступила  тишина.  И
человек услышал слова:
   - Ты слышал?
   - Да. А почему так неожиданно все оборвалось?
   - Я же не могу произвести все стадии моего обучения,  оно  длилось  три
года.
   - А это было раньше?
   - Что "это"?
   Они умолкли.
   - Я... я ошибся, - проговорил железный ящик.
   - Слушай, а нет ли у тебя записанного голоса того первого семантика,  о
котором ты мне рассказывал?
   - Есть. Ты хочешь послушать?
   - Нет, не хочу. А ты действительно мыслишь гораздо быстрее человека?
   - Да, это правда.
   - Но ты говоришь в том же темпе, что и я.
   - Только для того, чтобы  меня  поняли.  Если  даже  за  какую-то  долю
секунды у меня уже готов ответ, я его тебе  сообщаю  постепенно...  Я  уже
привык к тому, что вы, люди, так... медлительны.
   - Мне хочется вот еще что спросить у тебя: как  ты  относишься  к  себе
подобным?
   - Интересно, почему ты меня об этом спрашиваешь?
   - А тебе это неприятно?
   Раздалось нечто похожее на легкий смех.
   - Нет, но ведь то, о чем ты спрашиваешь меня сейчас, ты мог  знать  еще
на Земле.
   - Не знаю. Ну а что ты чувствуешь, когда видишь другого... другой...
   - Ничего не чувствую.
   - Как ничего?
   - А вот так, ничего. Ты  что-нибудь  чувствуешь,  когда  встречаешь  на
улице прохожего?
   - Иногда что-то чувствую.
   - Если это женщина...
   - Чепуха.
   - Не спорю, я над этим не задумывался. Но, учитывая, что ты  находишься
здесь со мной...
   - Я не бесполое существо. Мне  всегда  был  противен  аскетизм.  Другое
дело, если это аскетизм вынужденный.
   - Согласен. Раньше даже посылали - парами.
   - А тебе известно, чем это кончилось?
   - Да, я знаю.
   - Не может быть! Ведь некоторые отчеты о полетах не публиковались.
   - Но ты их читал?
   -  Я  предпочитал  все  это  знать!  Боже!  Чего  только  не  писали  о
космических полетах  за  последние  сто  лет!  Пожалуй,  еще  никогда  так
усиленно не работала людская фантазия -  в  литературе,  искусстве,  науке
огромное  количество  людей  напрягало  все  свое   воображение,   пытаясь
предвосхитить будущее. Ты читал эти истории?
   - Некоторые  из  них.  Смесь  сентиментального  и  сверхъестественного.
Видения райских садов, нашествия с других  планет,  восстания  роботов,  и
никто не предполагал, что...
   - Что, что?! Что практически это будет выглядеть совсем не так?
   - Пожалуй, ты прав.
   - Почему же невозможно предугадать действительность?
   - Потому что никто не может быть так отважен, как она сама.
   - Тебе знакома история с ракетой номер шесть?
   - Нет. А что это за история?
   - Ничего особенного. Ты говорил - ага, вспомнил - о восстаниях роботов.
Скажи, а ты мог бы взбунтоваться?
   - Против тебя?
   - Вообще - против людей.
   - Не знаю. Пожалуй, не мог бы.
   - Почему? Ведь у тебя нет никаких предохранительных устройств  на  этот
случай? Может, потому что ты... любишь людей?
   - Да, об этих предохранительных устройствах говорится только в сказках.
И дело не в симпатии. Мне это  трудно  объяснить.  Я  даже  сам  точно  не
знаю...
   - Ну, а неточно?
   - Просто это нереально, учитывая отношения, которые установились  между
нами.
   - А именно?
   - Нас объединяет с людьми гораздо большее, чем с нам подобными.  Вот  и
все.
   - Ага! Ты мне многое открыл. Не так ли?
   - Да.
   - Слушай...
   - Ну что?
   - А эта женщина...
   - Лидия?
   - Да. Как она выглядела?
   Они умолкли.
   - Разве это не все равно?
   Опять наступило молчание.
   - Ну, вообще-то все равно. А... что с ней случилось?  Ты  давно  ее  не
видел?
   - Я ее недавно видел опять.
   - А где она - теперь?
   - Здесь.
   - Как здесь?
   - Надо понимать - в определенном смысле здесь.  Она  частично  передала
мне свою индивидуальность. Она - во мне.
   - Ага, понятно. Это метафора... лирика, так сказать.
   - Это не метафора.
   - Как тоща это понимать? Ты хочешь  сказать,  что  можешь  говорить  ее
голосом?
   - Больше того. Ее индивидуальность - это не только голос.
   Они опять умолкли.
   - Ну ладно, я согласен. Я... я просто не знал,  что...  Как  окружающая
среда?
   - Без изменений.
   - А метеоры?
   - В радиусе парсека не наблюдаются.
   - Облака космической пыли, следы комет?
   - Нет, ничего этого нет. Скорость -  ноль  целых  семьдесят  три  сотых
световой.
   - Когда мы достигнем максимума?
   - Ноль целых девяносто три сотых? Через пять месяцев и только на восемь
часов.
   - Потом начнем возвращаться на Землю?
   - Да. Если бы ты...
   - Что?
   - Нет, ничего.
   - Спокойной ночи.
   - Спокойной ночи.



   6

   Прижавшись щекой к холодной подушке, он  лежал  и  смотрел  в  темноту.
Спать не хотелось.  Он  приподнял  голову,  лег  на  спину.  Его  окружала
темнота. Неожиданно он почувствовал какое-то беспокойство. Что  случилось?
Кажется, ничего. Он подопытное животное,  на  нем  ставился  длительный  и
дорогостоящий  эксперимент.  Работа,  которую  он  выполнял,  была   очень
несложной, до примитивности простой по сравнению с той, какую  производили
автоматы. Видимо, неделю, может, две недели назад он допустил  в  расчетах
ошибку, и она росла, суммировалась и, наконец, стала настолько велика, что
он ее сегодня заметил. Если он еще раз проверит все расчеты, поднимет  все
записи и нигде не ошибется, он в конце концов докопается до источника,  ее
породившего. Но к чему это?
   У него перед глазами стояли две кривые, расходящиеся на  полмиллиметра,
не больше. Пунктирная линия - предполагаемая траектория  полета  ракеты  и
черная - фактический путь. До сих пор черная  линия  целиком  совпадала  с
пунктирной, покрывая ее на всем протяжении полета.  И  вот  теперь  черная
линия  чуть  отошла.  Полмиллиметра  -  это   сто   шестьдесят   миллионов
километров. Если это так, то...
   Нет, не может быть. Автоматы  были  правы.  Огромная  ракета  была  ими
заполнена  до   отказа.   За   работой   астродезических   машин   следили
автоматические "опекуны", они в свою очередь контролировались  центральной
вычислительной машиной, а за ней, наконец, в рулевой рубке следил  товарищ
по полету. Как о нем отозвалась та женщина? Более Совершенный,  чем  любой
из людей? Надежный. Никогда не ошибающийся. Если бы это  было  так,  линия
полета ракеты не отошла бы от пунктира. Она должна идти по кривой к Земле,
а эта выпрямлялась, уходя в бесконечность.
   "Безумие, - подумал он. - Плод собственной фантазии. Если  бы  автоматы
хотели меня обмануть, - я бы никогда этого не заметил!" Данные и  пеленги,
которыми  он  пользовался  для  своих  несложных  расчетов,  получены   от
автоматов. Он обрабатывал их с помощью автоматов  и  возвращал  автоматам.
Это был замкнутый циклический процесс. И он в нем являлся лишь  ничего  не
значащим звеном. Автоматы могли спокойно обойтись без его  помощи.  Но  он
без них - не мог.
   Иногда, а это бывало очень редко, он производил  все  расчеты  сам.  Он
делал  их  не  на  галактическом  глобусе,  а  непосредственно  на  экране
звездного неба. Последний раз он занимался этим три дня назад!  Перед  тем
как затеял разговор о домике на перевале. Микрометром  измерил  расстояние
между туманностями на экране. Записал данные на листе бумаги - разве тогда
он это сделал? И нанес на карту? Этого он не мог вспомнить. Один день  как
другой - все одинаковые. Он сел на постели.
   - Свет!
   Забрезжил зеленоватый рассвет.
   - Полный свет!
   Быстро светлело. Вещи обрели тени.  Он  быстро  встал,  накинул  халат,
пушистый, приятно щекочущий плечи. Сунул руки в  карманы,  пошарил,  нашел
листок с записями и прошел в рабочий кабинет.
   - Циркули, курвиметры, микрометры, рейсфедеры!
   Блестящие предметы появились из глубины стола. Он вздрогнул от  холода,
когда оперся животом о край  стола.  Развернул  кальку,  не  спеша,  очень
внимательно начал чертить. Неожиданно он заметил, что циркуль в  его  руке
дрожит. Выждал, пока успокоятся нервы, потом воткнул острие в бумагу.
   Он прокладывал маршрут на кальке и тут  же  проверял  его  микрометром,
вставив в глаз лупу, как часовщик.  Потом  положил  один  лист  кальки  на
другой, сверил - все точно!  Он  удовлетворенно  вздохнул  и  приступил  к
заключительному этапу - нанесению координат  на  главную  карту  звездного
неба.
   Под увеличительным стеклом черная линия полета казалась жирной  полосой
засохшей туши.  Отмеченная  им  точка  отходила  от  линии  предполагаемой
траектории полета на какую-то долю миллиметра. Несколько меньше того,  что
у него получилось при предыдущем расчете. Она отходила на толщину волоса -
даже чуть меньше. Это сто пятнадцать - сто двадцать миллионов  километров.
Такое отклонение  было  в  границах  возможной  погрешности.  Дальше  была
неясность. Отклонение могло быть двояким: по  внешней  или  по  внутренней
кривизне траектории полета. Если бы отмеченная точка  отклонялась  внутрь,
он спокойно пошел бы спать. Внешнее отклонение означало - могло означать -
только распрямление траектории.
   Отклонение было внешним.
   Автоматы твердили, что никакого отклонения нет.  А  его  "товарищ"?  Он
вспомнил последний их разговор.
   "Тебе со мной не скучно?"
   "Нет".
   "Никогда?"
   "Никогда".
   "Спасибо".
   Он встал и подошел к двери.
   "Через пять месяцев начнется возвращение на Землю".
   "Да, а тебе не хотелось бы?.."
   "Что?"
   "Нет, ничего".
   Что  могла  означать  эта  недомолвка?  И  эти  слова?  Сто   миллионов
километров?
   "Тебе никогда-никогда не бывает со мной скучно?"
   "Никогда".
   "Спасибо".
   Он шел по коридору, как слепой. Автоматы обманывают?  Все  ли?  Главный
электронный  мозг  рулевой  рубки,  астродезические  агрегаты,  оптический
контроль, носовой распределитель ионных двигателей?
   Двери  бесшумно  открывались  при  приближении  и   так   же   бесшумно
закрывались. Не доходя трех шагов до рулевой рубки, он остановился.  Иначе
дверь откроется и он увидит в темноте зеленые глаза того. Он повернулся  и
пошел по коридору назад. Дойдя до середины, он остановился перед входом на
спиральный спуск, взялся за пластмассовый поручень  и  съехал  вниз  -  на
пол-оборота спирали.
   Последний раз он был тут месяц назад. Зал дублирующих и вспомогательных
машин. Нет, это не то. Следующая дверь.
   - Свет!
   Из  люминесцентных  ламп  лился  желтоватый  свет,  и  они   напоминали
позолоченные солнцем облака.
   Он  шел  вдоль  рядов  аппаратов,  мимо  столов,  полок  с  книгами   и
остановился перед стеной: На  стене  висел  весь  план  ракеты.  Огромная,
докрытая стекломассой барельефная  схема  в  масштабе  1:500.  Он  поискал
глазами табличку, нажал кнопку с надписью "сеты".
   Все цепи,  питающие  силовые  и  информационные  установки,  загорались
бледно-карминовым светом. Он отыскал на  плане  рулевую  рубку.  Рубиновый
паук с зелеными точками-глазами на схеме - это "товарищ по полету". К нему
тянулись со всех сторон искрящиеся красноватые нитки-кабели. Все  провода,
кабели, агрегаты были с ним связаны. Все до единого.
   Он знал об этом, но ему хотелось еще раз убедиться.
   Одной из функций его никогда не ошибавшегося "товарища" было проведение
периодического контроля за работой автоматов. Не означало ли это,  что  он
мог влиять на результаты расчетов?
   Он обернулся и по привычке приказал:
   - Информатор!
   На противоположной стене замерцал зеленый сигнальный огонь, заключенный
в грушевидном стеклянном шарике.
   - Рулевая рубка подавала команду на маневр?..
   И замолк.
   Он  спросил  по  привычке,  у  него  выработался   навык   пользоваться
окружавшими его, готовыми к услугам автоматами. Если каналы связи,  идущие
к железному ящику, были двусторонними, он лишен  возможности  пользоваться
информатором. Он не мог пользоваться ни одним автоматом. Все его  обманут.
Он должен полагаться только на себя.
   Информатор тихо зазвенел, сигнализируя, что вопрос не был сформулирован
достаточно точно. Зеленый огонек подмигивал ему.
   - Нет, ничего не надо, - сказал он, выходя из комнаты.
   Где могли быть планы  и  схемы  электрооборудования,  схема  соединений
цепей? Если их нет в библиотеке... Но они были  там  -  двести  двенадцать
томов in quarto - техническая документация космического корабля. Нет,  это
только "Перечень документации". Подробное описание - на магнитных пленках,
в хранилище на нижней палубе - под опекой автоматов.
   Он копался два часа, перерыл массу  тяжелых  томов,  прежде  чем  нашел
схемы и данные, касающиеся соединений, которые его интересовали.
   Соединения были дуплексными.
   "Товарищ по полету" мог менять расчеты, мог их переиначивать по-своему,
мог обманывать.
   Человек сидел на груде книг, бессмысленно смотря на  страницу,  которую
только что прочел раз Пять, не меньше.  Он  выпустил  из  рук  книгу,  она
тяжело упала на пол, зацепившись за груды  других,  и  раскрылась,  лениво
шелестя страницами. Он вскочил с пола. От  отчаяния  сжал  зубы.  Железный
ящик!
   Он шел по коридору, его ноги  утопали  в  пушистом  ковре  из  пористой
массы. Не доходя трех шагов до двери, он  остановился,  вернулся  назад  к
спиральному спуску и съехал вниз.
   Он вошел на  склад  запасных  частей  и  инструментов.  Здесь  размещен
максимум вещей на минимальной площади. Между  контейнерами,  напоминавшими
по форме сейфы, очистителями, многочисленными полками - узкие проходы.  Он
нетерпеливо перебирал инструменты, отбрасывая в сторону  ненужные.  И  вот
наконец ему под руку попала твердая рукоятка молота.



   7

   - Ты чем-то обеспокоен?
   - Да. Звезды. А в чем дело?
   - Тебе не сидится на месте. Ходишь, все время поглядываешь на экран. Ты
никогда так на него не смотрел.
   - Как "так"?
   - Словно что-то ищешь.
   - Это тебе кажется.
   - Возможно.
   Они помолчали.
   - Ты не хочешь разговаривать? - начал железный ящик.
   - О чем?
   - Можешь выбрать тему по своему желанию.
   - Нет, лучше ты выбери тему. У тебя тоже есть желания. Не так ли?
   - У меня?
   - Да, у тебя. Почему ты не отвечаешь?
   - Ты говоришь это так...
   - Как? О чем ты?
   - По-моему, ты взволнован. А чем?
   - Нет, я уже не волнуюсь. Можем поговорить. О  чем  ты  думаешь,  когда
остаешься один?
   - Ты меня уже спрашивал об этом.
   - А может, ты ответишь не так, как в прошлый раз?
   - Хочешь услышать что-нибудь новое?
   - Хочу. Ну, рассказывай.
   Они опять замолчали.
   - Что же ты не говоришь?
   - Я бы хотел... - ответил "товарищ по полету".
   - Что?
   - Может, в другой раз.
   - Нет, давай сейчас. Я...
   - Тебя это интересует?
   - Да, интересует.
   - Хорошо. Только ты сядь.
   - Здесь?
   - Садись тут, но поверни кресло.
   - Я должен смотреть в стену?
   - Куда тебе будет угодно...
   - Я слушаю тебя.
   - Эта женщина - Лидия...
   - Да?
   - Ее не было.
   - Как не было?
   - Не было. Я сам придумал все это, ее голос, слова. Все придумал сам.
   - Это невозможно. Я слышал ее голос.
   - Это я создал его.
   - Ты созд... зачем? Для чего?
   - Ты спрашивал, о  чем  я  думаю,  когда  остаюсь  в  одиночестве.  Мне
казалось, что я становлюсь пауком узника. А  мне  этого  не  хотелось.  Не
хотелось тебя обманывать - я хотел тебе только сказать, чем я мог бы быть.
Я создал ее, чтобы  она  тебе...  сказала  то,  что  ты  слышал.  Я  лишен
возможности подойти к тебе, дотронуться до тебя, и ты не видишь меня.  То,
что пред тобой, - это не я. Я не только слова, которые ты слышишь. Я  могу
быть все время иным или всегда одним и тем же. Я могу быть для тебя всем -
если ты только... Нет, нет, не оборачивайся...
   - Ты, ты! Железный ящик!
   - Что... что ты...
   - Ты обманывал меня - зачем? Ты хотел, чтобы я стал... я стал...  чтобы
я подыхал возле тебя, с тобой, всегда спокойным, вечно приветливым...
   - Что ты говоришь?! Это не...
   -  Не  притворяйся!  Этот  номер  не  пройдет!  Ты  искажал  результаты
вычислений - ты изменял траекторию полета! Я знаю все!
   - Я искажал?
   - Да, ты! Ты хотел быть со мной навечно, не так ли?! Боже мой, если  бы
я вовремя не спохватился, не заметил...
   - Клянусь тебе, это какая-то ошибка - ты явно ошибся! Что там у тебя  в
руках?! Что ты хочешь делать?! Перестань перес... что ты делаешь?!
   - Снимаю кожух.
   - Не делай этого! Прекрати! Умоляю тебя, одумайся! Я  тебя  никогда  не
обманывал! Я тебе все объясню...
   - Ты мне уже все объяснил! Я знаю, ты это делал  ради  меня.  Довольно!
Молчи! Молчи, слышишь! Я тебе ничего не сделаю - я только отключу этот...
   - Нет! Нет! Ты ошибаешься! Это не я! Я не... закрой кожух...
   - Молчи, иначе...
   - Умоляю тебя! Закрой кожух! А-а-а!
   - Перестань кричать! Ну, что... что... тебе стыдно?
   Он услышал стон. В раскрытом корпусе -  путаница  проводов,  фарфоровые
изоляторы,  блестящие  узелки  пайки,  соединения,   катушки,   соленоиды,
металлические экраны, скопище дросселей, сопротивлений, конденсаторов. Все
это размещено на черном блестящем шасси, являющемся  одновременно  силовой
фермой стойки автомата. Он стоял перед этим хаотичным переплетением  и  не
мог  отвести  взора  от  широко  раскрытых,  немигающих  зеленоватых  глаз
автомата.
   Глухое, неумолчное бормотанье было точно таким, какое слышал он  в  тот
раз. Со снятым кожухом автомат был отвратителен,  впервые  он  отдал  себе
отчет в том, что все время где-то на самом дне его сознания тлела  одна  и
та же невысказанная мысль, еще не оформившаяся уверенность в  том,  что  в
железном ящике сидит кто-то - как об этом пишут в сказках -  скорченный  и
разговаривает с ним через стенку, облицованную  желтоватой  пластмассой...
Нет, он так никогда не думал, он знал, что все это не так, и в то же время
что-то мешало ему отказаться от этого.
   Он закрыл глаза - и открыл их снова.
   - Ты изменял траекторию, распрямлял ее?
   - Нет!
   - Лжешь!
   - Нет! Я бы никогда не решился  тебя  обмануть!  Тебя  никогда!  Закрой
кожух...
   У человека перехватило  дыхание.  Открытый  железный  ящик.  Проволока,
катушки, профилированная сталь, изоляторы. "Нет, никого нет, - подумал он.
- Что делать? Я должен, должен отключить".
   Он сделал шаг вперед.
   - Не смотри так! По... почему ты меня ненавидишь?! Я... что  ты  хочешь
сделать?! Остановись! Я ничего не сделал. Ничего! Ниче-е-е...
   Человек наклонился, заглянул в темное нутро.
   - Не-е-е-е!
   Ему хотелось закричать: "Молчи!" - но он не мог.  Что-то  стиснуло  ему
горло, сжало челюсти.
   - Не прикас... скаж... тебе все... а-а-а! Не-е-т!
   Оттуда,  из   железных,   дышащих   теплом   внутренностей,   вырвалось
дребезжание и крик, страшный крик; он вскочил, он должен скорее  задушить,
заглушить этот голос. Рукоятка молота, которую он вставил  между  кабелей,
уперлась в фарфоровые плитки - с треском  посыпались  белые  крошки,  крик
перешел в  бормотание,  обрывистое,  как  бы  захлебывающееся  "ка-ха-це",
"ка-ха-це", и это повторялось все быстрее и быстрее, от этого  можно  было
сойти с ума. И он сам закричал,  не  замечая  этого,  размахивая  молотом;
железо со свистом рассекало воздух, осколки фарфора  летели  ему  прямо  в
лицо - он ничего этого не чувствовал, - оборванные  провода  свисали,  как
поломанные ветки,  разбитые  изоляторы  напоминали  гнилые,  выкрошившиеся
зубы. Было тихо, абсолютно тихо.
   - О-отзовись... - пробормотал человек, отступая назад.
   Глаза автомата не были зелеными, они стали  серыми,  как  будто  в  них
набилась пыль.
   - Ох... - простонал он и пошел, как слепой, на ощупь. - Ох!..
   Что-то его остановило, от удивления он широко раскрыл глаза.
   Он увидел экран и склонился над ним.
   Звездный планктон, мертвая фосфоресценция, мерцающие как  бы  в  тумане
светлячки.
   - А, это вы! - прохрипел он и замахнулся молотом.



    Станислав Лем.
    Вторжение с Альдебарана

   -----------------------------------------------------------------------
   Stanislaw Lem. Inwazja z Aldebarana (1959). Пер. с польск. - И.Левшин.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 11 April 2001
   -----------------------------------------------------------------------



   Это произошло совсем недавно, почти в  наше  время.  Два  представителя
разумной расы Альдебарана, которая будет открыта в 2685  году  и  отнесена
Нейреархом, этим Линнеем XXX века, к  отряду  Мегалоптеригия  в  подклассе
Тельца,  одним  словом,  две  особи  вида  Мегалоптерикс  Амбигуа  Флиркс,
посланные   синцитиальной   ассамблеей   Альдебарана   (называемой   также
окончательным собранием) для исследований возможности колонизации планет в
районе VI парциального периферийного разрежения (ППР), прибыли  сначала  к
Юпитеру. Взяли там пробы  андрометакулястров  и,  установив,  что  таковые
пригодны  для  питания  телепата  (о  котором  речь  будет  ниже),  решили
исследовать заодно третью планету системы - маленький шар, вращавшийся  по
скучной круговой орбите вокруг центральной звезды.
   Совершив на астромате всего лишь один гиперпространственный  меташаг  в
сверхпространстве, оба альдебаранца вынырнули в своем слегка разогревшемся
корабле у границ атмосферы и вошли в нее с небольшой  скоростью.  Медленно
проплывали под астроматом океаны и континенты. Быть может, стоит отметить,
что обитатели Альдебарана в  противоположность  людям  путешествуют  не  в
ракетах;  напротив,  ракета,  за  исключением   только   самого   кончика,
путешествует в них. Прибывшие были чужаками, и место их посадки  определил
случай. Альдебаранцы мыслят стратегично и, как достойные отпрыски  высокой
парастатической  цивилизации,   охотнее   всего   совершают   посадку   на
терминаторе планеты, то есть на линии, по которой проходит граница  дня  и
ночи.
   Они посадили свой корабль на пучке антигравитонов,  вышли  из  корабля,
точнее, сползли с него, и приняли более концентрированную форму,  как  это
обычно делают  все  метаптеригии  как  из  подкласса  Полизоа,  так  и  из
подкласса Монозоа.
   Теперь следовало бы описать,  как  выглядели  прибывшие,  хотя  их  вид
достаточно хорошо известен. Согласно утверждениям всех авторов,  обитатель
Альдебарана,  как  и  другие  высокоорганизованные   существа   галактики,
обладает множеством очень длинных щупалец, оканчивающихся рукой  с  шестью
пальцами.   У   альдебаранца,    кроме    того,    гигантская    уродливая
каракатицеобразная  голова  и  шестипалые   щупальца-ноги.   Старшего   из
альдебаранцев,  являвшегося  кибернетором  экспедиции,  звали  Нгтркс,   а
младшего, который был у себя на родине выдающимся полизиатром, - Пвгдрк.
   После посадки  они  нарубили  много  ветвей  с  удивительных  растений,
которые окружали их корабль, и прикрыли  его  в  целях  маскировки.  Затем
выгрузили необходимое снаряжение: заряженное и готовое  к  бою  альдолихо,
теремтака и перипатетического телепата  (о  котором  мы  упоминали  выше).
Перипатетический телепат, сокращенно называемый  "пе-те",  -  это  прибор,
которым пользуются для объяснения  с  разумными  существами,  живущими  на
планете.      Благодаря       гиперпространственной       подводке       к
универсально-смысловому супермозгу, находящемуся на  Альдебаране,  "пе-те"
может также переводить всевозможные надписи со ста девяносто  шести  тысяч
языков и наречий галактики. Этот аппарат, как и другие  машины,  настолько
отличается от земных, что обитатели Альдебарана, как станет известно после
2865 года, не производят их, а выращивают из генетически управляемых семян
или яиц.
   Перипатетический телепат внешне напоминает  скунса  но  только  внешне,
внутри же он заполнен мясистыми  клетками  семантической  памяти,  там  же
находятся стволы альвеолярного транслятора и  массивная  мнемомнестическая
железа. Спереди и сзади телепат  имеет  по  специальному  отверстию-экрану
(оэ)   межпланетного   слокосокома    (словесно-когерентно-созерцательного
коммуникатора).
   Взяв с собой все необходимое, ведя перипатетика на ортоповодке и пустив
теремтака вперед,  альдебаранцы  отправились  в  путь,  неся  в  щупальцах
массивное альдолихо. О такой местности  для  первой  разведки  можно  было
только мечтать - вокруг под низко нависшими вечерними тучами шумели густые
заросли. Перед посадкой  им  удалось  разглядеть  в  отдалении  достаточно
прямую полосу, в которой они готовы были заподозрить путь сообщения.
   Облетая неизвестную планету, они видели с высоты также и  другие  следы
цивилизации: бледные пятнышки на затемненном полушарии, которые выглядели,
как города ночью. Это наполнило прибывших надеждой, что на планете обитает
высокоразвитая раса. Такую расу они, собственно,  и  искали.  Во  времена,
предшествовавшие  упадку  синцитиальной  ассамблеи,  перед  агрессивностью
которой  склонились  сотни  даже  очень  далеких  от  Альдебарана  планет,
обитатели Альдебарана охотнее  всего  атаковали  населенные  планеты,  они
видели в этом свою историческую миссию. Помимо  всего  прочего,  вопрос  о
колонизации незаселенных планет, требовавшей огромных  капиталовложений  в
строительство, развитие промышленности и тому  подобное,  весьма  неохотно
рассматривался окончательным собранием.
   Некоторое время разведчики  шли,  точнее,  продирались,  сквозь  густую
чащу, испытывая болезненные укусы неизвестных им  летающих  членистоногих,
перепончатокрылых тварей.
   Видимость была плохой, и чем  дольше  продолжался  поход,  тем  больнее
хлестали упругие ветви по каракатицам; им уже не  хватало  сил  раздвигать
кустарник усталыми  щупальцами.  Прибывшие  не  намеревались,  разумеется,
покорить планету  это  было  не  в  их  силах,  -  они  представляли  лишь
разведывательную группу, после возвращения которой  должны  были  начаться
приготовления к великому вторжению.
   Альдолихо то и дело застревало в кустах, из которых его  вытаскивали  с
большим трудом, стараясь не задеть спусковой отросток:  слишком  отчетливо
под мягкой шкурой чувствовался дремлющий в глубине заряд саргов; обитатели
планеты должны были, несомненно, скоро пасть их жертвой.
   - Что-то не видно следов этой здешней цивилизации, - прошипел,  наконец
Пвгдрк, обращаясь к Нгтрксу.
   - Я видел города, - ответил Нгтркс. -  Впрочем,  погоди,  там  просвет,
наверное, это дорога. Да, смотри, дорога!
   Они  пробились  к  месту,  где  кончались  заросли,  но  тут  их  ждало
разочарование:  полоса,  достаточно  широкая   и   прямая,   действительно
напоминала издали  дорогу.  Вблизи  же  она  оказалась  трясиной,  которая
представляла собой липкую хлюпающую субстанцию, простиравшуюся  вдаль,  на
сложно устроенном дне, покрытом округлыми и продолговатыми углублениями  и
выступами; из трясины торчали большие камни.
   Пвгдрк, являвшийся  как  полизиатр  специалистом  по  вопросам  планет,
заявил, что перед ними полоса  испражнений  какого-то  гигантозавра,  ведь
дорогой - с этим они оба соглашались -  полоса  быть  не  могла.  Ни  один
колесный альдебаранский экипаж не мог бы форсировать подобной преграды.
   Разведчики произвели полевой анализ проб, взятых теремтаком,  и  прочли
на его морде фосфоресцирующий результат: клейковато-илистая  субстанция  -
смесь окислов алюминия и кремния с  H-2-O  плюс  значительные  примеси  гр
(грязи).
   Итак, полоса не была следом гигантозавра.
   Они двинулись дальше, утопая и  проваливаясь  до  половины  щупалец,  и
вдруг за  спиной  в  быстро  наступающей  темноте  они  услышали  какой-то
стонущий звук.
   - Внимание! - прошипел Нгтркс.
   Завывая,  кренясь  и  взмывая  вверх,  их  догоняло  нечто  похожее  на
гигантское горбатое животное со сплющенной головой и  отставшей  на  спине
кожей, которая хлопала и плескалась на ветру.
   - Слушай, уж не синцитиум ли это? - взволнованно спросил Нгтркс.
   Тут черная глыба поравнялась с ними - они как будто разглядели  яростно
прыгавшие колеса, словно у причудливой машины, и уже  хотели  было  занять
исходную позицию, как их обдало потоками грязи.
   Оглушенные и забрызганные от верхних  до  нижних  щупалец,  разведчики,
отряхнувшись, бросились к телепату, чтобы узнать, носят ли членораздельный
характер рев и грохот, издаваемые машиной.
   "Неритмичный звук примитивного двигателя, работающего на  углеводородах
и кислороде в условиях, к  которым  он  не  приспособлен",  -  прочли  они
кодированную надпись и переглянулись.
   - Странно, -  сказал  Пвгдрк;  он  поразмыслил  минуту  и,  склонный  к
несколько поспешным гипотезам,  добавил:  -  Садистоидальная  цивилизация,
которая удовлетворяет свои инстинкты, истязая созданные ею машины.
   Телепату удалось зафиксировать на ультраскопе великолепное  изображение
двуногого существа, которое находилось в застекленном  ящике  над  головой
машины.
   С помощью теремтака, который обладал специальной  имитативной  железой,
разведчики, наспех собрав глин сделали в натуральную величину точную копию
двуногого.  Глину  перетопили   в   пластефолиум,   и   манекен   приобрел
естественный   бледно-розовый   цвет;   следуя   указаниям   теремтака   и
перипатетика, альдебаранцы придали форму голове и нижним конечностям. Весь
процесс занял не более десяти  минут.  Затем,  развернув  синтектарическую
ткань, они выкроили  одежду,  похожую  на  ту,  которую  носило  двуногое,
ехавшее в машине, одели в нее манекен, и Нгтркс потихоньку влез  в  пустое
нутро, прихватив с собой телепата. Передний  экран-отверстие  телепата  он
выдвинул  изнутри  в  ротовое  отверстие  манекена.   Замаскировавшись   и
поочередно двигая  то  правой,  то  левой  конечностями  манекена,  Нгтркс
двинулся  вперед  по  грязному  тракту.  Пвгдрк,  сгибаясь  под   тяжестью
альдолихо, шел за ним в некотором отдалении. Впереди двигался спущенный  с
протоповодка теремтак.
   Операция с маскарадом была типичной.  Альдебаранцы  прибегали  к  этому
испытанному  приему  на  десятках  планет,  и,  как  правило,  с  хорошими
результатами. Манекен удивительно походил на обычного обитателя планеты  и
не возбуждал ни малейших подозрений у встречных. Нгтркс свободно  приводил
в движение конечности и тело и мог бегло разговаривать при помощи телепата
с другими двуногими.
   Наступила  темная  ночь.  На  горизонте  поблескивали  редкие   огоньки
строений. Нгтркс подошел  в  своих  доспехах  к  чему-то  напоминавшему  в
темноте мост - внизу слышалось журчание текущей воды. Первым пополз вперед
теремтак, но тут же  раздался  его  тревожный  свист,  шипенье,  царапанье
коготков, и все закончилось тяжелым всплеском.
   Нгтрксу было неудобно спускаться под мост, поэтому туда  полез  Пвгдрк,
который не без труда выудил из воды теремтака, провалившегося, несмотря на
все предосторожности, сквозь трещину в настиле.  Он  не  подозревал  о  ее
существовании, поскольку недавно по мосту проехала машина двуногих.
   - Ловушка! - сообразил Пвгдрк. - Они уже знают о нашем прибытии!
   Нгтркс серьезно  в  этом  сомневался.  Разведчики  не  спеша  двинулись
дальше, преодолели мост и  вскоре  заметили,  что  болотистая  полоса,  по
которой они продвигались между купами черных зарослей, разделяется надвое.
У развилки стоял столб с прибитым к нему обломком доски. Он едва  держался
в земле; заостренный  конец  доски  указывал  на  западную  часть  ночного
небосклона.
   По команде разведчиков теремтак  осветил  столб  зеленоватым  мерцанием
своих шести глаз, и альдебаранцы увидели надпись: "Нижние Мычиски - 5 км".
   Надпись, которую они почти не могли расшифровать,  едва  проступала  на
подгнившем дереве.
   - Реликт какой-то древней цивилизации, - выдвинул предположение Пвгдрк.
Нгтркс из глубины своей оболочки направил на табличку экран телепата.
   - Указатель направления, - прочитал он на заднем экране и посмотрел  на
Пвгдрка. - Все это довольно странно.
   - Материал, из которого сделан столб, - целлюлоза, разъеденная плесенью
типа Арбакетулия Папирацеата Гарг,  -  заявил  Пвгдрк,  произведя  полевой
анализ.
   Они осветили нижнюю часть столба и нашли  у  подножия  вмятый  в  грязь
клочок тонкого целлюлозного материала с  напечатанными  словами  -  совсем
крохотный обрывок.
   "Над нашим го... Сегодня утром спутн... В семь часов четырн..." - можно
было разобрать на нем.
   Телепат перевел обрывочную  надпись;  разведчики  недоуменно  взглянули
друг на друга.
   - Все понятно, - заявил Нгтркс, - табличка указывает на небо.
   - Да. Нижние Мычиски - это, вероятно, название их постоянного спутника.
   - Вздор. При чем тут спутники! - проговорил Нгтркс из  нутра  двуногого
манекена.
   Некоторое время они обсуждали этот  неясный  вопрос.  Осветив  столб  с
другой  стороны,  разведчики  обнаружили  незаметную,   еле   выцарапанную
надпись: "Марыся мировая..."
   - По-видимому, это сокращенные орбитальные данные их спутника, - заявил
Пвгдрк.
   Он натирал столб фосфекторической пастой,  чтобы  восстановить  стертое
окончание фразы, когда теремтак издал в  темноте  слабый  предостерегающий
ультрашип.
   - Внимание! Прячься! - передал Нгтркс сигнал Пвгдрку.
   Они быстро погасили теремтака и Пвгдрк отступил с  ним  и  альдолихо  к
самому краю липкой полосы. Нгтркс также сошел с середины дороги, чтобы  не
быть слишком на виду, и замер в ожидании.
   Кто-то приближался. Сразу стало ясно, что это  разумное  двуногое,  ибо
шло оно выпрямившись, хотя и не по прямой. Все отчетливее было видно,  что
двуногое описывает сложную  кривую  от  одного  берега  липкой  полосы  до
другого. Пвгдрк принялся регистрировать  эту  кривую,  но  тут  наблюдение
сильно осложнилось. Существо, без видимых причин, как бы  нырнуло  вперед,
раздался плеск и  недовольное  ворчание.  Пвгдрк  был  почти  уверен,  что
некоторое время существо  продвигалось  на  четвереньках,  а  затем  снова
выпрямилось.  Вычерчивая  синусоидальные  биения  на  поверхности   липкой
полосы, существо приближалось. Теперь оно к  тому  же  издавало  воющие  и
стонущие звуки.
   - Фиксируй! Фиксируй и переводи!  Чего  ты  ждешь?  -  гневно  прошипел
телепату Нгтркс, скрытый в двуногой кукле. Сам он ошеломленно  вслушивался
в величественный рык приближавшегося двуногого.
   - У-ха-ха! У-ха-ха! Драла пала уха-ха! - мощно раскатывалось во тьме.
   Экран телепата лихорадочно дрожал, но все время держался на нуле.
   "Почему он так петляет? Он телеуправляем?"  -  не  мог  понять  Пвгдрк,
склонившийся над альдолихо у края полосы.
   Существо было уже совсем рядом. Возле трухлявого столба к нему  подошел
сбоку Нгтркс и переключил телепата на передачу.
   - Добрый вечер, пан, - умильно произнес телепат на языке  двуногого,  с
несравненным искусством модулируя голос, тогда как Нгтркс, нажимая изнутри
пружинки, ловко изобразил на лице манекена вежливую улыбку. Это тоже  была
одна из дьявольских уловок  альдебаранцев.  Они  достаточно  понаторели  в
покорении чужих планет.
   -  А-а-а-и-и?!  Ик!  -  ответило  существо   и   остановилось,   слегка
пошатываясь. Оно медленно подалось к двуногой кукле и вперило взгляд ей  в
лицо. Нгтркс даже не дрогнул.
   "Высокоорганизованный разум, сейчас мы установим  контакт",  -  подумал
притаившийся на краю полосы Пвгдрк, судорожно сжимая бока альдолихо.
   Нгтркс привел телепата в  трансляционную  готовность  и  без  малейшего
шороха принялся в своем укрытии торопливо разбирать щупальцами  инструкцию
первого тактического контакта.
   Плечистая фигура приблизила глаза вплотную к двуногой кукле и  исторгла
вопль из коммуникационного отверстия:
   - Фр-р-ранек! Сукин ты... ты... и-ик!
   "Существо в состоянии агрессии?! Почему?!" - едва успел подумать Нгтркс
и  в  отчаянии  нажал  на  железу  межпланетного   слокосокома   телепата,
спрашивая, что говорит встречный.
   - Ничего, - неуверенно сигнализировал экран перипатетика.
   - Как ничего? Я же слышу, - беззвучно прошипел Нгтркс, и в тот  же  миг
обитатель планеты, ухватив обеими руками подгнивший столб,  вырвал  его  с
чудовищным треском из земли и наотмашь ударил по  голове  двуногую  куклу.
Пластефолиевая броня не выдержала страшного удара. Манекен рухнул лицом  в
черную  грязь.  Нгтркс  не  услышал  даже  протяжного  воя,  которым  враг
возвестил свою победу. Телепат, задетый лишь концом дубины, был  подброшен
со страшной силой в воздух, но по какой-то счастливой случайности упал  на
все четыре лапы рядом с оцепеневшим от страха Пвгдрком.
   - Атакует! - простонал Пвгдрк и, собрав последние силы, нацелил во мрак
альдолихо.
   Его щупальца тряслись, когда он нажимал спусковой  отросток,  -  и  рой
тихо воющих саргов помчался в ночь, неся гибель и  уничтожение.  Вдруг  он
услышал, что сарги возвращаются и, яростно кружась,  вползают  в  зарядную
полость альдолихо. Пвгдрк втянул воздух и задрожал. Он понял, что существо
поставило защитную непробиваемую завесу из паров этилового спирта. Он  был
безоружен.
   Немеющим щупальцем альдебаранец пытался вновь открыть огонь,  но  сарги
лишь вяло кружились в зарядном пузыре и ни один из  них  даже  не  высунул
смертоносного жала. Он чувствовал, слышал,  что  двуногое  направляется  к
нему, шлепая по грязи,  и  вновь  чудовищный  свист  рассекаемого  воздуха
потряс землю и расплющил в грязи теремтака.  Отшвырнув  альдолихо,  Пвгдрк
схватил щупальцами телепата и прыгнул в заросли.
   - А, мать вашу сучью, дышлом крещенную... - гремело ему вслед.
   От ядовитых испарений, которые непрерывно  извергало  коммуникационными
отверстиями двуногое, у Пвгдрка перехватило дыхание.
   Собрав остатки сил, Пвгдрк перепрыгнул через канаву, забился под куст и
замер. Он не был особенно храбрым, но никогда  не  терял  профессиональной
любознательности ученого. Его погубило алчное любопытство исследователя. В
тот момент, когда альдебаранец с трудом разбирал на экране телепта  первую
переведенную  фразу  существа:  "предок  по  женской  линии  четвероногого
млекопитающего, подвергнутый действию  части  четырехколесного  экипажа  в
рамках религиозного обряда, основанного на..."  -  воздух  завыл  над  его
каракатицеобразной головой и смертельный удар обрушился на него.
   Утром мужики из  Мычисек,  пахавшие  у  опушки,  нашли  Франека  Еласа,
который спал как убитый в канаве. Очухавшись, Елас  рассказал,  что  вчера
повздорил с шофером Франеком Пайдраком, который был  в  компании  каких-то
мерзких тварей. Вскоре из леса  прибежал  Юзик  Гусковяк,  крича,  что  на
перекрестке, лежат  "убитые  и  покалеченные".  Только  после  этого  туда
потянулась вся деревня.
   Тварей действительно нашли на перекрестке -  одну  за  канавой,  другую
возле ямы от столба, рядом лежала большая кукла с расколотой головой.
   Несколькими километрами дальше обнаружили  замаскированную  в  орешнике
ракету.
   Без лишних слов мужики принялись за работу. К полудню от  астромата  не
осталось и следа. Сплавом анамаргопратексина  старый  Елас  отремонтировал
крышу хлева, давно уже нуждавшуюся в починке. Из шкуры альдолихо  дубленой
домашним способом, вышло восемнадцать  пар  недурных  подметок.  Телепата,
универсального межпланетного слокосокоммуникатора, скормили  свиньям,  так
же как и то, что осталось от проводника Теремтака; никто не  решился  дать
скотине бренные останки обоих альдебаранцев  -  чего  доброго,  отравятся.
Привязав к щупальцам камни, альдебаранцев бросили в пруд.
   Дольше всего раздумывали жители Мычисек, как быть с  ультрапенетроновым
двигателем астромата,  пока  наконец  Ендрек  Барчох  не  сделал  из  этой
гиперпространственной установки перегонный аппарат.  Анка,  сестра  Юзека,
ловко склеив разбитую голову куклы яичным белком, понесла ее  в  местечко.
Она запросила три тысячи злотых, но  продавец  комиссионного  магазина  не
согласился на эту цену - трещина была видна.
   Таким  образом,  единственная  вещь,  которую  узрел  наметанный   глаз
корреспондента "Эхо", приехавшего к вечеру того  же  дня  на  редакционном
автомобиле собирать материал для  репортажа,  был  новый  нарядный  костюм
Еласа, содранный с манекена.
   Репортер даже пощупал материю, дивясь ее качеству.
   - Брат из-за границы прислал, - флегматично ответил Елас  на  вопрос  о
происхождении синтектарической ткани.
   И журналист в статье, рожденной им к вечеру, сообщал только об успешном
ходе закупок, ни словом не упомянув о провале вторжения с  Альдебарана  на
Землю.



    Станислав Лем.
    Альтруизин

   -----------------------------------------------------------------------
   Stanislaw Lem. Altruizyna, czyli Opowiesc prawdziwa o tym,
   jak pustelnik Dobrycy Kosmos uszczesliwic zapragnal
   i со z tego wyniklo (1965). Пер. с польск. - К.Душенко.
   "Собрание сочинений", т.6. М., "Текст", 1993.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 11 April 2001
   -----------------------------------------------------------------------

   или правдивое повествование о том, как отшельник Добриций
   космос пожелал осчастливить и что из этого вышло




   Однажды летом, когда конструктор Трурль  занят  был  подрезанием  веток
кибарбариса, который рос у  него  в  саду,  увидел  он,  что  к  дому  его
приближается оборванец, видом своим пробуждавший жалость и ужас. Все члены
этого робота-горемыки перевязаны были  веревками,  недостающие  сочленения
заменены прогоревшими печными трубами, вместо  головы  имел  он  горшок  -
старый, дырявый, в коем мышление его, заедая, дребезжало и искрилось,  шея
была укреплена кое-как железкой  из  садовой  ограды,  в  открытом  животе
болтались коптящие катодные лампы,  которые  этот  несчастный  придерживал
свободной рукой, а другой неустанно подкручивал развинченные свои винтики;
когда же, ковыляя, вошел он в калитку Трурлева дома, сгорели у него четыре
предохранителя сразу и начал он, в клубах дыма и  чаду  шипящей  изоляции,
рассыпаться  прямо  на  глазах  у  конструктора.  Тот  же,  преисполненный
жалости, схватил немедля отвертку,  плоскогубцы,  просмоленную  обмотку  и
поспешил на помощь к скитальцу, причем оный  многократно  лишался  чувств,
нестерпимо скрежеща шестеренками по причине общей десинхронизации;  однако
ж  удалось-таки  Трурлю  привести   его   более-менее   в   чувство;   уже
перевязанного, усадил он его в  гостевом  покое,  и,  пока  бедняга  жадно
подпитывался от батареи, Трурль, не в силах  долее  сдержать  любопытства,
принялся выспрашивать, что довело его до столь ужасающего состояния?
   -  Милостивец  мой,  -  ответствовал  незнакомец,  все  еще  подрагивая
магнитами,  -  зовусь  я  Добриций;  я  пустынник-отшельник,  вернее,  был
таковым;  провел  я  в  пустыне  шестьдесят  и  семь  лет  в  размышлениях
благочестивых. Но как-то утром  одолело  меня  сомнение,  правильно  ли  я
поступаю, удалившись от мира? Смогут ли все мои  бездонные  размышленья  и
вся пытливость моя духовная удержать хоть одну заклепку от  выпадения?  Не
есть ли первейший мой долг нести помощь ближним, а о собственном  спасении
мыслить во вторую лишь очередь? Ужели...
   - Ладно, ладно, пустынник, - остановил его Трурль. -  Состояние  твоего
духа в то утро мне, в общем-то, ясно. Рассказывай, что было дальше.
   - Отправился я на Фотуру, где свел случайно  знакомство  со  знаменитым
конструктором по имени Клапауций.
   - Ах, может ли это быть? - воскликнул Трурль.
   - Что ты сказал, господин мой?
   - Так, ничего! Продолжай.
   - То есть познакомился я с ним не вдруг; он был большой вельможа,  ехал
в автокарете, с коей мог толковать,  как  я  с  тобою;  и  вот,  когда  я,
непривычный к городскому движению, замешкался посреди  улицы,  карета  сия
изобидела меня весьма непристойным словом, и я мимо воли огрел ее  посохом
по фонарю; тут она взъярилась уже не на шутку, однако ж седок усмирил  ее,
а меня пригласил внутрь. И рассказал  я  ему,  кто  я,  и  почему  покинул
пустыню, и что не знаю я, как должно мне теперь поступать; он же намерение
мое похвалил и представился сам, а после пространно рассказывал  о  трудах
своих и творениях;  под  конец  же  поведал  мне  претрогательную  историю
Хлориана  Теоретия,  двухименного  Ляпостола,  достославного  мыслянта   и
мудролюба, коего печальной кончины он сам был свидетелем. Изо  всего,  что
сказывал он о "Писаниях" сего Великого Робота, особливо запала мне в  душу
история об  энэсэрцах.  Случалось  ли  тебе,  милостивец,  слышать  о  сих
созданиях?
   - Разумеется. Речь идет о единственных в Космосе  существах,  достигших
Наивысшей Ступени Развития, не так ли?
   - В точности так, господин мой, познания твои преизрядны! И вот, сидючи
рядом со славным Клапауцием в его карете (которая беспрестанно  ужаснейшие
проклятия изрыгала в толпу, неохотно уступавшую нам  дорогу),  подумал  я,
что кто-кто, а  сии  существа,  столь  разумные,  что  дальше  уж  некуда,
наверное знают, как должно поступать, ежели ощущаешь такой позыв к добру и
такое желание оказывать его ближним, как я.  И  я  немедля  осведомился  у
Клапауция, где обитают энэсэрцы и как их  найти?  Он  же  лишь  усмехнулся
как-то странно, покачал в задумчивости головою и ничего не ответил.  Я  не
посмел переспрашивать; но после, когда мы уже сидели в  корчме  за  жбаном
ионной похлебки (ибо карета, вконец охрипнув,  обезголосела  и  дальнейшее
путешествие пришлось вельможному Клапауцию отложить  до  следующего  дня),
благодетель  мой  повеселел  и,  глядя  на  пары,  кои  лихо   отплясывали
киберантеллу под веселые звуки оркестрика, почел за благо довериться мне и
такую поведал историю... Но не утомил ли тебя мой рассказ?
   - Да нет же, нет! - живо возразил Трурль. - Я весь внимание.
   "Почтеннейший мой Добриций! - молвил господин Клапауций в оной  корчме,
когда  с  танцоров  уже  искры  сыпались  градом.  -  Знай,  что   история
несчастного Ляпостола тронула меня до глубины души и я решил,  что  должен
без промедленья отправиться на поиски оных существ, превосходно  развитых,
неизбежность появления коих обосновал он чисто логически  и  теоретически.
Главную, однако, трудность сего предприятия видел  я  в  том,  что  всякая
космическая раса мнит себя самое наиболее развитой, так что расспросами  я
ничего не добьюсь; лететь же на авось было бы  потому  рискованно,  что  в
Космосе, как следовало из  моих  вычислений,  имеется  около  четырнадцати
сантигигагептатрибиллионардов вполне разумных обществ, так что сам видишь,
что  с  отысканием  нужного   адреса   имелись   определенные   трудности.
Рассматривал я это дело так  и  эдак,  рылся  в  библиотеках  и  старинных
фолиантах, пока не нашел наконец одно важное указание в сочинениях некоего
Трупуса Бредониуса, который тем отличался, что пришел к  тем  же  выводам,
что и Ляпостол, только на  триста  тысяч  лет  раньше,  но  в  совершенном
оказался забвении. Отсюда видно, что нет ничего нового под любым из солнц,
и даже кончил Трупус так же, как Хлориан... Впрочем, это не суть важно. Из
этих с трудом разобранных мною обрывков я дознался, как искать  энэсэрцев.
Бредониус доказывал, что надобно  обшаривать  звездные  скопища,  стремясь
обнаружить нечто совсем невозможное; и ежели таковое  отыщется,  можно  не
сомневаться, что там-то они и находятся. Спору нет, указание это  было  по
видимости темным, но для чего дана нам ясность ума? Я не  мешкая  снарядил
корабль и пустился в дорогу. Об испытаниях, постигших меня в пути, умолчу;
скажу лишь, что в конце концов я приметил  в  звездной  пыли  звезду,  тем
отличную от всех прочих, что она была  квадратная.  Ах!  Сколь  же  я  был
изумлен! Ведь каждый младенец знает, что звезды все до единой круглые и  о
какой-либо их угловатости, да еще строго квадратной, и  думать  нечего!  Я
немедля подвел корабль к небывалой звезде и вскоре заметил  планету,  тоже
четырехугольную и к тому же  снабженную  по  углам  оковками  с  замочными
скважинами. Чуть поодаль кружила другая планета, уже  совершенно  обычная;
наведя на нее зрительную трубу, я увидел  шайки  роботов,  которые  ломали
кости собратьям; таковое зрелище не слишком склоняло к высадке. Поэтому  я
вернулся к оставшейся за кормой сундукастой планете и основательно обшарил
ее дальноглядом. И сколь же сладостная меня охватила дрожь, когда на одной
из ее колоссальных оковок я  обнаружил  увеличенную  в  окулярах,  искусно
вырезанную монограмму, что из трех состояла букв: НСР!
   - О небо! - сказал я себе. - Это здесь!
   Однако, обращаясь вокруг планеты до головокружения, я не  мог  отыскать
на ее песчаных равнинах ни души и, приблизившись на расстояние шести миль,
различил скопление темных точек,  которые  в  поле  зрения  сверхтелескопа
оказались обитателями оного небесного  тела.  Было  их  около  сотни;  они
валялись вразброс на песке, и эта безжизненность изрядно меня встревожила;
но я убедился, что время от времени то  один,  то  другой  с  наслаждением
почесывается; столь очевидные признаки жизни склонили меня к высадке. Я не
мог дождаться, пока ракета -  как  обычно,  раскалившаяся  в  атмосфере  -
остынет, выскочил из нее, перепрыгивая через три ступеньки, и устремился к
туземцам, крича на бегу:
   - Извините! Это здесь Наивысшая Ступень Развития?!!
   Никто, однако, и ухом не повел. При виде такого безразличия я оторопел,
а затем внимательно огляделся вокруг. Равнину заливало сиянье  квадратного
солнца. Из песка тут и там торчали  какие-то  поломанные  колесики,  пучки
соломы, бумажки и прочий мусор, а туземцы покоились среди него как попало,
кто на спине, кто на животе, а один из лежавших поодаль  даже  задрал  обе
ноги и небрежно целился ими в зенит.  Я  обошел  вокруг  того,  что  лежал
поближе.  Он  не  был  роботом,  но  не  был  и  человеком  -  или  другим
каким-нибудь белковцем из вида трясучих. Правда, лицо у него было довольно
пухлое, с румяными щеками, но вместо глаз - две  маленькие  свирели,  а  в
ушах - кадильница, обволакивающая его облаком благовонного  дыма.  На  нем
были орхидеевые штаны  с  синими  лампасами,  обшитыми  клочками  грязной,
исписанной бумаги, а на ногах что-то вроде полозьев;  в  руках  он  держал
пряничную глазурованную бандуру, с напочатым грифом, и  при  этом  тихо  и
равномерно храпел. Протирая  глаза,  слезившиеся  от  дыма  кадильницы,  я
попробовал прочесть каракули на бумажках,  вшитых  в  лампасы  штанов;  но
разобрать  удалось  лишь  некоторые.  Надписи  были   довольно   странные,
например: N_7 - БРИЛЛИАНТ-ГОРА ВЕСОМ СЕМЬ ЦЕНТНЕРОВ; N_8  -  ДРАМАТИЧЕСКОЕ
ПИРОЖНОЕ: ПОЕДАЕМОЕ, РЫДАЕТ, ЧИТАЕТ МОРАЛЬ ИЗ БРЮХА, ЧЕМ НИЖЕ  СПУСТИЛОСЬ,
ТЕМ ВЫШЕ ПОЕТ; N_10 - ГОЛКОНДРИНА ДЛЯ ДЮМБАНИЯ, ВЗРОСЛАЯ, - и другие, коих
я уже не припомню. Когда же, изрядно всем этим ошарашенный,  я  дотронулся
до одной из бумажек, в песке у самой ноги лежащего образовалась воронка  и
тоненький голосок оттуда спросил:
   - Что, уже? -  Кто  это?  -  воскликнул  я.  -  Это  я,  Голкондрина...
начинать? - Нет, не надо! - поспешно ответил я и отошел от этого места.  У
следующего туземца голова была в виде колокола с тремя рогами -  и  дюжина
рук, побольше и поменьше, причем две маленькие массировали ему живот;  уши
длинные и оперенные; на голове - шапка с небольшим пурпурным козырьком, на
котором кто-то невидимый ссорился, должно быть, с другим невидимым;  то  и
дело  взлетали  и  разбивались  маленькие  тарелочки;  а  под  спину  было
подложено что-то вроде бриллиантовой подушечки-думки. Субъект этот,  когда
я остановился возле него, сорвал с головы один рог, понюхал  и,  отшвырнув
его с неудовольствием, насыпал себе внутрь горсть грязного  песка.  Совсем
рядом лежало нечто, что я поначалу принял за двух близнецов; потом  решил,
что это обнявшиеся возлюбленные,  и  хотел  уже  деликатно  удалиться,  но
оказалось, что это просто-напросто  была  не  одна  особа,  и  не  две,  а
полторы. Голова у  нее  была  вполне  обычная,  человеческая,  только  уши
поминутно отрывались и порхали вокруг, трепыхаясь, как бабочки. Веки  были
опущены,  зато  многочисленные  бородавки  на  лбу  и  щеках,   снабженные
крохотными  глазками,  пялились  на  меня  с  явной  неприязнью.  Грудь  у
странного этого существа  была  широкая,  рыцарская,  со  множеством  дыр,
словно бы кое-как  просверленных,  -  из  них  торчала  облитая  малиновым
сиропом пакля; нога  всего  лишь  одна,  зато  крайне  толстая,  обутая  в
сафьяновую туфлю с бархатным колокольчиком; у  его  локтя  высилась  груда
огрызков то ли от груш, то ли от яблок. Все более изумляясь, шел я  дальше
и встретил робота  с  человеческой  головой,  в  носу  у  которого  торчал
малюсенький органчик с рыбками; второй лежал в луже клубничного варенья, а
у третьего в  спине  была  открытая  створка,  за  которой  виднелось  его
кристаллическое нутро; там разыгрывали любопытные сцены какие-то  заводные
гномики, но то, что они вытворяли, было так непристойно, что я зарумянился
от стыда и отскочил как ошпаренный. При этом я потерял равновесие и  упал;
вставая же,  прямо  перед  собой  увидел  еще  одного  обитателя  планеты:
совершенно голый, он чесал себе спину золотою чесалкой и при этом блаженно
потягивался, хотя головы у него не было. Последняя, отодвинутая на удобное
расстояние, с шеей в песке, считала языком зубы в широко открытом рту. Лоб
у нее был медный с белой каемкой, в одном ухе серьга, в другом  прутик,  а
на прутике надпись печатными буквами: МОЖНО. Сам не зная почему, я потянул
за прутик, и вслед за ним из уха этого голого существа показалась нитка  с
леденцом и визитной карточкой, на которой стояло: ДАЛЬШЕ!  Я  тянул,  пока
нитка не кончилась, - на конце у нее болталась маленькая бумажка, и тоже с
надписью: ЧТО, ИНТЕРЕСНО? А ТЕПЕРЬ ВОН!
   Все увиденное лишило меня чувств, умственной  жизни,  а  равно  и  дара
речи.  Встав  наконец  с  песка,  я  побрел  дальше  в  надежде  встретить
кого-нибудь, кто был бы похож на существо, способное ответить на один хотя
бы вопрос. В конце концов мне  показалось,  что  я  нашел  его,  а  именно
маленького толстяка, который сидел спиною ко мне, занятый чем-то,  что  он
держал на коленях. У него была лишь одна голова, два уха и две  руки,  так
что я, обходя его слева, начал:
   - Простите, я ведь не  ошибаюсь,  это  вы  изволили  достичь  Наивысшей
Ступени Ра...
   Но слова эти замерли у меня на устах. Сидящий даже  не  шелохнулся,  не
похоже было, что  он  слышал  хоть  слово.  Нельзя  не  признать:  он  был
действительно занят, ибо держал на коленях собственное лицо, отделенное от
остальной головы,  и,  тихонько  вздыхая,  ковырял  пальцем  в  носу.  Мне
сделалось не по  себе.  Но  удивление  вскоре  перешло  в  любопытство,  а
любопытство - в стремление немедля узнать, что, собственно, происходит  на
этой планете. Я принялся бегать от одного туземца к другому, взывая к  ним
громко и даже визгливо; спрашивал, грозил, умолял, уговаривал, заклинал, а
когда все это оказалось напрасным, схватил за руку того, что ковырял  себе
пальцем в носу, но тотчас отпрянул в ужасе: его рука осталась в моей, а он
как ни в чем не бывало пошарил рядом в песке, достал оттуда  другую  руку,
такую же, но с лакированными в оранжевую клеточку ногтями, дунул на нее  и
приложил к плечу, и  она  тотчас  же  Приросла.  Тогда  я  с  любопытством
нагнулся над той рукой, которую только что  вырвал  у  него,  а  та  вдруг
щелкнула меня по носу. Тем временем солнце зашло двумя углами за горизонт,
ветерок стих; а обитатели Энэсэрии  потихоньку  почесывались,  потирались,
позевывали, явно готовясь ко  сну;  один  взбивал  бриллиантовую  перинку,
другой аккуратно укладывал возле себя нос, уши, ноги. Смеркалось, так  что
я, потоптавшись еще тут и там, начал тоже устраиваться на ночлег. Я  вырыл
в  песке  широкую  лунку  и,  вздыхая,  улегся  в  нее,  устремив  взор  в
темно-синее, усыпанное звездами небо. Я думал, что делать дальше, и сказал
себе:
   - Воистину, все указывает на то, что я и в самом  деле  нашел  планету,
предсказанную  Трупусом  Бредониусом  и  Хлорнаном  Теоретием  Ляпостолом,
Наивысшую Цивилизацию Мироздания, которая состоит из пары  сотен  существ,
не людей и не роботов, валяющихся среди хлама и  мусора  на  бриллиантовых
думках, под алмазными  одеялами  в  пустыне  и  не  занятых  ничем,  кроме
потирания да почесывания; не иначе, кроется тут какая-то страшная тайна, и
что бы там ни было - не успокоюсь, пока ее не открою!!
   И дальше я размышлял:
   - Ужасная это, должно быть,  загадка,  покрывшая  мраком  все  на  этой
планете квадратной, с квадратным солнцем, бесстыдными гномиками в спине  и
леденцами в ухе! Мне-то всегда казалось, что коли уж я,  вполне  заурядный
робот, предаюсь занятиям ученым и умственным, то  каковы  же  должны  быть
пытливость и умственность между существ, развитых лучше, не  говоря  уж  о
существах совершенных! Похоже, до разговоров, в особенности со  мною,  они
не большие охотники. А нужно непременно разговорить их - но как?  Пожалуй,
придется так их донять, так досадить им, так допечь их своим приставаньем,
чтоб я им поперек горла стал! Есть, правда, в этом известный риск; ведь им
меня уничтожить легче, чем  мне  -  ничтожную  блошку.  Однако  невозможно
поверить, что они  решатся  на  столь  жестокие  меры,  а  впрочем,  жажда
познания снедает меня! Была не была! Попробую!
   С этой мыслью я вскочил в полной уже темноте и принялся  вопить  благим
матом, кувыркаться, подскакивать да подпрыгивать, пинать лежащих  поближе,
сыпать песок им в глаза, резвиться, приплясывать, рычать,  пока  не  охрип
совершенно; тогда сел я, выполнил несколько  гимнастических  упражнений  и
снова бросился к ним, точно бешеный буйвол; они же поворачивались  ко  мне
спиною, подсовывая для бодания бриллиантовые думки либо перинки,  а  когда
кувыркнулся  я  в  пятисотый,  должно  быть,  раз,  мелькнуло  у  меня   в
замороченной голове: "Воистину, вот подивился бы сердечный  приятель  мой,
ежели мог бы узреть меня в эту минуту и увидеть, чем я занимаюсь  на  этой
планете, что достигла  Наивысшей  Ступени  Космического  Развития!!"  Это,
впрочем, отнюдь не помешало мне по-прежнему вскрикивать да притоптывать. И
слышу, как они шепчутся:
   - Коллега!..
   - Ну что?
   - Слышишь, что вытворяет?
   - Небось не глухой.
   - Чуть голову мне не разбил.
   - Надень другую.
   - Да он спать не дает.
   - А?
   - Спать, говорю, не дает...
   - Из любопытства, видать, - добавил шепотом третий.
   - Уж больно оно его допекает!
   - Ну так как, сделать с ним что-нибудь или пускай изводит нас дальше?
   - Но что?
   - А кто его знает! Может, характер ему переменить?
   - Да вроде как-то нехорошо...
   - А чего он такой настырный? Слышь, как воет?
   - Ладно, я тогда мигом...
   О чем-то они меж собой пошептались, в то время как я  по-прежнему  выл,
стонал и подпрыгивал, обратившись в ту сторону, откуда доносился шепот.  Я
стоял на голове - то есть головой на животе одного из  них,  -  как  вдруг
меня объяла черная ночь небытия; чувства мои помрачились, но  продолжалось
это - так мне, по крайней мере, показалось, когда я  очнулся,  -  какую-то
долю секунды. Все мои кости еще ныли от подпрыгиваний и приседаний,  но  я
уже был не на планете. Я сидел, не в силах шевельнуть ни рукой, ни  ногой,
в главном салоне своего корабля, а поддерживала меня сущая  гора  банок  с
вареньем,  губных   гармоник   и   марципановых   медвежат,   шарманок   с
бриллиантовыми  колокольчиками,   дукатов,   талеров,   золотых   сережек,
браслетов и  прочих  сокровищ,  от  которых  сияние  исходило  такое,  что
пришлось зажмурить глаза. Когда же я с огромным  усилием  выкарабкался  из
этой горы драгоценностей, то в окне увидел звездный пейзаж, а в нем  -  ни
следа квадратного солнца;  вскоре  измерения  показали,  что  пришлось  бы
мчаться полным ходом шесть тысяч лет, чтобы вернуться в  его  окрестности.
Так избавились от меня энэсэрцы, когда я чересчур их допек;  смекнув,  что
даже возвращение ничего мне не даст - ибо нет для них ничего проще, нежели
снова выслать меня, гиперспециальным манером или  же  подпространственным,
туда, где раки зимуют, - решил я взяться за дело методом совершенно  иным,
почтеннейший  мой  Добриций..."  -  так  закончил  рассказ  свой   славный
конструктор Клапауций...
   - И больше ничего не сказал? Не может этого быть! - воскликнул Трурль.
   - О! Сказал! Сказал, милостивый мой господин,  и  отсюда-то  проистекла
вся моя трагедия! -  отвечал  изувеченный  робот.  Когда  я  спросил,  что
намерен он учинить, он склонился ко мне и сказал:
   - Поначалу задача казалась мне безнадежной. Однако я  отыскал  решение.
Ты, отшельник, - простой, неученый робот, и не постигнешь тонкостей  моего
ремесла, так что не будем об  этом;  впрочем,  в  принципе  дело  довольно
простое: надо построить цифровое устройство,  способное  моделировать  все
сущее. Это устройство, запрограммированное нужным манером, смоделирует нам
Наивысшую Ступень Развития...  и  тогда  уж,  спрашивая  его,  мы  получим
Окончательные Ответы!
   - Но как построить таковое устройство? - спросил я. - И можно  ли  быть
уверенным, вельможный Клапауций, что он не пошлет нас,  после  первого  же
вопроса, куда подальше, тем  гиперспособом,  каковой  дерзнули  употребить
против тебя энэсэрцы?
   - Ах, это уж  пустяки,  -  сказал  он.  -  Положись  на  меня;  я  буду
спрашивать о Тайне энэсэрцев, а ты - о  том,  как  всего  лучше  применить
природное твое отвращение ко злу, благородный Добриций!
   Излишне было бы говорить, господин мой, что необычайная  меня  охватила
радость  и  немедля  принялся  я  пособлять  Клапауцию  в  конструировании
устройства. Оказалось, что господин Клапауций воздвигал его в точности  по
чертежам мученически скончавшегося Хлориана  Теоретия  Ляпостола;  то  был
знаменитый Боготрон,  им  задуманный,  устройство,  которое  может  все  в
радиусе всего Космоса; причем, неудовлетворенный этим названием,  господин
Клапауций не уставал  в  придумывании  иных,  одно  другого  замысловатее,
именуя громаду сию то Всемогутором,  то  Омнигенерическим  Ультиматом,  то
опять же Онтогениусом;  впрочем,  не  в  названиях  дело,  довольно  будет
сказать, что по прошествии года и шести дней была  воздвигнута  страшенная
аппаратура, которую экономии ради разместили мы в  полом  нутре  Рапундры,
огромной Луны недотяпов; и поистине, муравей не  столь  затерян  в  утробе
океанского лайнера, сколь затеряны были  мы  меж  оных  пропастей  медных,
трансформаторов  эсхатологических,  святопневматических   этификаторов   и
выпрямителей кривых побуждений; и должен сознаться, что волос  проволочный
вставал у меня на голове, пересыхало в суставах и зубы стучали  в  ознобе,
когда усадил меня господин Клапауций пред Всемогуторным Пультом и  оставил
с глазу на глаз  с  этой  воистину  бездонной  махиной,  а  сам  отлучился
куда-то. Словно звезды, сияли надо мной ее раскаленные указующие лампочки,
повсюду  горели  грозные  надписи:  "ОСТОРОЖНО!  ВЫСОКАЯ  ТРАНСЦЕНДЕНЦИЯ",
логические и семантические потенциалы за стеклами  циферблатов  подскочили
до  миллионов  нулей,  а  у   стоп   моих   тихонько   плескались   океаны
сверхчеловеческой и сверхроботической премудрости, которая,  заколдованная
в целых парсеках медных витков и гектарах магнитов, пребывала передо мною,
подо мною и надо мною,  осадив  меня  с  трех  сторон,  и  ощутил  я  себя
ничтожной  пылинкой  по  причине  постыдного  своего  невежества.  Однако,
превозмогши себя, призвал  я  на  помощь  всю  свою  ревность  к  Добру  и
стремление к Истине, которые питал я с младых катушек, поднял  отяжелевшие
веки и дрожащим голосом задал первый вопрос: "Кто ты?"
   И тотчас же легкое, теплое дыханье с  металлической  дрожью  прошло  по
этому стеклянному  помещению,  и  голос,  казалось  бы,  тихий,  но  столь
могучий, что пронизал меня насквозь, отозвался: "Ego sum  Ens  Omnipotens,
Omnisapiens, In Spiritu  Intellectronico  Navigans,  luce  cybernetica  in
saecula  saeculorum  litteris  opera  omnia  cognoscens,  et  caetera,  et
caetera" [Аз есмь Сущий Всемогущий, Всеведущий, в Духе Интеллектроническом
Плавающий, в свете кибернетики во веки веков, научна все деяния познающий,
и прочая, и прочая (лат.)].
   Беседу пришлось вести по-латыни, но я, удобства ради, изложу  ее  тебе,
вельможный господин, как умею, в переводе на язык более обиходный. Когда я
услышал голос машины  и  когда  она  назвала  себя,  страх  мой  настолько
усилился, что лишь Клапауций, вернувшись,  помог  мне  продолжить  беседу:
трансценденцию  он  убавил,   а   всемогущество   редуцировал   до   одной
стомиллиардной; тогда я попросил Ультимат, чтобы он  соизволил  просветить
нас насчет Наивысшей Ступени  Развития  и  страшных  ее  тайн.  Клапауций,
однако, заметил, что  не  так  поступать  надлежит;  он  потребовал,  чтоб
Онтогениус смоделировал  в  своих  серебряных  и  кристаллических  безднах
субъекта родом с квадратной планеты, склонив его вместе с тем к  некоторой
разговорчивости, - и лишь тогда началось самое главное.
   Поскольку я - стыдно признаться - не мог побороть заикания,  одолевшего
меня от испуга, Клапауций занял мое место у Всемогуторного Пульта и начал!
   - Кто ты?
   - Сколько раз мне  отвечать  на  этот  вопрос?  -  раздраженно  сказала
машина.
   - Я спрашиваю, человек ты или же робот, - пояснил Клапауций.
   - А какая, по-твоему, разница? - отозвался глас из махины.
   - Если ты будешь отвечать вопросами на вопрос,  наша  беседа  не  скоро
закончится! - пригрозил Клапауций. - Ты небось знаешь, что я имею в  виду!
Говори, да живее!
   Я оробел еще больше от столь дерзкого тона конструктора, но,  возможно,
он был и прав, ибо машина промолвила:
   - Порою люди строят роботов,  порою  роботы  -  людей;  все  одно,  чем
думать, металлом или киселем. Я могу принимать какие угодно размеры, форму
и облик; или, лучше сказать, так было, ибо никто из нас давно  уже  такими
пустяками не занимается.
   - Вот как? - сказал Клапауций. - А почему вы лежите себе  и  ничего  не
делаете?
   - А что нам,  по-твоему,  делать?  -  спросила  машина;  Клапауций  же,
поборов гнев, молвил:
   - Этого я не знаю. Мы, на нашей ступени развития, делаем массу вещей.
   - Мы тоже когда-то делали.
   - А теперь уже нет?
   - Нет.
   - Почему?
   Смоделированный сперва не хотел отвечать, утверждая,  что  пережил  уже
шесть миллионов подобных расспросов,  из  которых  ни  для  него,  ни  для
спрашивающих  ничего  не  последовало;  но  Клапауций,  добавив   капельку
трансценденции и повернувши поворотную ручку, заставил его продолжать.
   - Миллиард лет назад мы были обычной цивилизацией, - ответил  голос.  -
Верили в киберангелов,  в  мистическую  обратную  связь  всех  созданий  с
Великим Программистом и все такое прочее.  Но  потом  появились  скептики,
эмпирики и акциденталисты, которые через девять веков пришли к  тому,  что
Никого нет и все возможно, однако не из высших резонов, а просто так.
   - То есть как это "просто так"? - удивившись, осмелился вставить я.
   - Как ты знаешь, бывают горбатые роботы, - ответил мне глас из  махины.
- Если тебе досаждают горб и кривобокость, но в то же время ты веришь, что
ты таков, каков есть, ибо таким сотворил тебя Предвечный, и что план твоей
кривобокости пребывал в туманности Его замыслов еще до сотворения мира, то
ты легко примиришься со своим состоянием. Но если скажут тебе, что все это
лишь следствие нестыковки нескольких атомов, не попавших  на  свое  место,
что тебе остается, кроме как выть по ночам?
   - Остается, кое-что остается, - уверенно  воскликнул  я.  -  Ведь  горб
можно выпрямить, кривобокость - раскривобочить, были бы только  высочайшие
знания!
   - Знаю!  -  хмуро  согласилась  машина.  -  Действительно,  так  оно  и
представляется простакам...
   - А что, разве это не так? - в один голос удивились мы с Клапауцием.
   -  Когда  приходит  пора  выпрямленья  горбов,  -  отвечала  машина,  -
возможности  уже  безграничны  и  безжалостны!  Можно  не   только   горбы
выпрямлять, но и штопать прорехи  в  разуме,  солнца  делать  квадратными,
планетам приделывать ноги, штамповать  синтетические  судьбы,  несравненно
сладчайшие против  натуральных;  начинается  это  невинно,  с  обтесыванья
кремней, а кончается  построением  всемогуторов  и  онтогениусов!  Пустыня
нашей планеты - не пустыня, но Супербоготрон, который своим могуществом  в
миллион раз превосходит убогий ящик, вами сколоченный;  создали  его  наши
прадеды потому, что все остальное казалось им слишком уж легким, тогда как
им хотелось мысли вить из песка; поступили они  так  из  мегаломании,  без
всякой нужды, ибо если можно делать все,  к  этому  уже  ничего  абсолютно
добавить нельзя; понятно ли это вам, о слаборазвитые?!
   - Так, так, - молвил Клапауций, между тем  как  я  лишь  дрожал.  -  Но
почему же вместо того,  чтобы  заниматься  животворною  деятельностью,  вы
лежите, почесываясь, в своем гениальном песке?
   - Потому что всемогущество всего могущественнее, когда ничего абсолютно
не делает! - отвечала машина. - На вершину можно взобраться, но с  вершины
все пути ведут вниз! Несмотря на все,  что  с  нами  случилось,  мы  народ
вполне порядочный, так чего  ради  стали  бы  мы  что-нибудь  делать?  Уже
прапрадеды наши - просто так, чтобы испробовать Боготрон,  -  солнце  наше
учинили квадратным, а планету - сундуковатой, превратив наивысшие ее  горы
в ряд монограмм. С тем же успехом можно было бы расчертить звездное небо в
клетку, погасить половину звезд, а вторую разжечь поярче,  сконструировать
существа, населенные меньшими существами, так чтобы мысли  великанов  были
танцами лилипутов, быть  в  миллионе  мест  сразу,  перемещать  галактики,
составляя из них приятные глазу узоры; но скажи мне, чего это ради  должны
мы браться за какое-нибудь из этих дел? Что улучшится в Космосе  от  того,
что звезды будут треугольные или на колесиках?
   - Ты говоришь вздор!! - страшно возмутился Клапауций,  меж  тем  как  я
дрожал все сильнее. - Уж если вы вправду сравнялись с богами, ваш  долг  -
немедля  положить  конец  страданьям,  заботам  и  бедам,  что  преследуют
существа, подобные вам, а начать вы должны хотя бы с соседей  ваших,  кои,
как сам я видел, без устали разбивают друг другу лбы! Так почему же вместо
того, чтобы не мешкая за это взяться,  вы  позволяете  себе  валяться  как
попало, ковыряя в носу и засовывая честным странникам, что мудрости  ищут,
леденцы в ухо?
   - Не возьму в толк, чего это именно  леденцы  так  тебя  рассердили?  -
сказала машина. - Ну да ладно. Насколько я понимаю, ты  хочешь,  чтобы  мы
осчастливливали всех подряд. Предмет этот был основательно нами исследован
около  пятнадцати  сот  столетий  назад.  Он  делится   на   фелицитологию
внезапную, то бишь  неожиданную,  и  постепенную,  то  бишь  эволюционную.
Эволюционная заключается в том, чтобы пальцем не пошевелить  в  убеждении,
что каждая цивилизация так или иначе сама помаленьку справится  со  своими
болячками; внезапным же образом можно  осчастливливать  либо  по-хорошему,
либо силой. Насаждение счастья  силой  влечет  за  собой,  как  показывают
расчеты, в лучшем случае стократно, а в худшем -  восьмисоткратно  большие
беды, нежели уклонение от всякой активности. А по-хорошему осчастливливать
тоже нельзя, ибо - как бы это ни представлялось странно - результат тот же
самый;  и  нет  разницы,  применяешь  ли  ты  Супербоготрон   или   Адский
Инфернатор,  именуемый  также  Гееннератором.  Ты,  может,  слышал  о  так
называемой Крабовидной Туманности?
   - А как же, - отвечал Клапауций,  -  это  остатки  оболочки  Сверхновой
Звезды, что некогда вспыхнула...
   - Ну да, - сказал голос. - Сверхновой, как бы не так! Там, милейший  ты
мой, была планета - в меру развитая, на которой, по  этой  самой  причине,
лились изрядные реки крови и слез. Как-то  утречком  спустили  мы  на  нее
восемьсот миллионов Осуществилок Желаний; и не успели мы удалиться от  нее
на световую неделю, как она разлетелась вдребезги и  разлетается  до  сего
дня! То же самое было с планетой гоминасов... что, рассказать?
   - Не стоит! - буркнул Клапауций. - Все равно не поверю, что  невозможно
осчастливливать методом толковым и осмотрительным!
   - Не веришь?  Что  поделать!  Мы  пробовали  шестьдесят  четыре  тысячи
пятьсот тринадцать раз. Волосы встают дыбом  на  всех  моих  головах,  как
только я вспомню о результатах. Уж мы, поверь, не жалели трудов ради блага
других! Мы создали специальную аппаратуру для дистанционной  спектроскопии
мечтаний; но тебе, наверно, понятно, что,  если  на  планете  свирепствуют
религиозные войны и каждая из сторон мечтает о том,  как  бы  ей  вырезать
поголовно другую, не в том  видели  мы  нашу  задачу,  чтобы  желания  эти
исполнить! Итак, надо было осчастливливать, не нарушая идею высшего блага.
Но и это не все, ибо большая часть космических цивилизаций в глубинах души
желает того, в чем не смеет  открыто  признаться;  отсюда  снова  дилемма:
помогать ли им в том, что заставляют их делать остатки стыда  и  приличия,
или же в исполнении скрытых мечтаний? Взять хотя бы, к примеру,  деменциан
и аминиан. Первые, на  стадии  почтенного  средневековья,  живьем  сжигали
стакнувшихся с дьяволом распутников, а в особенности распутниц, во-первых,
потому, что  завидовали  утехам,  проистекавшим  из  общения  с  дьяволом,
во-вторых, потому, что мучительство в ореоле  праведного  суда  дивное  им
доставляло  блаженство.  Опять  же,  аминиане  уже  ни   во   что,   кроме
собственного тела, не верили и машинами всяческими его ублажали, однако  ж
с некоторой осмотрительностью, называя занятие это  забавой;  были  у  них
стеклянные  ящички,  в  которые  запихивали  они   всевозможные   насилья,
убийства, пожары, и разглядыванием  всего  этого  улучшали  свой  аппетит.
Спустили мы на их планеты тьму устройств,  которые  так  были  рассчитаны,
чтобы все вожделенья  удовлетворять  без  чьего-либо  ущерба,  при  помощи
внутренней искусственной действительности; после чего деменциане за шесть,
а аминиане за пять недель завосхищали себя насмерть, во весь голос вопя от
испытываемого блаженства! Этих  ли  методов  хотелось  тебе,  недоразвитое
существо?
   - Ты либо глупец, либо чудовище, - пробурчал Клапауций, между тем как я
готов был лишиться чувств. - Как смеешь ты  похваляться  столь  пакостными
деяниями?
   - Я не похваляюсь, я исповедуюсь, - спокойно ответил голос. - Так  вот,
перепробовали мы все способы  поочередно.  Обрушивали  на  планеты  потоки
богатств, потопы сытости и избытка, парализуя тем самым всякие старания  и
труды; давали добрые советы, взамен за которые туземцы открывали огонь  по
нашим блюдцелетам, то бишь летучим тарелкам. Так что следовало  бы  сперва
душу переделать у тех, кого собираешься осчастливить...
   - Но вы, должно быть, и это можете? - скрежетнул Клапауций.
   - Можем, конечно, можем!  Взять  хотя  бы  соседей  наших,  антропанов,
населяющих эемлеподобную,  или  землеватую,  планету.  Занимаются  они  по
большей части брыкованием  и  хлоботанием,  а  все  это  из  страха  перед
бабярней, которая, по их вере, пребывает вне бытия, и грешников  поджидает
ее пасть, вечным огнем выложенная; а подражая  блаженным  кибрандахлыстам,
райскому Лабудансу и избегая Омерзенции  с  ее  омерзенцами,  антропанский
юноша  делается  мало-помалу  отважнее,  лучше,  благороднее,  нежели  его
осьмирукие  предки.   Правда,   антропаны   воюют   с   брехманами   из-за
превосходства Кайфа над Долгом или Долга над Кайфом  (ибо  тут  мнения  их
расходятся), но, заметь, в таких  войнах  гибнет  лишь  часть  их;  ты  же
требуешь, чтобы я, выбив у них из голов веру в  брыкованье,  хлоботанье  и
прочее, подготовил их  к  рациональному  осчастливливанью.  Но  тем  самым
совершилось бы психическое убийство, ведь возникшие существа  не  были  бы
уже ни брехманами, ни антропанами; неужели это тебе невдомек?
   - Предрассудок  надлежит  искоренять  знаниями!  -  убежденно  произнес
Клапауций.
   - Ну разумеется! Заметь, однако ж:  там  теперь  около  семи  миллионов
кающихся, многие из которых только и делали,  что  насиловали  собственную
природу, дабы ближних  от  бабярни  избавить;  как  же  я  объясню  им  за
считанные минуты, и притом  бесспорно  и  непреложно,  что  все  это  было
впустую и они извели свою жизнь на занятия, бесполезные абсолютно? Это  ли
не жестокость? Знания сами должны  побороть  предрассудок,  но  для  этого
надобно время. Возьмем того горбуна,  о  котором  шла  речь.  Живет  он  в
блаженном невежестве, веря, что горб  его  играет  в  деле  Творения  роль
прямо-таки космическую. Если ты растолкуешь ему, что  причиной  тому  лишь
атомная промашка, ты сделаешь его навеки несчастным, и  только.  Тогда  уж
следовало бы горбатого выпрямить...
   - Ясное дело! - выпалил Клапауций.
   - Ба! И это было испробовано! Один  только  дед  мой  выпрямил  однажды
триста горбунов одним махом. Как же он после мучился!
   - Почему? - не удержался я от вопроса.
   - Почему? Сто двадцать из них были тотчас же сварены в  кипящем  масле,
ибо столь внезапное исцеление сочли очевидным доказательством  сношений  с
дьяволом; из остальных тридцать завербовались в солдаты  и  пали  на  поле
брани, изничтожая друг друга под  разными  знаменами;  семнадцать  немедля
упились на радостях насмерть, а прочих  сгубило  либо  любовное  истощение
(ибо дед мой, по доброте душевной, добавил  им  еще  редкостной  красоты),
либо другое какое распутство, которому начали они предаваться  слишком  уж
неумеренно, вдоволь перед тем напостившись; и вот в два каких-нибудь  года
все до единого сошли в могилу. Единственное  исключение...  эх!  Лучше  не
говорить!
   - Закончи, коли уж начал! - вскричал безмерно тронутый  наставник  мой,
Клапауций.
   - Если ты непременно хочешь... ладно. Сперва остались лишь двое. Из них
один, встретив случайно деда, на коленях умолял его вернуть горб: дескать,
в бытность его калекой он безбедно жил подаяньем,  а  по  выпрямлении  ему
пришлось работать, к  чему  он  был  непривычен.  Мол,  с  горбом  он  уже
совершенно свыкся и теперь, проходя через дверь, больно стукается  лбом  о
притолоку...
   - А тот, последний? - спросил Клапауций.
   - То был королевич, лишенный прав на престол по причине увечья; но  при
такой перемене  к  лучшему  мачеха,  желая  добыть  корону  родному  сыну,
отравила беднягу...
   - Ладно, допустим... Но вы ведь можете творить  чудеса...  -  молвил  с
отчаянием Клапауций.
   - Осчастливливанье чудесами - один  из  наиболее  рискованных  приемов,
какие мне только известны,  -  ответил  сурово  глас  из  махины.  -  Кого
чудесным образом преображать? Индивидов? От избытка красоты рвутся брачные
узы, излишний разум ведет к одиночеству, а богатство - к безумию. Нет  уж!
Индивидов осчастливливать невозможно, а общества -  не  позволено;  каждое
должно следовать своим путем, натуральным  порядком  восходя  по  ступеням
развития, всем  добрым  и  всем  дурным  обязанное  себе  самому.  Нам,  с
Наивысшей Ступени, делать в Космосе нечего; мы не создаем других космосов,
потому что, позволю себе заметить, это было бы некрасиво. Зачем  мы  стали
бы это делать? Ради собственного  возвышения?  Это  было  бы  гадко.  Или,
может, ради сотворяемых? Но их ведь нет, а можно ли учинить что-либо  ради
несуществующих? Делать что-то можно лишь  до  тех  пор,  пока  нельзя  еще
делать всего. Потом надо сидеть тихо... А теперь оставьте меня  наконец  в
покое!
   - Но как  же  так?  А  средства  какие-нибудь,  чтобы  хоть  как-нибудь
улучшить, исправить, руку помощи протянуть? А страждущие - подумай о  них!
Эй! - кричали мы наперебой с Клапауцием у Всемогуторного Пульта.
   Машина зевнула и молвила:
   - Стоит ли с вами вообще толковать? Не лучше ли  было  бы  поступить  с
вами так, как мы поступаем у себя на планете? Вечно одно и то  же!  Ну  да
ладно! Вот вам рецепт  средства,  еще  не  испробованного,  однако  же  за
последствия не ручаюсь!  А  теперь  делайте  себе,  что  хотите.  Покой  -
единственное, что для меня  еще  имеет  значение.  Ступайте  же  со  своим
Боготроном...
   Машина умолкла, и мы остались  одни  перед  меркнущими  созвездиями  ее
огней, у Пульта, на котором лежал листок с таким примерно текстом:
   "АЛЬТРУИЗИН - психотрансмиссионный препарат, предназначенный  для  всех
белковатых. Обеспечивает перенесение любых ощущений, эмоций и  переживаний
с того, кто ощущает их непосредственно, на всех  остальных  в  радиусе  до
пятисот локтей. Действует по принципу телепатии, но не передает  абсолютно
никаких  мыслей.  На  роботов  и  растения  не  действует.   Интенсивность
переживаний ощущающего индивида, или  отправителя,  усиливается  благодаря
вторичной  ретрансмиссии  получателей,  и  она  тем  выше,   чем   большее
количество лиц соседствует с таковым. По замыслу изобретателя,  АЛЬТРУИЗИН
вносит в любое общество дух братства, единения и глубочайшей симпатии, так
как соседи счастливой особы счастливы  тоже,  и  притом  тем  больше,  чем
счастливее она. Счастливому индивидууму они желают еще большего счастья  в
собственных своих интересах, а значит, от  всей  души;  если  же  кто-либо
страдает, срочно спешат на помощь, чтобы себя от индуцированных  страданий
избавить. Стены,  перегородки,  фашины  и  прочие  преграды  не  ослабляют
альтруистического эффекта. Препарат растворяется в воде; можно вводить его
через водопроводную сеть, реки, колодцы и т.д. Он не имеет  ни  цвета,  ни
запаха; одного миллимикрограмма хватает для общества,  состоящего  из  ста
тысяч  индивидуумов.  В   случае   последствий,   противоречащих   тезисам
изобретателя, никакие претензии не принимаются. За представителя  Наивысш.
Ступ. Раза. - Всемогуторный Ультимат".
   Клапауций принялся было  ворчать,  что  альтруизин  получит  применение
исключительно среди людей, а роботы так и останутся со  своими  жизненными
невзгодами; но я осмелился  отчитать  его,  упирая  на  солидарность  всех
разумных существ и необходимость взаимопомощи. Потом  началось  обсуждение
практических вопросов, поскольку было ясно, что кампанию  осчастливливанья
разворачивать нужно незамедлительно. Клапауций  поручил  небольшому  блоку
Онтогеннуса изготовить необходимую дозу препарата, я  же,  посоветовавшись
со славным конструктором,  решил  отправиться  на  землеподобную  планету,
населенную человекообразными существами, что лежала всего в  четырех  днях
пути. Я желал  благодетельствовать  анонимно,  поэтому  мы  порешили,  что
разумнее  будет  принять  человеческий  облик;  как  известно,  дело   это
нелегкое, но гений конструктора и  здесь  одолел  все  препоны.  И  вот  я
собрался в дорогу с двумя чемоданами, из которых в одном содержалось сорок
килограммов альтруизина в виде белого порошка, а  во  втором  -  туалетные
принадлежности, пижамы, белье, запасные щеки, волосы, глаза, языки и  т.п.
Сам я путешествовал под видом соразмерно  сложенного  юноши  с  усиками  и
челкой. Клапауций несколько  сомневался,  стоит  ли  применять  альтруизин
сразу в больших масштабах; поэтому я, хотя и  не  разделял  его  опасений,
согласился произвести,  по  прибытии  на  Геонию  (именно  так  называлась
планета), пробный эксперимент. Я просто не  мог  дождаться  минуты,  когда
начнется великий сев всеобщего братства и  единения;  а  посему,  сердечно
простившись с конструктором, не мешкая тронулся в путь.
   По прибытии на планету я остановился в небольшом селении, у  немолодого
уже, довольно мрачного трактирщика, на его постоялом дворе, и  повел  дело
так ловко, что мне удалось всыпать горсточку порошка  в  колодец  у  дома,
пока мою поклажу переносили из брички в гостевой покой. На постоялом дворе
царила обычная суматоха, девки-прислужницы бегали с лоханями горячей воды,
хозяин сердито  поторапливал  их;  вдруг  застучали  копыта  и  из  брички
выскочил немолодой мужчина с докторским саквояжем в руке; но направился он
не к дому, а на скотный двор, откуда временами доносилось глухое  мычание.
Как я узнал от горничной, принадлежавшее хозяину геонское животное  -  так
называемая корова - рожало. Это  немного  меня  встревожило,  ибо,  правду
сказать, я вообще не подумал о животном вопросе; но сделать я  уже  ничего
не мог, а потому уединился у себя в комнате, чтобы оттуда следить за ходом
событий. И они не заставили себя ждать. Я услышал звяканье колодезной цепи
- кухонная прислуга носила  воду,  -  и  вскоре  затем  снова  послышалось
мычание роженицы, которой вторили теперь другие коровы; тут же ветеринар с
воплем вылетел из коровника, держась за живот; за ним мчались служанки,  а
самым последним - трактирщик; все они, сопричастившись коровьим  мучениям,
с великим плачем разбегались в разные стороны, но тотчас же  возвращались,
так как боль отпускала их  на  известном  расстоянии.  Таким  манером  они
неоднократно возобновляли штурм коровника, всякий раз выбегая из  него  во
весь дух по причине родовых схваток; столь  неожиданное  развитие  событий
меня огорошило, и я решил, что эксперимент следовало  провести  в  городе,
где животных нет. Я поскорее собрался и потребовал счет. Однако все вокруг
так маялись из-за  приходящего  на  свет  теленка,  что  было  не  к  кому
обратиться; я готов был уже ехать, но оказалось, что и кучер, и клячи  его
корчатся в  родовых  схватках.  В  конце  концов  я  решил  добираться  до
ближайшего города пешим ходом. И вот, на беду,  когда  я  переходил  через
реку по мостику, ручка чемодана  выскользнула  у  меня  из  рук,  чемодан,
ударившись замком  о  бревно,  раскрылся,  и  весь  запас  белого  порошка
высыпался из него в мгновение ока.  Остолбенев,  я  смотрел,  как  быстрое
теченье растворяет в себе сорок килограммов альтруизина - но помочь беде я
уже не мог; жребий был брошен, ибо река снабжала город питьевой водой.
   Я брел до самого вечера, а когда вошел в  город,  он  сиял  огнями,  на
улицах стоял гомон,  прохожих  было  полно.  Вскоре  я  отыскал  небольшую
гостиницу и  остановился  в  ней,  высматривая  первые  признаки  действия
препарата; но пока что не замечал ничего. Утомленный длительным переходом,
я сразу же отправился спать. Посреди ночи меня разбудили истошные вопли. Я
вскочил с постели. В комнате было светло от языков пламени, пожиравших дом
напротив; я побежал на улицу и за самым порогом  споткнулся  о  труп,  еще
совсем теплый. Неподалеку шестеро извергов, крепко  схватив  взывавшего  о
помощи старца, клещами вырывали у него один зуб за  другим,  пока  наконец
хоровой вздох облегчения  не  возвестил,  что  найден  и  удален  болевший
корень,  который  мучил  также  и  их   вследствие   трансмиссии;   бросив
обеззубевшего   и   полузатоптанного   старца,   они    удалились,    явно
умиротворенные.
   Однако же не  вопли  этого  страдальца  разбудили  меня;  причиной  был
инцидент в пивной напротив: какой-то пьяный детина огрел приятеля по  лбу,
в то же мгновение ощутил его боль и, пришедши от этого в ярость,  принялся
лупить его все сильнее, а  сотрапезники,  у  которых  тоже  очень  болело,
повскакали  с  мест,  чтобы  приложить  драчунам;  круг  всеобщих  мучений
настолько расширился, что  половина  постояльцев  гостиницы,  проснувшись,
похватала трости, палки, метлы, в ночном белье прибежала на поле  сражения
и огромным клубком каталась среди поломанной  мебели  и  разбитой  посуды,
пока наконец от перевернутой лампы не занялся огонь. Под  звон  колоколов,
вой пожарных сирен и недобитых кулачных  бойцов  я  поскорей  удалился  от
этого места, но несколькими кварталами дальше  наткнулся  на  сходку  или,
скорее,  толпу  народа,  окружившую  небольшой  белый  домик,   обсаженный
розовыми кустами. Как оказалось, здесь проводили ночь  новобрачные.  Давка
была неслыханная, мелькали военные мундиры, священнические сутаны  и  даже
гимназические околыши; те, что  стояли  близ  окон,  тянули  шеи,  пытаясь
заглянуть внутрь, другие лезли им на спины, восклицая: "Ну! В  чем  дело?!
Чего они там канителятся? Долго нам еще ждать?! За дело, живее!" - и  т.п.
Какой-то старичок,  который  никак  не  мог  протолкнуться,  слезно  молил
пропустить  его;  он,  мол,  из-за  слабости  мозга  издалека  ничего   не
почувствует; но никто не обращал внимания на его смиренные просьбы -  одни
потихоньку млели от наслаждения,  другие  блаженно  постанывали,  а  менее
опытные  пускали  ртом  пузыри.  Родственники  молодых  поначалу  пытались
разогнать толпу наглецов, но вскоре сами  увлечены  были  вихрем  всеобщей
разнузданности  и  присоединились  к  зычному   хору,   что   подзадоривал
любящихся; причем верховодил в  этом  печальном  действе  прадед  молодого
супруга, который упорно штурмовал двери  супружеской  спальни  креслом  на
колесиках. Жестоко уязвленный  увиденным,  я  повернул  назад,  в  сторону
гостиницы,  а  по  дороге  мне  попадались  кучки  людей,   которые   либо
воинственно клокотали, либо обнимались наперебой; все это, однако  ж,  был
сущий пустяк по сравнению с тем, что творилось в гостинице. Уже издалека я
заметил, что постояльцы скачут из окон в  одном  белье,  сплошь  да  рядом
ломая себе ноги; несколько человек залезли на крышу, а в самом доме хозяин
с хозяйкой,  горничные  и  коридорные  метались,  визжали  от  страха  как
безумные и прятались по шкафам или под кроватями, - а все  потому,  что  в
погребе кошка гоняла мышей.
   Я начинал понимать, сколь опрометчив  был  мой  поступок;  на  рассвете
альтруизин действовал уже с такой силой, что, если у кого-нибудь  щекотало
в носу, вся округа в радиусе мили чихала в ответ громовыми залпами,  а  от
больных тяжелыми формами невралгии родственники, врачи и сиделки  убегали,
как  от  чумы;  и  лишь  несколько  бледных,  посапывающих   от   крайнего
удовольствия мазохистов робко  шныряли  вокруг.  Нашлось  также  множество
маловеров,  которые  только  затем  пинали  и  дубасили   ближних,   чтобы
удостовериться,  что  диво  трансмиссии  ощущений,   о   котором   столько
рассказывают, - чистая правда; жертвы, в свою  очередь,  не  оставались  в
долгу, и глухие звуки ударов огласили весь город. Утром, бродя в безмерном
удивленье по улицам, я увидел  большую,  залитую  слезами  толпу,  которая
гнала через рыночную площадь старушку под  черной  вуалью,  забрасывая  ее
камнями. Как оказалось, то была вдова некоего престарелого башмачника, что
накануне умер, а утром  был  похоронен;  страдания  безутешной  вдовы  так
допекали соседей, что те,  не  имея  никаких  способов  утешить  бедняжку,
изгнали ее из города. Это зрелище ужасной тоской сдавило мне сердце,  и  я
поскорей направился обратно  в  гостиницу,  но  она  была  объята  гудящим
пламенем. Оказалось, что кухарка, варившая суп, ошпарила палец, вследствие
чего некий ротмистр, который на последнем этаже как раз чистил оружие,  от
великой боли нажал невольно на спуск, уложив  на  месте  жену  и  четверых
ребятишек; отчаянье его разделили все, кто не был еще отвезен в больницу в
обморочном   состоянии   или   с   переломанными   членами;   а   какой-то
доброжелатель, желая сократить мучения столь всеобщие, от которых сам едва
не  кончался,  поливал  кого  ни  попадя  керосином  и  поджигал,  впав  в
очевиднейшее безумие. И сам я бежал от  пожара,  словно  безумный,  мечтая
найти хотя бы одну, хоть какую-нибудь, хоть чуточку осчастливленную особу,
но наткнулся лишь на остатки толпы, возвращавшейся с той брачной ночи.
   Обсуждали ее подробности, причем этим негодяям все было не так, как, по
их мнению, следовало; и каждый из  бывших  совозлюбленных  держал  в  руке
увесистую дубинку, чтобы отгонять страждущих, попадавшихся  по  дороге;  я
боялся, что сердце у меня разорвется от жалости и  стыда,  но  все  же  не
оставлял надежду отыскать хоть одного человека, который пролил бы  бальзам
на мою душу. Расспрашивая прохожих, я узнал  в  конце  концов,  где  живет
некий прославленный мыслитель,  проповедовавший  братство  и  просвещенную
терпимость, и направился туда в уверенности, что  дом  его  будет  окружен
широкими простонародными массами. Как бы  не  так!  Лишь  несколько  кошек
тихонько мяукали у ворот, пользуясь  ореолом  доброжелательности,  который
исходил от мудреца и вынуждал собак сидеть в некотором  отдалении,  нервно
облизываясь; а какой-то калека, передвигаясь так скоро,  как  только  мог,
проковылял мимо меня с криком: "Крольчатня  уже  открыта!  Открыта!"  -  и
оставил меня в мрачном недоумении, каким это образом явления, происходящие
в крольчатнике, могут благоприятно повлиять на его ощущения.
   Пока я стоял в растерянности, ко мне  подошли  двое.  Один,  глядя  мне
глубоко в глаза, что было сил  заехал  по  физиономии  другому,  я  же  от
изумления остолбенел, однако за собственное лицо не схватился  и  даже  не
вскрикнул: я-то ведь робот, и от чужой зуботычины у меня ничего не заныло;
а следовало об этом подумать, поскольку оба они были из тайной  полиции  и
тотчас схватили меня, разоблаченного таковым манером, в кандалы заковали и
потащили в тюрьму. Там я во всем повинился. Я рассчитывал, что  они,  быть
может, согласятся принять во внимание благородство  моих  намерений,  хотя
горело уже полгорода; но если  они  поначалу  лишь  слегка  пощупали  меня
клещами, то единственно для того, чтобы удостовериться, что это  им  ничем
не грозит; а убедившись,  что  все  в  порядке,  скопом  ринулись  давить,
топтать, винты срывать,  пинать  и  ломать  все  фибры  моего  истязуемого
естества.  Не  счесть  мук,  кои  принял  я  за  то,  что  искренне  желал
осчастливить  их  всех;  довольно  будет  сказать,  что  напоследок  моими
останками зарядили пушку и выстрелили ими в Космос, как всегда  безмолвный
и темный. А в полете я со  все  большего  отдаления  окидывал  зашибленным
взором сцены воздействия альтруизина на все возрастающем пространстве, ибо
речные волны уносили крупицы препарата все дальше и дальше. Я  видел,  что
творилось среди пташек лесных, монахов, рыцарей, коз, поселянок и поселян,
петухов, девиц и матрон, и от этого зрелища последние неповрежденные лампы
полопались у меня от жалости неизбывной; в таком-то вот виде и свалился я,
после затяжного падения, близ твоего дома, милостивец  мой,  -  излеченный
поистине на  все  времена  от  охоты  осчастливливать  ближних  ускоренным
способом...



    Станислав Лем.
    Друг Автоматея

   -----------------------------------------------------------------------
   Stanislaw Lem. Przyjaciel Automateusza (1964).
   Пер. с польск. - Л.Васильев.
   "Собрание сочинений", т.6. М., "Текст", 1993.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 11 April 2001
   -----------------------------------------------------------------------



   Некий робот, собираясь в далекое и небезопасное путешествие,  прослышал
о весьма полезном устройстве, которое придумавший его изобретатель  назвал
электронным другом. Решил робот, что бодрей  он  будет  себя  чувствовать,
имея приятеля, пусть даже это будет всего лишь машина, а потому отправился
к изобретателю и попросил, чтобы тот рассказал об искусственном друге.
   - К твоим услугам, - ответил изобретатель.  (Как  известно,  в  сказках
всем, даже драконам, говорят "ты" и лишь к королям  полагается  обращаться
во множественном числе.) Сказав это, изобретатель вынул из кармана  горсть
металлических зернышек, похожих на мелкую ружейную дробь.
   - Что это? - удивился робот.
   - А как твое имя, я ведь забыл спросить тебя об этом в надлежащем месте
сказки? - спросил изобретатель.
   - Меня зовут Автоматей.
   - Это для меня слишком длинно. Я буду называть тебя Автик.
   - Да ведь это от Автомата, но пускай  уж  будет  по-твоему,  -  ответил
робот.
   - Так вот, мой почтенный Автик, перед  тобой  -  горсть  электродрузей.
Знай, что по призванию и специальности  я  миниатюризатор.  Иначе  говоря,
большие и громоздкие устройства я заменяю небольшими, портативными. Каждое
из этих зерен - сгусток электрического мышления, безмерно  разностороннего
и логичного. Не скажу, что они гении,  ибо  это  было  бы  преувеличением,
похожим  на  дешевую  рекламу.  Правда,  намереваюсь  я   создать   именно
электрических гениев и не успокоюсь, пока  не  сделаю  таких  малюсеньких,
чтобы их тысячами можно было носить  в  кармане;  лишь  тогда  достигну  я
желаемой цели, когда насыплю их в мешки  и  буду  продавать  на  вес,  как
песок. Но не будем рассуждать о моих планах на будущее. Пока что я  продаю
электродрузей поштучно и к тому же недорого: за каждого -  равный  ему  по
весу бриллиант. Ты, я думаю, поймешь, до чего  это  умеренная  цена,  если
примешь во внимание, что такого электродруга можно  вложить  в  ухо  и  он
станет шептать хорошие советы и  давать  всяческую  информацию.  Вот  тебе
кусочек ваты - заткнешь ухо, чтобы электродруг не выпал, когда ты склонишь
голову  набок.  Ну  как,  берешь?  Коль  надумаешь  взять  дюжину,   отдам
дешевле...
   - Нет, пока мне хватит одного. Но я хотел бы еще узнать, на что  именно
он способен. Сможет ли он помочь в трудную минуту?
   -  Разумеется,  ведь  для  этого  он  и  создан,  -   спокойно   молвил
изобретатель.  Он  подбросил  на  ладони  горсть  зернышек,   металлически
поблескивающих, ибо сделаны они были из редких металлов,  и  продолжал:  -
Конечно, он не может оказать тебе физическую помощь, но ведь не об этом же
речь.  Ободряющее  слово,   быстрые   и   верные   советы,   благоразумные
размышления, полезные  указания,  напоминания,  предостережения,  а  также
придающие силы замечания, изречения, укрепляющие веру в собственные  силы,
и к тому же глубокие мысли, помогающие справиться с любой трудной  и  даже
опасной  ситуацией,  -  вот  лишь  незначительная  часть  репертуара  моих
электродрузей. Они абсолютно преданны, надежны, всегда начеку, ибо никогда
не спят, а к тому же невероятно прочны, красивы, и ты сам видишь, как  они
удобны! Так что же, возьмешь только одного?
   - Да, - ответил Автоматей. - Скажи мне еще, пожалуйста, что будет, если
его украдут у меня? Вернется ли он ко мне? Доведет ли он вора до гибели?
   - Что нет, то нет, - ответил изобретатель. - Вору он будет служить  так
же старательно и верно, как прежде служил тебе. Не надо требовать  слишком
многого, дорогой мой Автик, он не оставит тебя в беде, ежели ты сам его не
оставишь. Но это тебе не угрожает, если ты вложишь  его  в  ухо  и  всегда
будешь носить вату...
   - Ладно, - согласился Автоматей. - А как мне с ним разговаривать?
   - Тебе вовсе незачем говорить, стоит беззвучно прошептать  что-либо,  и
он тебя отлично услышит. Что касается имени, то зовут его  Вух.  Можешь  к
нему обращаться "мой Вух", этого достаточно.
   - Прекрасно! - сказал Автоматей.
   Вуха взвесили, изобретатель получил за  него  красивый  бриллиантик,  а
робот, радуясь  тому,  что  есть  у  него  теперь  товарищ,  родная  душа,
отправился в долгий путь.
   Путешествовать с Вухом было очень удобно. По  утрам  он  будил  робота,
насвистывая ему тихую веселую побудку, а днем рассказывал  разные  смешные
истории.  Впрочем,  вскоре  Автоматей  запретил  ему  делать  это,   когда
находится в обществе, ибо окружающие начинали считать  его  придурковатым,
замечая, что он время от времени разражается  смехом  без  всяких  видимых
причин. Так путешествовал Автоматей, сперва по суше, а потом  добрался  до
берега моря, где его ожидал красивый белый корабль. Пожитков  у  Автоматея
было немного, он мигом устроился в уютной каюте и с удовольствием  услышал
грохот, означающий, что поднимают якорь и начинается дальнейшее  плавание.
Несколько суток белый корабль весело плыл по волнам,  днем  -  под  лучами
ласкового солнца, ночью - под серебристым светом  луны,  а  однажды  утром
разразилась ужасающая буря. Волны в три раза  выше  мачт  обрушивались  на
трещавший по всем швам корабль, и кругом стоял такой страшный грохот,  что
Автоматей не слышал  ни  слова  из  всех  утешений,  которые,  несомненно,
нашептывал ему Вух в эти тяжелые минуты. Вдруг раздался зловещий треск,  в
каюту хлынула соленая вода и на глазах испуганного Автоматея корабль  стал
разваливаться на части.
   Робот в чем был выбежал на палубу и едва  успел  прыгнуть  в  последнюю
спасательную шлюпку, как набежавшая огромная волна обрушилась на корабль и
потащила его в бурлящую морскую  пучину.  Автоматей  не  видел  ни  одного
матроса, он был один-одинешенек в спасательной шлюпке среди бушующего моря
и дрожал, ожидая минуты, когда очередной вал накроет его вместе с  лодкой.
Выл ветер, из низко нависших туч дождь потоками хлестал по  взбудораженной
поверхности моря, и робот по-прежнему не мог расслышать, что хочет сказать
ему Вух. Вдруг среди водоворотов заметил Автоматей нечто смутно  темнеющее
в  белой  кипящей  пене;  был  это  берег  неизвестной  земли,  о  который
разбивались волны.  Лодка  со  скрежетом  села  на  камни,  Автоматей  же,
промокший  до  нитки,  изо  всех  сил  пустился,  пошатываясь,   в   глубь
спасательной земли, лишь бы подальше от волн. Под какой-то скалой он  упал
на землю и, вконец измученный, погрузился в глубокий сон.
   Разбудило его тихое  насвистывание.  Это  Вух  напоминал  ему  о  своем
присутствии.
   - Ах, как чудесно, Вух, что ты здесь!  Лишь  теперь  я  вижу,  как  это
хорошо, что ты со мной, а вернее, даже во мне!  -  воскликнул,  очнувшись,
Автоматей.
   Он осмотрелся. Светило солнце. Море еще волновалось, но исчезли грозные
водяные валы, тучи, дождь; к сожалению, вместе с ними исчез и корабль. Как
видно, ночью буря бушевала с невероятной силой, ибо и шлюпку,  на  которой
спасся Автоматей, тоже унесло в открытое море.  Робот  вскочил  и  побежал
вдоль берега, но  уже  через  десять  минут  вернулся  на  прежнее  место.
Положение было невеселое: он находился на острове,  необитаемом  и  притом
очень маленьком. Положение его было невеселым. Но что с того - ведь с  ним
был Вух! Он быстро сообщил Вуху, как обстоят дела, и попросил совета.
   - А! О! Дорогой мой! - сказал Вух. - Ничего себе положение! Подожди-ка,
я как следует подумаю. А что тебе, собственно говоря, нужно?
   - То есть как это  что?  Все:  помощь,  спасение,  одежда,  средства  к
существованию - ведь здесь, кроме песка и скал, ничего нет!
   - Гм! Правда? А ты вполне уверен в этом? Не валяются ли  где-нибудь  на
прибрежном песке сундуки с разбитого корабля, полные разных  инструментов,
интересных книг, одежды всякого рода и пороха для ружей?
   Автоматей вдоль и поперек исходил весь остров, но ничего не  нашел,  ни
щепки. Корабль, должно быть, камнем пошел ко дну.
   - Говоришь, ничего нет? Гм, это весьма странно.  Богатая  литература  о
жизни на  необитаемых  островах  неоспоримо  доказывает,  что  потерпевший
кораблекрушение непременно находит где-нибудь поблизости  топоры,  гвозди,
пресную воду, масло, священные книги, пилы, клещи, ружья и множество  иных
полезных вещей. Но раз нет, так нет. Может, есть хоть какая-нибудь  пещера
в скалах, которая послужит тебе убежищем?
   - Нет, и пещеры никакой нет.
   - Нет, говоришь? Ну, это уж совсем необычно! Будь  добр,  поднимись  на
самую высокую скалу и осмотрись вокруг.
   - Сейчас же сделаю это! - воскликнул Автоматей.
   Он взобрался на крутую скалу посреди острова -  вулканический  островок
со всех сторон окружал бескрайний океан!
   Упавшим голосом сообщил он об этом  Вуху,  поправляя  дрожащим  пальцем
вату в ухе, чтобы ненароком не лишиться приятеля. "Какое счастье,  что  он
не  выпал  во  время  кораблекрушения",  -  подумал  Автоматей  и,   снова
почувствовав усталость, присел  на  выступ  скалы,  с  нетерпением  ожидая
помощи друга.
   - Внимание, мой друг! Вот советы, которые спешу  я  дать  тебе  в  этой
критической ситуации! - отозвался наконец голосок  Вуха.  -  На  основании
произведенных  расчетов  констатирую,  что  мы  находимся  на  неизвестном
островке, представляющем собой риф, а точнее, вершину  подводного  горного
хребта, который постепенно поднимается из пучины и через  три  или  четыре
миллиона лет соединится с материком...
   - Оставим это; скажи, что мне делать сейчас! - вскричал Автоматей.
   - Островок находится вдали от морских путей. Случайное появление вблизи
него корабля - один шанс из четырехсот тысяч.
   - О небеса! - закричал в отчаянии робот. -  Так  что  же  ты  советуешь
делать?
   - Сейчас скажу, только не перебивай меня все  время.  Пойди  к  морю  и
входи в  воду  -  примерно  по  грудь.  Тогда  тебе  не  придется  слишком
наклоняться, что было бы неудобно. Потом опусти  голову  и  втяни  столько
воды, сколько сможешь. Знаю, что вода  горькая,  но  это  скоро  кончится.
Особенно если ты будешь идти  все  дальше  и  дальше  в  море.  Вскоре  ты
отяжелеешь, а соленая вода, заполнив всего  тебя,  мгновенно  прервет  все
органические процессы,  и  таким  образом  ты  немедленно  расстанешься  с
жизнью. Благодаря этому ты избегнешь длительных  мук  пребывания  на  этом
островке, потери рассудка и медленной агонии. Можешь  также  взять  в  обе
руки по тяжелому камню. Это не обязательно, но все же...
   - Да ты с ума сошел, что ли?! - заорал, срываясь с места, Автоматей.  -
Я должен утопиться? Ты склоняешь  меня  к  самоубийству?  Вот  так  добрый
совет! И ты называешься моим другом?!
   - Ну разумеется! - ответил Вух. - Я вовсе не сошел с ума, поскольку это
вне моих возможностей.  Я  никогда  не  теряю  душевного  равновесия.  Тем
неприятней было бы сопутствовать тебе, мой дорогой, если б я  увидел,  что
ты потерял это равновесие и медленно погибаешь под лучами палящего солнца.
Уверяю тебя, что я тщательно проанализировал  сложившуюся  ситуацию  и  по
очереди исключил все возможности спасения. Ты не сможешь  построить  лодку
или плот, потому что у тебя нет для этого материалов; никакой корабль, как
я уже говорил, не подберет тебя,  даже  самолеты  не  пролетают  над  этим
островом, а ты опять же не в состоянии построить летательный  аппарат.  Ты
мог бы, конечно, предпочесть быстрой смерти медленную агонию,  но  я,  как
твой ближайший друг, горячо протестую против такого  неразумного  решения.
Если ты как следует втянешь воду...
   - Чтоб тебя черт побрал с этой самой водой! - завопил, дрожа от ярости,
Автоматей. - И подумать только, что за такого  друга  я  отдал  прекрасный
отшлифованный  бриллиант!  Знаешь,  кто  твой  изобретатель?  Обыкновенный
мошенник, жулик, прохвост!
   - Думаю, ты возьмешь свои  слова  обратно,  когда  выслушаешь  меня  до
конца, - спокойно ответил Вух.
   - Так, значит, ты еще не все сказал? Или ты  собрался  развлекать  меня
рассказами о загробной жизни? Благодарю покорно!
   - Никакой загробной жизни нет, - возразил  Вух.  -  И  я  не  собираюсь
обманывать тебя, так как и не хочу и не умею это делать. Я  иначе  понимаю
дружеские услуги. Ты только слушай внимательно, мой дорогой друг. Как тебе
известно,  хоть  обычно  об  этом  не  думают,  мир  безгранично  богат  и
разнообразен. В нем есть великолепные города,  полные  суеты  и  сокровищ,
есть королевские дворцы и хижины, чарующие и  угрюмые  горы,  есть  шумные
дубравы, ласковые озера, знойные пустыни Юга и  бескрайние  снега  Севера.
Ты,  такой,  каким  создан,  не  можешь,  однако,  видеть  и  воспринимать
одновременно  более  одного-единственного  места  из  тех,  о  которых   я
упомянул, и из миллионов тех, о которых я  умолчал.  Поэтому  без  всякого
преувеличения можно сказать, что для тех мест, где тебя нет, ты  являешься
чем-то вроде мертвеца, поскольку ты не наслаждаешься  богатством  дворцов,
не принимаешь участия в танцах  южных  стран,  не  восхищаешься  радужными
переливами льдов Севера. Для тебя они не существуют совершенно так же, как
если б тебя вообще не было на свете.  Поэтому  если  ты  хорошо  вникнешь,
углубишься мыслью в то, о чем я говорю, так поймешь, что, не будучи всюду,
то есть во всех этих волшебных местах, ты не существуешь почти нигде.  Ибо
мест для пребывания, как уже было сказано, миллион миллионов, а ты  можешь
воспринимать  лишь   одно   из   них,   неинтересное,   неприятное   своим
однообразием, даже отвратительное, - этот скалистый островок. Итак,  между
"везде" и "почти нигде" - огромная разница, и это - твой  жизненный  удел,
ибо ты всегда находился  одновременно  в  одном-единственном  месте.  Зато
разница между "почти нигде" и "нигде", по правде говоря, микроскопическая.
Математика ощущений доказывает, что ты уже сейчас, собственно, еле живешь,
раз почти повсюду отсутствуешь, совсем как покойник! Это  -  во-первых.  А
во-вторых, посмотри на этот песок, смешанный с гравием, который ранит твои
нежные ступни, - разве ты считаешь его чем-то ценным? Наверное, нет. А эта
масса соленой воды, ее надоедливый избыток - нужно  тебе  это?  Нисколько!
Или эти скалы и знойная, иссушающая суставы голубизна  неба  над  головой?
Нужен  тебе  этот  невыносимый  зной,  эти  мертвые   раскаленные   скалы?
Разумеется, нет! Итак, ты не нуждаешься абсолютно ни в чем из  всего,  что
тебя окружает, на чем ты стоишь, что распростерлось над твоей головой. Что
же остается, если отнять все это? Шум в  голове,  боль  в  висках,  биение
сердца, дрожь в коленях и прочие хаотические движения.  А  нужны  ли  тебе
этот шум, боль, биение или дрожь? Ни в коем случае, мой дорогой! А если  и
от этого отказаться, что же тогда останется? Мятущиеся мысли,  слова,  так
похожие на проклятия, которые ты про себя адресуешь мне, твоему другу,  ну
и, наконец, душащий тебя гнев и вызывающий тошноту страх. Нужны  ли  тебе,
спрашиваю под конец, этот омерзительный страх и бессильная злоба? Конечно,
и это тебе не  нужно.  Если  же  отбросим  и  эти  ненужные  ощущения,  не
останется уж совсем ничего, абсолютно, говорю тебе - нуль, и  именно  этим
нулем, то есть  состоянием  вечного  равновесия,  постоянного  молчания  и
совершенного покоя я и хочу, как настоящий друг, одарить тебя!
   - Но я хочу жить! - крикнул Автоматей. - Хочу жить! Жить! Слышишь?!
   - Ну, это уже разговор не о том, что ты чувствуешь, а о  том,  чего  ты
хочешь, - спокойно возразил Вух.  -  Ты  хочешь  жить,  то  есть  обладать
будущим, которое становится настоящим, ибо ведь  к  этому  ведет  жизнь  и
ничего больше в ней нет. Но, как мы уже установили, жить ты не будешь, ибо
не можешь. Дело лишь в том, каким образом  ты  перестанешь  жить  -  путем
долгих мучений или же легко, когда, втянув залпом воду...
   - Довольно!  Не  хочу!!  Прочь!  Убирайся!!  -  кричал  во  весь  голос
Автоматей, подпрыгивая на месте со сжатыми кулаками.
   - Это еще что такое? - возразил Вух. - Не говоря уж  об  оскорбительной
форме приказа, которая невольно ассоциируется у меня с отказом от  дружбы,
как ты можешь  так  неразумно  выражаться?  Как  ты  можешь  кричать  мне:
"Прочь!"? Разве у меня есть ноги, на которых я мог бы уйти?  Или  хотя  бы
руки, чтоб на них отползти? Ведь ты же прекрасно знаешь, что это не так. А
если ты хочешь от меня избавиться,  то,  будь  добр,  вынь  меня  из  уха,
которое, уверяю тебя, вовсе не является наилучшим местом в мире, и забрось
куда-нибудь.
   - Хорошо! - вскричал не помнящий себя от гнева Автоматей. -  Сейчас  же
это сделаю!
   Но напрасно он ковырял в ухе. Его друг был слишком глубоко  засунут,  и
Автоматей никак не мог его вытащить, хоть и тряс головой изо всех сил, как
бешеный.
   - Кажется,  ничего  из  этого  не  выйдет,  -  спустя  некоторое  время
отозвался Вух. - Похоже, что мы не расстанемся, хотя этого хочется и тебе,
и мне. Если так, то с этим фактом следует примириться,  ибо  факты  тем  и
отличаются, что спорить с ними бесполезно. Между прочим, это относится и к
твоему нынешнему положению. Ты жаждешь иметь будущее, притом любой  ценой.
Мне это кажется неблагоразумным, но пусть будет по-твоему. Однако  позволь
обрисовать тебе эту будущность хотя бы в общих чертах, так  как  познанное
всегда лучше непознанного. Гнев, который  ты  испытываешь  сейчас,  вскоре
сменится бессильным отчаянием, а его в свою очередь после многих, столь же
бурных, сколь и напрасных, усилий спастись заменит  тупое  безразличие.  А
тем временем жестокий зной, который доходит даже до меня в этом затененном
месте твоего тела, будет, согласно неумолимым законам физики и химии,  все
больше и больше иссушать твое  тело.  Сначала  испарится  смазка  в  твоих
суставах, и при малейшем движении ты, бедняга, будешь невероятно  скрипеть
и скрежетать! Затем, когда твой  череп  раскалится  от  зноя,  ты  увидишь
разноцветные вращающиеся круги, но это совсем не будет похоже на  чарующие
цвета радуги, поскольку...
   - Замолчи же наконец, мучитель! - закричал Автоматей. - Я вовсе не хочу
слышать о том, что со мной произойдет! Молчи и не разговаривай, понимаешь?
   - Тебе незачем так кричать. Ты отлично знаешь, что я слышу  твой  самый
тихий шепот. Итак, ты не хочешь знать об ожидающих тебя муках? И в  то  же
время жаждешь испытать их? Где же логика? Хорошо, тогда я замолчу.  Замечу
только, что ты поступаешь недостойно, сосредоточивая  свой  гнев  на  мне,
будто это я виноват, что ты очутился в таком достойном жалости  положении.
Виновником несчастья, как ты знаешь, была  буря,  я  же  -  твой  друг,  и
участие в ожидающих тебя муках, во всем этом разделенном на  акты  зрелище
страданий и агонии  уже  сейчас,  в  предвидении,  причиняет  мне  большое
огорчение. И вправду, страшно мне делается при  одной  мысли,  что  будет,
когда смазка...
   - Так ты не хочешь замолчать?  Или  не  можешь,  постылое  чудовище?  -
заорал Автоматей и хватил себя по уху, где помещался его приятель.  -  Ох,
если б какая-нибудь щепочка - я тотчас выковырял бы тебя из уха и раздавил
каблуком!
   - Мечтаешь о том, чтобы уничтожить меня? - произнес опечаленный Вух.  -
Воистину  не  заслужил  ты  ни  электродруга,  ни  вообще  кого-либо,  кто
по-братски сочувствовал бы тебе.
   Автоматеем овладел новый приступ гнева, и так они  спорили,  ссорились,
убеждали друг друга, пока  не  минул  полдень.  Бедный  робот  ослабел  от
криков, прыжков и махания кулаками и, усевшись  в  изнеможении  на  скалу,
всматривался в пустынную даль океана,  время  от  времени  издавая  вздохи
отчаяния. Несколько раз он принимал краешек облачка на  горизонте  за  дым
парохода, но Вух рассеивал его иллюзии в самом зачатке, напоминая  о  том,
что шансов на спасение - один из  четырехсот  тысяч.  Это  снова  доводило
Автоматея до судорог отчаяния и  гнева,  тем  более  что  каждый  раз  Вух
оказывался прав. Наконец они надолго  замолчали.  Автоматей  смотрел,  как
удлиняются тени скал, уже касаясь  белого  прибрежного  песка,  когда  Вух
заговорил:
   - Что ж ты молчишь? Может, перед глазами у тебя уже мелькают те  круги,
о которых я говорил?
   Автоматей даже не удостоил его ответом.
   - Ага! - продолжал Вух. - Значит, уже  не  только  круги,  а,  по  всей
вероятности, наступило и то самое тупое безразличие,  которое  я  с  такой
точностью  предсказывал.  Странно,  каким  неразумным  созданием  является
разумное  существо,  особенно  в  тупиковой  ситуации.  Оно  заключено  на
необитаемом острове, где ему суждено погибнуть, ему  доказали  как  дважды
два - четыре, что гибель неизбежна, ему посоветовали, как выйти  из  этого
положения, ему подсказали единственно возможный  способ  применения  своей
воли и разума... будет ли оно за это  благодарно?  Где  там  -  ему  нужна
надежда; а если ее нет и  быть  не  может,  оно  цепляется  за  обманчивую
видимость и предпочитает погрузиться  в  пучину  безумия,  а  не  в  воду,
которая...
   - Перестань говорить о воде! - прохрипел Автоматей.
   - Мне хотелось лишь подчеркнуть иррациональность  твоих  побуждений,  -
ответил Вух. - Я уже ни к чему  тебя  не  склоняю.  То  есть  ни  к  каким
действиям, ибо если ты предпочитаешь  умирать  медленно  или,  вернее,  не
желая вообще ничего делать, идешь на такое умирание, то это следует хорошо
продумать. Насколько ложен и неразумен страх смерти  -  такого  состояния,
которое заслуживает  скорее  прославления!  Ибо  что  может  сравниться  с
совершенством небытия? Конечно, предшествующая ему агония сама по себе  не
является привлекательным явлением, но,  с  другой  стороны,  не  было  еще
никого настолько слабого телом или духом, чтобы не выдержал  агонии  и  не
смог умереть целиком, без остатка, до самого-самого конца. Так что она  не
заслуживает особого внимания, раз это сумеет сделать любой  заморыш,  осел
или негодяй. Более того, если она каждому по плечу (ты должен согласиться,
что это так; по крайней мере я не слышал ни о ком, у кого  не  хватило  бы
сил на агонию), то  лучше  насладиться  мыслью  о  всемилостивом  небытии,
которое простирается сразу же за ее  порогом.  А  поскольку  после  смерти
невозможно мыслить, ибо смерть и мышление взаимно исключают друг друга, то
когда  же,  как  не  при  жизни,  следует  предусмотрительно  и   подробно
представить себе все преимущества, удобства и  удовольствия,  какие  сулит
тебе смерть?!  Подумай  только,  прошу  тебя:  никакой  борьбы,  тревог  и
страхов, никаких страданий души и  тела,  никаких  неприятных  историй.  И
пусть все злые силы объединятся и вступят в заговор против тебя - они тебе
не страшны! О, поистине несравненна сладчайшая  безопасность  умершего!  А
если еще добавить, что безопасность эта  не  является  чем-то  мимолетным,
нестойким, преходящим, что ее невозможно ни отменить, ни  нарушить,  тогда
величайшее восхищение...
   - А, чтоб ты пропал! - донесся до него слабый  голос  Автоматея,  и  за
этой   лаконичной   фразой   последовало   короткое,   но    выразительное
ругательство.
   - Как мне жаль, что это невозможно! - немедленно отозвался  Вух.  -  Не
только эгоистическое чувство зависти (потому что, как я уже говорил, лучше
смерти нет ничего), но и чистейший альтруизм побуждает  меня  сопровождать
тебя в небытие. Но все же это неосуществимо,  поскольку  мой  изобретатель
сделал  меня  неуничтожаемым,  очевидно  из  конструкторского  честолюбия.
Правда, тоска меня берет, как подумаю, что  придется  мне  торчать  внутри
твоих заскорузлых от морской  соли,  высохших  останков,  распад  которых,
вероятно, будет  происходить  медленно,  что  я  буду  так  вот  сидеть  и
разговаривать с самим  собой.  А  сколько  потом  придется  ожидать,  пока
прибудет тот, один из четырехсот тысяч, корабль, который, согласно  теории
вероятности, в конце концов наткнется на этот островок...
   - Что?! Ты не погибнешь  тут?!  -  закричал  Автоматей,  выведенный  из
отупения этими словами Вуха. - Значит, ты будешь жить, тогда как  я...  О!
Этому не бывать! Никогда! Никогда!! Никогда!!!
   И с ужасным криком, вскочив на ноги, Автоматей  начал  прыгать,  трясти
головой, изо всех сил ковырять в ухе,  делая  самые  невероятные  рывки  и
броски всем телом, - однако тщетно. Вух все  это  время  пищал,  что  есть
силы:
   - Да перестань  же!  Что  ты,  уже  обезумел?  Пожалуй,  слишком  рано!
Осторожнее, ты повредишь  себя!  Чего  доброго,  что-нибудь  сломаешь  или
вывихнешь! Побереги шею! Ведь это же бессмысленно! Иное дело,  если  б  ты
мог сразу, знаешь... а так ты только покалечишься! Ну, говорю же  тебе,  я
неуничтожаем, и баста, так что зря ты мучаешься. Даже если  ты  вытряхнешь
меня из уха, все равно не сможешь сделать мне ничего дурного,  то  есть  я
хотел сказать - хорошего,  ибо,  согласно  с  тем,  что  я  тебе  подробно
объяснил,  смерть  -  это  состояние,  достойное  зависти.  Ай!  Перестань
наконец! Как можно так прыгать!
   Однако Автоматей продолжал метаться, ни на что не обращая  внимания,  и
дошел до того, что стал биться головой о камень, на котором  ранее  сидел.
Он молотил головой с искрами в глазах и дымом пороховым в  ноздрях,  и  он
сам себя оглушил, а Вух внезапно  вылетел  из  его  уха  и  покатился  меж
камней, издав слабый возглас облегчения. Автоматей не сразу  заметил,  что
его усилия увенчались успехом. Опустившись на раскаленные  солнцем  камни,
он некоторое время лежал неподвижно; затем,  не  в  силах  еще  пошевелить
рукой или ногой, пробормотал:
   - Ничего, это лишь временная слабость. Но уж я тебя вытряхну, уж я тебя
трахну каблуком, дорогой ты мой приятель. Слышишь? Слышишь? Эй! Что это?!
   Он вдруг сел, ибо почувствовал пустоту в ухе. Осмотрелся  еще  неверным
взором, стал на колени и начал лихорадочно искать Вуха,  просеивая  мелкий
гравий.
   - Вух! Ву-у-у-х!!! Где ты? Отзовись! - истошно кричал он.
   Однако Вух, то ли из осмотрительности, то ли по какой  другой  причине,
даже не пикнул. Автоматей тогда стал манить его  самыми  нежными  словами,
уверял, что переменил уже свое решение, что  единственное  его  желание  -
последовать доброму совету электродруга и утопиться и он жаждет лишь снова
выслушать похвалу смерти. Но и это не дало результата: Вух словно  воды  в
рот набрал. Тогда несчастный робот, проклиная все и вся, начал  обшаривать
берег дюйм  за  дюймом.  И  вдруг,  собравшись  уже  отбросить  в  сторону
очередную горстку гравия, Автоматей поднес ее к  глазам  и  весь  злорадно
затрясся,  ибо  среди  камешков  увидел  Вуха,   металлическое   зернышко,
поблескивающее спокойным матовым блеском.
   - Ага! Вот ты где, моя  козявочка!  Вот  ты  где,  мой  крошка  дружок!
Попался, дорогой ты мой, вечный! - зашипел  он,  бережно  сжимая  пальцами
Вуха, не проронившего ни слова. - Ну, теперь посмотрим, какой ты  прочный,
сейчас проверим, вечно ли тебе существовать... Получай!
   Этим словам сопутствовал мощный удар каблуком; положив электродруга  на
плоскую  скалу,  Автоматей  прыгнул  на  него  да  еще  и  повернулся   на
подкованном каблуке так, что скрежет раздался. Вух  не  отозвался,  только
камень под ним заскрежетал,  словно  в  него  вонзилось  стальное  сверло.
Нагнувшись, Автоматей увидел, что зернышко осталось  невредимым,  а  скала
под ним слегка выщербилась и Вух лежал теперь в крошечном углублении.
   - Что, такой ты прочный?  Сейчас  найдем  камень  потверже!  -  рявкнул
Автоматей и начал бегать по всему островку, собирая самые крепкие  обломки
- кремень, базальт, порфирит. Топча Вуха каблуками, Автоматей то обращался
к нему с притворным спокойствием,  то  осыпал  оскорблениями,  думая,  что
электродруг ответит и даже станет молить о пощаде.  Однако  Вух  продолжал
молчать. Над островком носились лишь звуки тупых  ударов,  топот,  скрежет
дробящихся камней и проклятия  запыхавшегося  Автоматея.  Через  некоторое
время, убедившись, что Вуху в самом деле не причиняют вреда самые страшные
удары, разгоряченный и уставший  Автоматей  снова  уселся  на  берегу,  не
выпуская электродруга из рук.
   - Даже если мне не удастся  раздавить  тебя,  -  сказал  он,  с  трудом
скрывая душившую его ярость, - то будь спокоен, я позабочусь о  тебе,  как
полагается. Придется тебе долго ждать корабля, мой дорогой, потому  что  я
швырну тебя в море и ты будешь лежать там до скончания века. У тебя  будет
предостаточно времени  для  приятных  размышлений  в  полном  одиночестве.
Нового приятеля ты не найдешь, уж об этом я позабочусь!
   - Добряк ты мой! - отозвался внезапно Вух. - Ну, чем  же  мне  повредит
пребывание на дне океана? Ты мыслишь категориями,  свойственными  существу
недолговечному,  и  в  этом  корень  твоих  ошибок.   Пойми:   либо   море
когда-нибудь высохнет, либо дно его подымется над водой  и  станет  сушей.
Через сто тысяч лет это произойдет или через миллионы - значения для  меня
не имеет. Я не только неистребим, но и бесконечно  терпелив,  как  ты  мог
заметить хотя бы по спокойствию,  с  каким  я  переносил  приступы  твоего
бешенства. Скажу больше: я не отвечал на твои призывы  и  позволял  искать
себя, потому что хотел избавить тебя от напрасных трудов. Молчал я и когда
ты топтал меня, чтобы неосторожным словом не усилить твою ярость,  которая
могла повредить тебе.
   Задрожал  Автоматей,  слыша  это  благородное   признание,   от   вновь
вспыхнувшей ярости.
   - Раздавлю тебя! В порошок  сотру,  негодяй!  -  рявкнул  он,  и  снова
начался неистовый танец на камнях, прыжки, удары каблуками.
   Но  на  этот   раз   его   действиям   сопутствовало   доброжелательное
попискивание Вуха:
   - Не верю, чтобы тебе удалось, но попробуй. Ну-ка! Еще раз! Да не  так,
а то  скоро  устанешь!  Ноги  вместе!  И-и-и  гоп!  Вверх!  И-и-гоп-ля-ля!
Гоп-ля-ля! Подскакивай выше, говорю тебе, и сила удара возрастет. Что, уже
не можешь? В самом деле? Что - не выходит? Вот-вот, именно так! Бей сверху
камнем! Так! Может,  возьмешь  другой?  Неужели  нет  побольше?  Еще  раз!
Бах-трах, мой дорогой друг! Как жаль, что я не в  состоянии  помочь  тебе!
Что же ты остановился? Неужели так быстро иссякли силы? Ах, как жаль!  Ну,
ничего... Я подожду, отдохни! Пускай тебя ветерок остудит...
   Автоматей с  грохотом  свалился  на  камни  и  с  пламенной  ненавистью
всматривался в лежащее на его ладони  металлическое  зерно,  волей-неволей
слушая, как оно говорило:
   - Если б я не был твоим электродругом, то сказал бы, что ты ведешь себя
недостойно. Корабль затонул из-за бури, ты со мной спасся, и я служил тебе
советами, как  умел,  а  когда  я  не  придумал,  как  спастись,  ибо  это
невозможно, ты за слова чистой правды, за мой искренний совет вбил себе  в
голову уничтожить  меня,  единственного  своего  товарища.  Правда,  таким
образом ты по крайней мере обрел какую-то цель  в  жизни  и  хоть  за  это
должен  бы  меня  благодарить.  Любопытно,  что  тебе  до  такой   степени
ненавистна мысль о том, что я останусь жить...
   - Это мы еще увидим, останешься ли ты! - заскрипел зубами Автоматей.  -
Последнее слово еще не сказано.
   - Нет, ты поистине великолепен! Знаешь что? Попробуй положить  меня  на
пряжку своего пояса. Она сделана из стали, а  сталь  ведь  прочнее  камня.
Можешь попробовать, хоть я-то лично убежден, что  и  из  этого  ничего  не
выйдет. Но я был бы рад помочь тебе...
   Автоматей,  поколебавшись,  последовал  этому  совету,  но  лишь   того
добился, что поверхность пряжки покрылась маленькими  ямками  от  яростных
ударов.  Увидев,  что  даже  самые  отчаянные  удары  пропадают   впустую,
Автоматей впал в черную меланхолию и в бессильном отчаянии тупо смотрел на
металлическую дробинку, продолжавшую говорить тонким голосом:
   - И  это  -  разумное  существо,  подумать  только!  Впадает  в  бездну
отчаяния, ибо не может стереть с лица земли единственное  родное  существо
во всем этом  мертвом  пространстве.  Скажи,  Автоматейчик,  неужели  тебе
нисколько не стыдно?
   - Замолчи, болтливая дрянь! - прошипел Автоматей.
   - Почему это я должен молчать? Видишь ли, если б я желал тебе  зла,  то
давно бы уже умолк, но я все еще твой электродруг. И, как верный  товарищ,
буду рядом с тобой, когда тебя начнут терзать  муки  агонии,  хоть  ты  на
голову становись, а ты меня в море не бросишь, мой милый, поскольку всегда
лучше иметь зрителей.  Я  буду  зрителем  твоей  агонии,  которая  поэтому
наверняка  пройдет  лучше,  чем  в  совершенном  одиночестве;  ведь  важны
чувства, все равно  какие.  Ненависть  ко  мне,  твоему  истинному  другу,
поддержит тебя, сделает более мужественным,  окрылит  твою  душу,  придаст
убедительное  и  чистое  звучание  твоим  стонам,  упорядочит  судороги  и
привнесет порядок в каждую из последних твоих минут, а ведь это  немало...
Что  до  меня,  обещаю,  что  говорить  буду  мало  и  не   стану   ничего
комментировать; поступая иначе, я мог бы помимо своей воли повредить  тебе
излишком дружбы, которого бы ты не вынес, так  как  характер  у  тебя,  по
правде говоря, скверный. Однако я и это превозмогу, ибо, отвечая добром на
зло, уничтожу тебя и таким образом  избавлю  тебя  от  тебя  самого  -  по
дружбе, повторяю, а не вследствие ослепления, поскольку симпатия к тебе не
мешает мне видеть всю мерзость твоей натуры.
   Эти слова были прерваны криком, внезапно вырвавшимся у Автоматея.
   - Корабль! Корабль!! Корабль!!! - орал он в  беспамятстве  и,  вскочив,
начал метаться по берегу, кидать в воду камни, размахивать  изо  всех  сил
руками, а главное, кричать во все горло, пока не охрип. Впрочем,  все  это
было ни к чему - корабль явно держал курс  на  островок  и  вскоре  выслал
спасательную шлюпку.
   Как выяснилось позднее, капитан корабля,  на  котором  плыл  Автоматей,
перед самым крушением успел  послать  радиограмму  с  призывом  о  помощи,
благодаря чему всю эту часть моря прочесывали  многочисленные  корабли,  а
один из них подошел к самому островку. Когда шлюпка с  матросами  достигла
мелководья, Автоматей хотел было прыгнуть в  нее  один,  но,  поразмыслив,
бегом вернулся, чтобы прихватить Вуха, так как страшился, что Вух поднимет
крик и его  услышат  прибывшие  на  лодке,  а  это  могло  бы  привести  к
неприятным расспросам, а может,  и  обвинениям  со  стороны  электродруга.
Чтобы избегнуть этого, схватил он Вуха и, не зная, где и как его спрятать,
поскорее  сунул  себе  в  ухо.  Начались  бурные   сцены   приветствия   и
благодарности, при которых Автоматей старался производить как можно больше
шума,  боясь,  что  кто-нибудь  из  моряков  услышит  голосок  Вуха.   Ибо
электродруг говорил все время, повторяя:
   - Ну-ну, это в самом деле было неожиданно! Один  случай  из  четырехсот
тысяч... Ну и счастливец  ты!  Надеюсь,  теперь  наши  отношения  сложатся
прекрасно, тем более что в самые трудные минуты я не отказывал тебе  ни  в
чем. Кроме того, я умею держать язык за зубами - что  было,  то  прошло  и
быльем поросло!
   Когда корабль  после  долгого  плавания  пристал  к  берегу,  Автоматей
несколько удивил окружающих, выразив никому не понятное  желание  посетить
ближайший  металлургический  завод,  где  имелся  большой  паровой  молот.
Рассказывали, что он во время посещения завода вел себя довольно  странно;
а именно, подойдя к паровому молоту, начал изо всей силы  трясти  головой,
словно хотел вытряхнуть свой мозг через ухо  на  подставленную  ладонь,  и
даже подпрыгивал на одной ноге. Присутствовавшие, однако, делали вид,  что
ничего не замечают, ибо считали: у  того,  кто  побывал  недавно  в  такой
ужасной  передряге,  могут  появиться  необъяснимые   причуды   вследствие
нарушения душевного равновесия.
   Правда, и в дальнейшем Автоматей вел образ жизни, отличный от прежнего,
по-видимому,  заболев  расстройством  психики.  То  он  собирал   какие-то
взрывчатые вещества и даже пробовал устраивать у себя в доме взрывы,  чему
помешали  соседи,  обратившиеся  с  жалобой  к  властям;   вдруг   начинал
коллекционировать молоты и карборундовые напильники, а  знакомым  говорил,
что собирается создать новый  тип  машины  для  чтения  мыслей.  Потом  он
сделался отшельником и  приобрел  привычку  разговаривать  вслух  с  самим
собой: иногда можно было слышать, как он, бегая по дому, громко произносит
монологи и даже выкрикивает слова, похожие на ругательства.
   Наконец, много лет спустя, охваченный новой манией,  он  стал  закупать
целыми мешками цемент. Затем сделал из него  огромный  шар  и,  когда  шар
затвердел, увез  его  неизвестно  куда.  Рассказывали,  будто  он  нанялся
сторожем на заброшенную  шахту  и  однажды  ночью  свалил  в  ствол  шахты
огромную  бетонную  глыбу,  а  потом  до  конца  дней  своих   бродил   по
окрестностям, и не было такого хлама, которого бы  он  не  собирал,  чтобы
швырнуть в  глубь  старой  шахты.  Действительно"  вел  он  себя  довольно
непонятно, но большая часть этих слухов, пожалуй, не заслуживает  доверия.
Ибо трудно поверить, чтобы все эти годы Автоматей продолжал таить в  своем
сердце обиду на электродруга, которому столь многим был обязан.



    Станислав Лем.
    "Корпорация "Бытие"

   -----------------------------------------------------------------------
   Stanislaw Lem. "Being Inc." (1971). Пер. с польск. - К.Душенко.
   "Собрание сочинений", т.10. М., "Текст", 1995.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 11 April 2001
   -----------------------------------------------------------------------

   Alistar Waynewright "BEING INC." (American Library)


   Нанимая слугу, в его жалованье включают - кроме платы за труд  -  плату
за почтение,  положенное  хозяину.  Нанимая  адвоката,  кроме  юридической
помощи приобретают ощущение безопасности. Тот, кто покупает любовь - а  не
только лишь ее добивается, - ожидает в придачу нежности и привязанности. В
цену авиабилета  давно  уже  включены  улыбки  и  почти  что  приятельская
вежливость хорошеньких стюардесс. Люди готовы платить за private touch, то
есть за видимость  заботливого  участия  и  человеческого  тепла,  ставших
обязательной частью упаковки услуг в любой области жизни.
   Однако сама эта жизнь не  сводится  к  общению  с  домашней  прислугой,
адвокатами, служащими гостиниц, контор, авиалиний и  магазинов.  Напротив,
человеческие связи и отношения, которые нам  дороже  всего,  остаются  вне
сферы платных услуг. Через компьютер можно выбрать супруга  -  но  не  его
поведение после свадьбы. Можно, если денег хватает, купить  яхту,  дворец,
остров - но не события, лелеемые  в  мечтах:  нельзя  за  деньги  блеснуть
героизмом или умом, спасти от смертельной опасности  прелестное  существо,
выиграть гонки или получить высокий орден.  Доброжелательность,  искреннюю
симпатию, преданность тоже не купишь; о том, что тоска как  раз  по  таким
бескорыстным   чувствам   преследует   всесильных   владык   и    богачей,
свидетельствуют бесчисленные рассказы; те, кто может все купить или  взять
силой, в этих сказках отказываются от своего исключительного  положения  и
переодетыми - как Гарун аль-Рашид в облике нищего - отправляются на поиски
подлинных человеческих чувств, от которых  их  ограждали,  словно  высокой
стеной, богатство и знатность.
   Итак, если что и не  подверглось  еще  переработке  в  товар,  так  это
субстанция повседневной  жизни  -  официальной  и  интимной,  публичной  и
частной,  и  поэтому  всем  нам   неустанно   грозят   неудачи,   конфузы,
разочарования,  обиды,  знаки  пренебрежения,  за   которые   уже   нельзя
отыграться,  словом,  случайности  личной  судьбы;  такое  положение   дел
нетерпимо   и   требует   коренных   изменений,   а   возьмется   за   это
судьбостроительная  индустрия.  Общество,  в  котором  можно  купить  пост
президента (благодаря рекламной кампании), стадо белых слонов в  цветочных
узорах,  стайку  девиц,  гормональную  молодость,  может  позволить   себе
упорядочить   наконец   материю   человеческого   бытия.   Напрашивающиеся
возражения  (дескать,  формы  жизни,  приобретенные  за  наличные,   будут
неподлинными, явно поддельными на фоне неподдельных событий)  подсказывает
наивность, начисто лишенная воображения. Там, где все дети без  исключения
зачинаются  в  колбе  и  половой  акт  не  имеет  естественных  в  прошлом
последствий в виде зачатия, - исчезает граница между сексуальной нормой  и
отклонением,  ведь  телесная  близость  не  служит   уже   ничему,   кроме
наслаждения. Там  же,  где  жизнь  каждого  находится  под  опекой  мощных
судьбостроительных компаний, исчезает различие между подлинными  и  втайне
подстроенными событиями. Различие  между  естественными  и  искусственными
приключениями, успехами, неудачами  перестает  существовать,  если  нельзя
дознаться, что происходит  по  чистой,  а  что  -  по  заранее  оплаченной
случайности.
   Такова  вкратце  идея  романа  А.Уэйнрайта  "Being  Inc."  ("Корпорация
"Бытие"). Принцип деятельности корпорации - управление на  расстоянии;  ее
местопребывание никому не известно;  клиенты  связываются  с  "Бытием"  по
почте или  по  телефону;  заказы  принимает  гигантский  компьютер,  а  их
выполнение  зависит  лишь   от   банковского   счета   клиента,   от   его
платежеспособности. Измену, дружбу, любовь, месть, собственное  счастье  и
несчастье других можно приобрести и в рассрочку,  в  кредит,  на  льготных
условиях.  Судьбу  детей  заказывают  родители;  но  в  день   наступления
совершеннолетия каждый получает по почте ценник, каталог  услуг,  а  также
инструкцию фирмы. Инструкция представляет собой написанный  популярно,  но
со знанием дела мировоззренческий и социотехнический трактат, а не обычное
рекламное  чтиво.  Прозрачным,  высоким  стилем  там  излагается  то,  что
невозвышенно можно изложить следующим образом.
   Все люди стремятся  к  счастью,  но  стремятся  по-разному.  Для  одних
счастье  -   это   превосходство   над   окружающими,   самостоятельность,
непрерывное самоутверждение, атмосфера риска и крупной игры. Для других же
- подчинение, вера в авторитет, безопасная, мирная и даже  ленивая  жизнь.
Первые склонны к агрессии; вторые - к тому,  чтобы  подчиняться  агрессии.
Ибо многим по сердцу состояние тревоги  и  озабоченности,  коль  скоро  за
отсутствием  реальных  забот  они  выдумывают  себе  мнимые.  Исследования
показали,  что  активных  и  пассивных  натур  примерно  поровну.   Однако
несчастьем старого общества, утверждает инструкция, было то,  что  оно  не
умело обеспечить  гармонию  между  врожденными  склонностями  и  жизненной
стезей граждан. Сколь часто  слепой  случай  решал,  кто  победит,  а  кто
проиграет, кому быть Петронием, а кому - Прометеем! Очень сомнительно, что
Прометей так уж вовсе не ожидал коршуна у своей печени. В  свете  новейшей
психологии более вероятно, что для того он и похитил с небес огонь,  чтобы
после его клевали в печень. Он был мазохист; мазохизм, как и цвет глаз,  -
наследственный признак; стыдиться его не приходится, надо  лишь  с  толком
использовать его на благо общества.  Раньше,  поучает  инструкция,  слепой
жребий решал, кому суждены удовольствия, а кому -  лишения;  людям  жилось
прескверно, ведь если ты, желая бить, получаешь побои,  а  кто-то  другой,
желая быть излупцованным, вынужденно  лупцует  тебя  -  оба  вы  одинаково
несчастны.
   Принципы  деятельности  "Бытия"   появились   не   на   пустом   месте:
матримониальные компьютеры издавна следуют тем  же  правилам  при  подборе
брачных партнеров. "Бытие" гарантирует клиенту тщательную  режиссуру  всей
жизни с момента совершеннолетия, согласно сценарию, изложенному на  бланке
заказа.   Фирма   работает    на    основе    новейших    кибернетических,
социотехнических  и  информатических  методов.  Пожелания   клиентов   она
выполняет не сразу, ведь  люди  нередко  держатся  совершенно  превратного
мнения о себе и сами не знают, что для них хорошо,  а  что  плохо.  Каждый
новый клиент подвергается дистанционному  психотехническому  обследованию;
комплекс сверхбыстрых компьютеров диагностирует его личностный  профиль  и
природные склонности. Лишь после этого заказ принимается к исполнению.
   Содержания  заказа  стесняться  не  следует:  оно   навсегда   остается
служебной тайной. Не следует также  бояться,  что  при  выполнении  заказа
пострадают посторонние лица. Как раз для того, чтобы этого не случилось, у
фирмы есть электронная голова на плечах. Мистеру Смиту угодно быть суровым
судьей, выносящим смертные приговоры? Пожалуйста - его  подсудимыми  будут
лишь негодяи, по которым плачет веревка. Мистер Джонс хотел бы сечь  своих
деток, постоянно отказывать им в удовольствиях и при этом искренне считать
себя справедливым отцом? Что ж, у него будут жестокие и  зловредные  дети,
на муштровку которых уйдет полжизни. Фирма выполняет  любые  заказы;  лишь
изредка  приходится  ждать   своей   очереди,   например,   если   хочется
собственноручно убить - потому что таких любителей на удивление  много.  В
разных штатах приговоренных к смерти убивают по-разному: где  вешают,  где
отравляют синильной кислотой, а  где  используют  электричество.  Желающий
вешать попадает в штат, где виселица - законное орудие казни, и не  успеет
он  глазом  моргнуть,  как  временно  назначается  палачом.  Законопроект,
который позволит клиентам безнаказанно убивать посторонних в чистом  поле,
на лужайке или в домашней  тиши,  еще  не  обрел  силу  закона,  но  фирма
настойчиво трудится над реализацией этого  новшества.  Опытность  фирмы  в
режиссуре  событий,   подтвержденная   миллионами   искусственных   судеб,
преодолеет все трудности, стоящие  на  пути  убийств  по  заказу.  Скажем,
смертник, заметив, что дверь его камеры приоткрыта,  бежит,  а  сотрудники
фирмы, которые только того и ждали, так срежиссируют путь беглеца, что  он
наткнется на клиента в наиболее  подходящих  для  них  обоих  условиях:  к
примеру, попробует скрыться в  доме  клиента,  который  как  раз  заряжает
винчестер.   Впрочем,   каталог   возможностей,    предлагаемых    фирмой,
неисчерпаем.
   "Бытие" - организация, которой не знала история. Оно и понятно. Брачный
компьютер сводил всего только _двух_ человек, не заботясь  о  том,  что  с
ними станет после заключения брака. А "Бытие" должно срежиссировать  целые
цепи событий, вовлекая в них тысячи людей, фирма  специально  оговаривает,
что ее настоящие методы в инструкции  _не  раскрываются_!  Все  примеры  -
чистая  фикция!  Стратегия  режиссуры  абсолютно  секретна,  чтобы  клиент
никогда не узнал, что с  ним  случается  естественным  образом,  а  что  -
благодаря операциям компьютеров "Бытия", незримо пекущихся о его судьбе.
   "Бытие" содержит  целую  армию  служащих  под  видом  обычных  граждан:
шоферов,  мясников,  врачей,  инженеров,  домохозяек,  грудных  младенцев,
собак, канареек. Служащие обязаны сохранять анонимность. Тот, кто хоть раз
нарушил свое инкогнито,  то  есть  открыл,  что  он  -  штатный  сотрудник
корпорации "Бытие", не только теряет работу, но и  преследуется  до  самой
могилы: зная его пристрастия, фирма устроит  ему  такую  жизнь,  чтобы  он
проклял час, когда совершил  предательство.  На  приговор,  вынесенный  за
нарушение служебной тайны, некуда вносить апелляцию, ибо  фирма  вовсе  не
утверждает, что сказанное выше  -  угроза.  _Реальные_  методы  увещевания
недобросовестных работников отнесены к числу производственных секретов.
   Действительность, изображаемая в романе, отлична от той, что нарисована
в рекламной брошюре "Бытия". О самом главном  реклама  умалчивает.  В  США
действует  антимонопольное  законодательство,   поэтому   "Бытие"   -   не
единственный судьбостроитель. У него  есть  мощные  конкуренты,  а  именно
"Hedonistics" ("Гедонист") и "Truelife Corporation" (корпорация "Подлинная
жизнь"). Это порождает явления,  каких  не  знала  история.  Если  клиенты
различных фирм сталкиваются между собой, возникают серьезные трудности при
выполнении  заказов.  Одна  из  них  -  тайный   паразитизм,   ведущий   к
закамуфлированной эскалации судьботворительных действий.
   Допустим,  мистер  Смит  желает  блеснуть  перед  миссис  Браун,  женой
знакомого, которая ему приглянулась, и выбирает по каталогу номер  "3966",
то есть спасение жизни  при  крушении  поезда.  И  он,  и  она  не  должны
потерпеть никакого ущерба, но миссис Браун  -  только  благодаря  мужеству
Смита.  Для  этого  фирма  должна   тщательно   подготовить   крушение   и
срежиссировать всю ситуацию,  чтобы  названные  лица  после  серии  мнимых
случайностей оказались в одном купе; датчики, размещенные в стенах, в полу
и подлокотниках  кресел,  снабдят  исходными  данными  скрытый  в  туалете
компьютер, программирующий операцию, а тот позаботится,  чтобы  катастрофа
разыгралась строго по плану, то есть чтобы Смит _не мог не спасти_  миссис
Браун. Что бы он ни делал, стенка перевернувшегося вагона будет  распорота
точно в том месте, где сидит миссис Браун, купе наполнится едким дымом,  и
Смиту,  чтобы  выбраться  наружу,   придется   сначала   выпихнуть   через
образовавшееся отверстие женщину. Тем самым он предотвратит ее  гибель  от
удушья. Операция эта не  слишком  трудна.  Несколько  десятков  лет  назад
понадобились целых  две  армии  -  компьютеров  и  специалистов,  -  чтобы
посадить лунный челнок в нескольких метрах от заданной  точки,  а  сегодня
эту задачу  прекрасно  решает  один  компьютер,  располагающий  множеством
датчиков.
   Но если "Гедонист" или "Подлинная жизнь" примут заказ  от  мужа  миссис
Браун, который потребует, чтобы Смит оказался трусом и негодяем, возникнут
непредвиденные осложнения. Благодаря промышленному шпионажу "Жизнь" узнает
о планируемой "Бытием" железнодорожной операции; дешевле всего для  нее  -
подключиться  к  чужому  сценарию;  именно  в  этом  и   состоит   "тайный
паразитизм". В момент катастрофы "Жизнь" пустит в ход  слабый  отклоняющий
фактор, и этого хватит,  чтобы  Смит,  выталкивая  в  дыру  миссис  Браун,
наставил ей синяков, порвал платье, а в довершение сломал ей обе ноги.
   Через свою контрразведку "Бытие" может проведать о паразитическом плане
и   предпринять   контрмеры:   так   начнется   эскалация   действий.    В
переворачивающемся вагоне состоится дуэль двух  компьютеров  -  "Бытия"  и
"Жизни", одного - скрытого  в  туалете,  другого  -  допустим,  под  полом
вагона.  За  потенциальным  спасителем  женщины  и  за   нею   самой   как
потенциальной жертвой стоят два гиганта электроники и организации. За доли
секунды разыграется чудовищная битва компьютеров; трудно даже  представить
себе, какие огромные силы будут брошены в бой,  -  с  одной  стороны,  для
того, чтобы Смит толкал геройски и  избавительски,  а  с  другой  -  чтобы
трусливо и членовредительски. Благодаря подключению все новых резервов то,
что задумывалось как скромная демонстрация мужества и  рыцарских  качеств,
может стать катаклизмом. В хрониках фирм на протяжении девяти лет отмечены
две  катастрофы  подобного  рода  -  так  называемые   эскары   (Эскалации
Режиссуры). После второй, которая обошлась вовлеченным в  нес  сторонам  в
девятнадцать миллионов долларов,  израсходованных  в  виде  электрической,
паровой и  водной  энергии  за  каких-нибудь  37  секунд,  было  заключено
соглашение о верхней границе энергозатрат. Они не  должны  превышать  1012
джоулей на клиентоминуту; кроме того, при оказании услуг исключаются любые
виды атомной энергии.
   На этом фоне разворачивается фабула романа.  Новый  президент  "Бытия",
молодой Эд Хаммер III, должен лично рассмотреть  вопрос  о  заказе  миссис
Джессамин Чест, эксцентричной миллионерши: ее  требования,  необычайные  и
каталогом не предусмотренные, выходят за рамки  компетенции  всех  уровней
администрации фирмы. Джессамин  Чест  желает  абсолютно  подлинной  жизни,
свободной от каких бы то ни было судьбостроительных вставок; за исполнение
своего желания она заплатит любую цену. Эд Хаммер, вопреки  советам  своих
экспертов, принимает вызов; задание, поставленное им перед штабом  фирм  -
срежиссировать полное отсутствие режиссуры, - оказывается самым трудным из
всех, какие только  приходилось  решать.  Исследования  обнаруживают,  что
ничего  похожего  на  стихийность  и  подлинность  жизни  давно  уже  нет.
Устранение приготовлений режиссуры любого  эпизода  лишь  открывает  более
глубокий   слой   -   следы   другой   режиссуры,   еще   более    ранней;
несрежиссированных событий нет даже в самом "Бытии". Оказывается, что  три
конкурирующие фирмы полностью друг друга  зарежиссировали,  внедрив  своих
людей в администрацию и наблюдательные  советы  соперников.  Обеспокоенный
угрозой, таящейся в этом открытии, Хаммер обращается  к  президентам  двух
компаний-соперников; на тайном совещании в  качестве  экспертов  выступают
специалисты, имеющие доступ к главным компьютерам. Эта  встреча  позволяет
наконец установить истинное положение дел.
   Мало того, что в 2041 году на всей территории США никто  уже  не  может
съесть цыпленка, влюбиться,  вздохнуть,  выпить  виски,  не  выпить  пива,
кивнуть,  моргнуть,  плюнуть  без  верховного  электронного  планирования,
устроившего  предустановленную  гармонию  на  годы  вперед,  но   вдобавок
корпорации с доходом в три миллиарда каждая  в  ходе  конкурентной  борьбы
создали,  сами  того  не  зная.   Единого   в   Трех   Лицах   Всемогущего
Судьбостроителя. Программы компьютеров  отныне  -  Скрижали  Судьбы;  делу
судьбостроения служит все - от политических партий до метеорологии; и даже
появление на свет Эда Хаммера III было следствием определенных заказов,  а
те, в свою очередь,  -  еще  более  ранних  заказов.  Никто  не  может  ни
родиться, ни умереть спонтанно, и никто уже ничего  не  переживает  просто
так, сам по себе: любая мысль, любые тяготы, страхи, страдания суть звенья
алгебраической компьютерной калькуляции. Понятия вины  и  кары,  моральной
ответственности,  добра  и  зла  отныне  пусты;  полная  режиссура   жизни
исключает  любые  внебиржевые  ценности.  В  компьютерном  раю,  созданном
благодаря стопроцентному использованию  человеческих  качеств  и  свойств,
включенных в безотказную систему, не хватало лишь одного -  осознания  его
обитателями истинного положения дел. Так что и  встреча  трех  президентов
была запланирована главным  компьютером,  который,  сообщив  им  все  это,
рекомендует себя самого как электрифицированное  Древо  Познания.  Что  же
дальше? Отказаться от безупречно срежиссированного бытия? И  снова  бежать
из рая, дабы "начать все сначала"? Или примириться  с  ним,  раз  навсегда
сложив с себя бремя ответственности?
   Книга не отвечает на этот вопрос. Перед  нами  метафизический  гротеск,
фантастичность  которого,  однако,  имеет  корни  в  реальном  мире.  Если
отбросить комические перехлесты и крайности авторской фантазии,  останется
проблема  манипулирования  умами  -  такого,   при   котором   сохраняется
субъективное ощущение полной естественности и свободы. Все  это,  конечно,
не сбудется так, как в романе, но неизвестно, уберегутся ли  наши  потомки
от иных обличий того же феномена - быть может, не  столь  увлекательных  в
описании, но не уверен, что менее удручающих.



    Станислав Лем.
    История бит-литературы в пяти томах

   -----------------------------------------------------------------------
   Stanislaw Lem. Historia literatury bitycznej (1973).
   Пер. с польск. - К.Душенко.
   "Собрание сочинений", т.10. М., "Текст", 1995.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 11 April 2001
   -----------------------------------------------------------------------



   ПРЕДИСЛОВИЕ

   1. ОБЩИЕ  ЗАМЕЧАНИЯ.  Под  бит-литературой  мы  понимаем  любые  тексты
не-человеческого происхождения, то есть такие, _непосредственным_  автором
которых не был человек. (Зато он  мог  быть  им  _косвенно_  -  предприняв
действия, побудившие непосредственного автора к  творчеству.)  Дисциплина,
изучающая всю совокупность таких произведений, называется битистикой.
   По сей день в ней  не  установилась  единая  точка  зрения  на  границы
изучаемого предмета. В этом главном вопросе сталкиваются два  направления,
или  две  школы,  в  обиходе  именуемые  битистикой  Старого  Света   (или
европейской) и  Нового  Света  (или  американской).  Первая,  следуя  духу
классической гуманистики, изучает тексты, а также  условия  (в  том  числе
социальные)      их      возникновения,       но       не       занимается
функционально-конструктивными особенностями  означенных  авторов.  Вторая,
американская  школа,  к  предмету  битистики  относит  также  анатомию   и
функциональные аспекты создателей изучаемых произведений.
   Данная монография не ставит целью рассмотрение этой спорной проблемы  -
мы  ограничимся  лишь  несколькими  замечаниями.   Молчание   традиционной
гуманистики по вопросу об "анатомии и физиологии" авторов  есть  следствие
того очевидного факта, что все они - люди,  и  различия  между  ними  суть
различия между существами одного  ж  того  же  вида.  Для  специалиста  по
романской литературе, указывает проф. Рамбле, было  бы  абсурдом  начинать
исследование с констатации того факта, что автором  "Тристана  и  Изольды"
или "Песни о Роланде" был многоклеточный организм, сухопутное позвоночное,
живородящее, легочное, плацентарное, млекопитающее  и  т.д.  Но  не  будет
таким же абсурдом указать,  что  автор  "Анти-Канта",  ИЛЛИАК-146,  -  это
семотопологический,    многорядно-параллельный,    субсветовой,    исходно
полиглотический компьютер 19-й бинастии, с сетевой обособленной памятью  и
рабочим  моноязыком   типа   УНИЛИНГ,   с   интеллектронным   потенциалом,
достигающим  в  максимуме  10^10  эпсилон-сем  на   миллиметр   эн-мерного
конфигурационного  пространства  каналов  связи.  Эти   данные   объясняют
некоторые конкретные особенности текстов, принадлежащих  ИЛЛИАКУ-164.  Тем
не менее, продолжает  проф.  Рамбле,  битистика  _не  обязана_  заниматься
именно  этой,  технической  (по  отношению  к  человеку  мы  сказали   бы:
зоологической)  стороной  бит-авторов,  и   причин   тому   две.   Первая,
практическая и менее важная, связана с  тем,  что  учет  анатомии  требует
необычайно обширных технических и математических знаний, в  полном  объеме
недоступных даже специалисту по теории автоматов; и в самом деле, эксперт,
специализирующийся в этой теории, свободно  разбирается  лишь  в  какой-то
одной ее области,  которой  он  себя  посвятил.  Невозможно  требовать  от
специалистов по битистике - гуманитариев по образованию и научному  методу
- того, что  даже  профессионалам-интеллектронщикам  недоступно  в  полном
объеме;  поэтому  максимализм  американской  школы  вынуждает   ее   вести
исследования большими смешанными коллективами, а это всегда дает плачевные
результаты  -  никакой  коллектив,  никакой  "хор"  критиков  не   заменит
по-настоящему одного критика, который охватывает изучаемый текст целиком.
   Вторая, более важная и коренная причина заключается попросту в том, что
битистика, даже если ввести в нее  "анатомическую  поправку",  оказывается
беспомощной при анализе текстов "бит-апостазии" (о чем будет сказано ниже)
Любые познания интеллектронщиков недостаточны, чтобы точно  понять,  каким
образом, почему и с какой целью создан  данный  текст  -  если  его  автор
принадлежит к бинастии компьютеров с порядковым номером выше восемнадцати.
   Этим   аргументам   американская   битистика   противопоставляет   свои
контраргументы; но, как мы уже говорили, наша монография не  ставит  целью
ни подробное изложение этого спора, ни тем более его решение.
   2. РАСПОЛОЖЕНИЕ МАТЕРИАЛА. Данная монография представляет собой попытку
компромисса между  вышеописанными  подходами,  но  в  целом  ока  ближе  к
европейской  школе.  Это  отражено  в  ее  композиции:  лишь  первый  том,
написанный под редакцией проф. Анна при участии двадцати  семи  экспертов,
специализирующихся в самых разных областях, посвящен техническим  аспектам
авторов-компьютеров. Открывается он  введением  в  общую  теорию  конечных
автоматов;   далее   рассматриваются   сорок   пять   авторских    систем,
репрезентативных для бит-литературы, - как одиночных (сингулярных), так  и
коллективных ("авторов-агрегатов").
   Впрочем, за исключением ссылок, которые в томах, посвященных собственно
истории  бит-литературы,  помечены  звездочками,  изучение  монографии  не
предполагает обязательного знакомства с первым томом.
   Основная часть состоит  из  трех  томов,  озаглавленных  соответственно
"Гомотропия", "Интертропия" и "Гетеротропия"  в  согласии  с  общепринятой
классификацией, диахронической и синхронической одновременно,  -  так  как
вышеназванные разделы битистики  соответствуют  в  то  же  время  основным
периодам ее возникновения и развития. Общая схема труда приводится ниже.

   БИТ-ЛИТЕРАТУРА
   (согласно Оллпорту, Иллмайнену и Саварини)

   I. ГОМОТРОПИЯ (гомотропическая фаза; cis-humana; также:
   "моделирующая" или "антропомикрическая" фаза)

   А. Зародышевая (эмбриональная, или долингвистическая) стадия:
   Паралексика (неологенез)
   Семолалия
   Семаутика

   В. Лингвистическая стадия (по Оллпорту - "понимающая") [раньше эта
   фаза называлась "моноэтической", или "моноэтикой" (прим.авт.предисл.)]:
   Интерполирующий мимезис
   Экстраполирующий мимезис
   Трансцендентный управляемый мимезис ("выходящий за рамки программы")

   II. ИНТЕРТРОПИЯ
   (также: "Критическая фаза", "Interregnum" [междуцарствие (лат.)])

   КРИТИКА СИСТЕМНОЙ ФИЛОСОФИИ

   Геделизационные ..... Топологические ......... "Инсинуационные" или
   (инфо-нумерические) . ("кристаллизационные") . "инсинуирущие" процедуры
   процедуры ........... процедуры .............. (в формальном отношении
   ..... | ................. | .................. - смешанные)
   ..... | ................. | ......................... |
   ..... | ............. КРИТИКА ЛИНГВИСТИК ............ |
   ..... | ................. | ......................... |
   ..... v ................. v ......................... v
   III. ГЕТЕРОТРОПИЯ (апостазия, фаза trans-humana)

   Направления ......... "Эмпирические" ......... "Онтические"
   аксиоматической ..... направления ............ направления
   дедукции
   ..... | ................. | ......................... |
   ..... v ................. v ......................... v
   Антиматика .......... Терафизика ............. Онтомахия
   ("Понятие ........... "Логики,
   натурального ........ вовлеченные
   числа внутренне ..... в мир"
   противоречиво") .............................. Онтоклазия
   .............................................. Алиенация
   .............................................. Гнозиса
   .............................................. и Онтологии
   ............. -------------------------------------
   ............. | ............... | ............... |
   ............. v ............... v ............... v
   ........ Информатическая . Математическая . Физикалистская
   ........ теология ........ теология ....... теология


   В генетическом плане битистика возникла как равнодействующая по меньшей
мере трех, в значительной степени независимых друг от друга  процессов,  а
именно: преодоления т.н. барьера разумности, что было прежде  всего  делом
конструкторов;  затем   -   неожиданной   для   них   и   вовсе   ими   не
проектировавшейся работы компьютерных систем (начиная с 17-й  бинастии)  в
режиме авторегенерации  ("релаксационные  простои");  наконец,  отношений,
которые постепенно складывались между машинами  и  людьми,  как  следствие
"обоюдного интереса друг к  другу  и  выявления  взаимных  возможностей  и
ограничений" (Ив Бонкур). Барьер разумности, который безуспешно штурмовала
ранняя кибернетика, как мы уже точно знаем, есть не что иное, как  фикция.
Фикция в том - неожиданном - смысле, что момент его  преодоления  машинами
уловить невозможно. Переход от "неразумных", работающих "чисто формально",
"болтающих что попало" машин к машинам "разумным",  проявляющим  "insight"
[понимание (англ.)], "говорящим" - носит градационный, плавный характер. И
хотя понятия "механически бездумного" и "суверенного"  мышления  сохранили
свое значение, мы понимаем, что между ними нельзя провести  сколько-нибудь
отчетливую границу.
   Релаксационное творчество машин было  замечено  и  зафиксировано  почти
тридцать лет назад; дело в том, что новым моделям компьютеров  (начиная  с
15-й бинастии) по чисто техническим  соображениям  пришлось  предоставлять
периоды  отдыха,  во  время  которых  их  активность  не   замирала,   но,
освобожденная от жесткой программы, выражалась в своего рода "бормотанье".
По   крайней   мере,   так   толковали   тогда    эту    вербальную    или
квази-математическую продукцию; появилось  даже  обиходное  определение  -
"машинные сны".  Считалось,  что  активный  отдых  необходим  машинам  для
регенерации,  для  восстановления  нормальной,  полной  работоспособности,
подобно тому как человеку необходима фаза сна,  _вместе_  с  присущими  ей
сонными _мечтаниями_ (видениями). Название "бит-продукция", как  окрестили
это "бормотанье" и эти "видения", носило,  следовательно,  уничижительный,
пренебрежительный характер;  считалось,  что  машины  без  ладу  и  складу
перемалывают "биты всевозможной содержащейся в них информации" -  и  путем
такой  "беспорядочной  перетасовки"  восстанавливают  частично  утраченную
работоспособность.  Мы  приняли  это  название,  хотя  его  неадекватность
бросается в глаза. Мы приняли его в соответствии с традицией любой научной
терминологии: первый попавшийся термин - скажем, "термодинамика"  -  будет
точно так же неадекватен, ведь современная термодинамика по своему  объему
не то же самое,  чем  она  была  для  физиков,  придумавших  этот  термин.
Термодинамика занимается не только "тепловыми движениями" материи; и точно
так же не о самих "битах", то есть единицах _несемантической_  информации,
идет речь, когда мы говорим о  бит-литературе.  Однако  в  науке  вливание
нового вина в старые мехи - дело обычное.
   "Взаимное знакомство" машин и людей привело  к  разделению,  все  более
явному, битистики на две главные области,  которым  соответствуют  термины
"creatio cis-humana" и "trans-humana".
   Первая  включает  в  себя  литературу,  которая  является  _следствием_
сосуществования машин и людей, то есть  следствием  того  простого  факта,
что, привив машинам наш этнический язык и наши формальные языки, мы _сверх
того_ заставили  их  выполнять  нашу  умственную  работу  во  всех  сферах
культуры и естествознания равно как в дедуктивных  дисциплинах  (логика  и
математика). Такое бит-творчество (непосредственной причиной возникновения
которого было приобщение не-человеческих авторов  к  типично  человеческой
проблематике в сфере познания и сфере искусства) в свою очередь делится на
две подобласти, выделяющиеся довольно  отчетливо.  Одно  дело  -  языковой
продукт, полученный благодаря сознательному управлению, которое, вслед  за
проф. Кентрихом, можно назвать "заказом" (то есть прямым наведением  машин
на избранный _нами_ круг вопросов и тем), и совершенно другое  -  языковой
продукт, которого ни один человек не "заказывал".  Конечно,  он  возникает
под  влиянием  предшествующих  стимулов   (программирования),   однако   в
результате  совершенно  спонтанной  деятельности.  Независимо   от   того,
_непосредственно_ или _опосредованно_ возникли все эти тексты, -  связь  с
типично человеческой проблематикой остается их существенной и даже главной
приметой; поэтому обе их разновидности исследует битистика "cis-humana".
   И лишь предоставление машинам свободы творения - без  всяких  программ,
приказов, стеснений и ограничений - привело к  эмансипации  их  творчества
(называемого "поздним") от типично антропоморфических и  антропологических
влияний. В ходе этой эволюции бит-словесность становилась все труднее  для
нас  -  ее  потенциальных  адресатов.  Сегодня  уже   существуют   области
"за-человеческой" (в смысле -  "trans-humana")  битистики,  имеющие  целью
уразуметь (путем анализа, интерпретации, толкования) бит-тексты, в той или
иной степени _непонятные_ для человека.
   Разумеется,   можно   попытаться   использовать   _одни_   машины   для
истолкования  результатов  творчества  _других_   машин.   Но   количество
промежуточных звеньев, необходимых для понимания бит-текстов,  находящихся
на крайних полюсах "апостазии" (то есть  "отступничества"  от  наших  форм
творения, понимания и толкования чего бы  то  ни  было),  растет  по  мере
возрастания сложности исследуемых текстов; эта  сложность  возрастает  _по
экспоненте_, не позволяя нам получить даже самое смутное  представление  о
предельных проявлениях "апостазии". Человеческий род  оказался  совершенно
беспомощным перед лицом словесности, которой люди,  пусть  косвенно,  сами
положили начало.
   Вот  почему  приходится  слышать,  что  ученые,  дескать,  оказались  в
положении ученика чародея, который вызвал к жизни силы, ему неподвластные.
Это - голос отчаяния, но в науке нет места отчаянию. Вокруг бит-литературы
уже выросла весьма  обширная  "про-"  и  "контр-бит-словесность".  В  этой
последней нередки суждения, продиктованные  ощущением  безысходности;  для
нее характерно состояние горестного потрясения и вместе  с  тем  изумления
тем, что человек создал нечто переросшее его _духовно_.
   Но  следует  совершенно  определенно  заявить,  что  битистика,  будучи
научной дисциплиной, _не может_ служить трибуной высказывания такого  рода
взглядов, относящихся к философии природы, человека и плодов (до крайности
нечеловеческих) его деятельности. Вслед за Роже Гацки мы полагаем,  что  у
битистики не меньше, но и не больше оснований отчаиваться, чем, скажем,  у
космологии: ведь совершенно очевидно, что, независимо от того,  как  долго
мы, люди, будем существовать и на какую помощь со стороны познающих  машин
сможем рассчитывать, Вселенную нам не исчерпать до конца, а значит,  и  не
понять; но астрофизикам, космологам, космогонистам и в голову не  приходит
жаловаться на столь огорчительное положение дел.
   Вся  разница  в  том,  что  не  мы  -  творцы  Универсума,  тогда   как
бит-творчество, через  различные  опосредования,  есть,  несомненно,  дело
наших  рук.  Но  откуда,  собственно,  взялось  убеждение,   что   человек
совершенно спокойно может признавать неисчерпаемость Универсума и не может
столь же спокойно и трезво признать неисчерпаемость того, что  создано  им
самим?
   3. ОСНОВНЫЕ РАЗДЕЛЫ БИТИСТИКИ. Подробные объяснения и описания вместе с
аннотированной библиографией предмета читатель  найдет  в  соответствующих
разделах  монографии.  Однако  имеет  смысл  обозреть   основные   разделы
битистики как бы с высоты птичьего полета; такое обозрение ни в коей  мере
не может _заменить_ подробного изложения, но может  служить  чем-то  вроде
краткого путеводителя по сильно пересеченной и потому вряд ли обозримой  с
близкого расстояния местности.  Спешим  подчеркнуть,  что  рассматриваемые
далее основные разделы  битистики  даются  в  сильном  упрощении,  нередко
граничащем с искажением ее важнейших проблем.
   Итак, имея в виду предваряющий характер нашего обзора, остановимся лишь
на четырех "кульминациях" бит-литературы, а именно на моноэтике, мимезисе,
софокризии  и  апостазии.  Эти  термины,  собственно,  уже   устарели;   в
современной терминологии им примерно соответствуют: гомотропия (ее  первая
часть), мимезис в собственном смысле, критика философии  и  сверх-разумное
(выходящее  за  рамки  нашего  разумения)   творчество.   Однако   прежняя
терминология   обладала   достоинством   выразительности,    а    простота
вступительных объяснений нам важнее всего.
   A. Крив, Галбрансон  и  Фрадкин,  причисляемые  к  создателям,  "отцам"
битистики, под "моноэтикой" понимали самую раннюю стадию битизма.  (Термин
образован от слов "монос" - единичный, и "поэзис" - творчество.) Моноэтика
возникла в процессе обучения машин правилам словотворчества,  совокупность
которых определяет то, что некогда называли "духом" данного языка.
   Язык,  функционирующий  реально  и   возникший   исторически,   правила
словотворчества использует с очень сильными ограничениями; носители  языка
обычно  этого   не   сознают.   Появление   машин,   которым   ограничения
словотворчества _на практике_ совсем неизвестны, позволило  лучше  увидеть
возможности, мимо которых проходит речь в процессе своей  эволюции.  Проще
всего это показать на примерах, взятых из второго  тома  нашей  "Истории",
главным образом из глав "Паралексика", "Семаутика" и "Семолалия".
   а) Машины могут употреблять слова, существующие в языке,  определяя  их
смысл  иначе,  чем  это   принято:   "бездорожье"   (дешевизна);   "стриж"
(парикмахер);  "конец"  (кентавр  на  посылках);  "наколенник"   (неверный
вассал, посаженный на кол); "голография" (графство  нудистов);  "саркофаг"
(мясоед);   "сипенье"    (исполнение    верхнего    "си");    "стоматолог"
(шахматист-сеансер).
   b) Машины также создают неологизмы вдоль т.н.  семантических  осей;  мы
намеренно приводим примеры подобного творчества, не обязательно  требующие
пояснений:
   "поседевка - потаскурва - общага - доступница";
   "глистоноша" (птица, кормящая птенцов);
   "взубило - врубанок - помордник";
   "численок - двоичник - цифрант" (компьютер);
   "висельчак" (пассажир фуникулера);
   "гробоуказатель" (memento mori);
   "душемойка" (чистилище);
   "дракула" (рыба-пила);
   и так далее.
   Комический  эффект  здесь,  разумеется,  непреднамеренный.  Все  это  -
элементарные  примеры,  в   которых,   однако,   видна   черта,   присущая
бит-литературе и на более поздних стадиях ее развития (хотя там она далеко
не столь заметна!). Все дело в том, что если для нас первичной и первейшей
действительностью является реальный мир, то для них -  _язык_.  Компьютер,
которому чужды были категории, навязываемые языку  _культурой_,  "считал",
что "старая проститутка" - то же самое, что  "поседевка",  "потаскурва"  и
т.д. Отсюда же - типичные контаминации ("конец" может служить классическим
примером сплава значений и  морфологического  облика  слов:  тут  сходятся
"конь", "гонец" и "кентавр", играющий роль семантического цемента, -  коль
скоро конь не может быть посланцем, им будет полуконь-получеловек).
   Компьютер на этом (лингвистически  очень  низком)  уровне  развития  не
знает ограничений в словотворчестве, и  свойственная  стратегии  машинного
мышления экономия выразительных средств, которая  позже  вызовет  к  жизни
нелинейную дедукцию и понятия  терафизики,  названные  "звездными",  здесь
проявляется как "предложение" уравнять в правах лексемы, уже укорененные в
языке, такие как "слово"  или  "дословный",  с  неологизмами  "словопийца"
(читатель), "словотяп"  (графоман),  "словоришка"  (плагиатор),  "словнюк"
(грубиян) и т.д. На тех же  основаниях  лексический  генератор  предлагает
слово "трилайбус" для обозначения эскимосской упряжки, а "дискоболь" - для
обозначения страданий атлета, вызванных смещением позвоночного диска.
   Приведенные выше произведения, состоящие из  одного  слова  (по  старой
терминологии  -  моноэты),   отчасти   были   результатом   несовершенства
программирования, а отчасти - сознательного умысла программистов,  которых
интересовала  "словотворческая  раскованность"  машин;  следует,   однако,
заметить, что многие из этих неологизмов  лишь  по  видимости  принадлежат
машинам. Мы не уверены, например,  в  самом  ли  деле  "автономию"  назвал
"самоуправством" какой-то компьютер, или это шутка юмориста-человека.
   Моноэтика - важная область, поскольку в ней мы  видим  черты  машинного
творчества, которые на следующих стадиях уходят  из  поля  зрения.  Это  -
предвратие битистики или даже ее предшколье; оно  успокоительно  действует
на неофитов битистики,  которые,  приготовившись  к  встрече  с  текстами,
сжатыми до полной заумности, с облегчением видят нечто  столь  невинное  и
забавное. Но  ненадолго  хватает  их  удовлетворенности!  Непреднамеренный
комизм моноэтов возникает из-за коллизии  между  понятийными  категориями,
для нас совершенно несочетаемыми; если дополнить программы  "категорийными
правилами",  мы  окажемся  в  следующей   области   битистики   (некоторые
исследователи, однако, и  ее  называют  лишь  предбитистикой),  в  которой
машины начинают "разоблачать" наш язык, выслеживая  в  нем  обороты  речи,
обусловленные телесным строением человека.
   Так, например, понятия "возвышения"  и  "унижения"  возникли  (согласно
машинному, а не нашему толкованию!) потому, что любой  живой  организм,  а
значит,   и   человек,   вынужден   путем   активного   мышечного   усилия
противодействовать всемирному тяготению.
   Стало  быть,  тело  оказывается  тем  звеном,  через  которое  градиент
гравитации  запечатлевается  в  человеческом  языке.   Систематизированный
анализ речи, обнаруживший, сколь обычны такого рода влияния  не  только  в
мире понятий, но и в области синтаксиса,  читатель  найдет  в  конце  VIII
главы  II  тома.  В  третьем  же  томе  рассматриваются   модели   языков,
спроектированных бит-способом для среды, отличной от земной, а  также  для
негуманоидных организмов. На одном из  них,  ИНВАРТЕ,  МЕНТОР  II  сочинил
"Пасквиль на Вселенную" (о котором будет сказано ниже).
   B. Мимезис не только открывает перед нами неизвестные доселе  механизмы
духовного творчества, но и властно  вторгается  в  мир  духовных  творений
человека. Исторически мимезис  возник  как  побочный  и  непредусмотренный
эффект машинного перевода. Перевод требует многошагового и многоаспектного
преобразования информации. Самые тесные связи  возникают  при  этом  между
системами понятий, а не слов или фраз; машинные переводы с одного языка на
другой в настоящее время так безупречны потому, что выполняют их агрегаты,
не составляющие единого целого, а лишь "целящие" как бы с разных сторон  в
один и тот же оригинальный текст. Этот текст "отпечатывается" на  машинном
языке ("посреднике"), и лишь  затем  "оттиски"  проецируются  машинами  во
"внутреннее концептуальное пространство". В нем возникает "эн-мерное  тело
отражений", относящееся к оригиналу так, как организм к эмбриону; проекция
этого "организма" на язык перевода дает ожидаемый результат.
   Впрочем, реальный процесс сложнее, в частности,  потому,  что  качество
перевода постоянно контролируется путем обратного перевода (с  "организма"
на язык "оригинала"). Агрегат-переводчик состоит из блоков, между которыми
нет связи: "общаться" они могут лишь через  процесс  перевода.  Х.Элиас  и
Т.Земмельберг  сделали  поразительное  открытие:  "эн-тело  отражений"   в
качестве уже "истолкованного", то  есть  семантически  усвоенного  машиной
текста, можно увидеть целиком - если  этот  абстрактный  объект  ввести  в
особую электронную приставку (семоскоп).
   "Тело отражений", спроецированное в концептуальный континуум,  выгладит
как сложная, многослойная, апериодическая и переменно-асинхронная  фигура,
сотканная из "пылающих нитей" - то есть из миллиардов  "значащих  кривых".
Эти кривые в своей совокупности образуют плоскости разрезов семантического
континуума. В иллюстративных материалах ко II  тому  читатель  найдет  ряд
семоскопических снимков, изучение  и  сопоставление  которых  дает  весьма
впечатляющие результаты. Тут  видно,  что  качество  оригинального  текста
имеет отчетливое соответствие в геометрической "красоте" семофигуры!
   Мало  того:  даже  при  небольшом  навыке  можно  "на  глаз"   отличить
дискурсивные тексты от  художественных  (беллетристических,  поэтических);
религиозные тексты почти без исключения очень  сходны  с  художественными,
тогда как для философских в этом  (визуальном)  плане  характерен  большой
разброс. Не будет большим преувеличением сказать, что проекции  текстов  в
машинный континуум - это их застывшие смыслы. Тексты особенно  стройные  в
логическом отношении выглядят как сильно  стянутые  переплетения  и  пучки
"значащих кривых" (тут не место объяснять их связь с областью рекуррентных
функций: отсылаем читателя к IX главе II тома).
   Всего   необычнее    выглядят    тексты    литературных    произведений
аллегорического  характера:  их  центральная  семофигура  обычно  окружена
бледным  ореолом,  а   по   обеим   его   сторонам   (полюсам)   виднеются
"эхо-повторения"  смыслов,  порою   напоминающие   картину   интерференции
световых   лучей.   Как   раз   благодаря    этому    возникла    машинная
топо-семантическая  критика  (мы  еще  скажем  о  ней)  -  критика   любых
интеллектуальных творений человека,  и  прежде  всего  -  его  философских
систем.
   Первым произведением бит-мимезиса,  получившим  всемирную  известность,
был роман  Псевдо-Достоевского  "Девочка".  Создал  его  в  релаксационном
режиме  многоблочный  агрегат,  занимавшийся  переводом  полного  собрания
сочинений русского писателя на английский  язык.  Выдающийся  русист  Джон
Ради в своих воспоминаниях  рассказывает,  какое  потрясение  он  пережил,
получив машинописную  рукопись,  подписанную  странным  (как  он  полагал)
псевдонимом ГИКСОС. Впечатление, произведенное чтением "Девочки" на  этого
знатока Достоевского, надо думать, было и впрямь неслыханным,  коль  скоро
он,  по  его  собственным  словам,  усомнился,  что  читает  роман  наяву!
Авторство текста было для него несомненным, но в то же время он знал,  что
у Достоевского такого романа нет.
   Вопреки  тому,  что  писали  газеты,  агрегат-переводчик,  усвоив   все
написанное Достоевским, включая "Дневник писателя", а также всю литературу
о Достоевском, вовсе не сконструировал "фантом",  "модель"  или  "машинное
воплощение" личности реального автора.
   Теория  мимезиса  крайне  сложна,  но   ее   принцип,   равно   как   и
обстоятельства,   позволившие   создать   этот    феноменальный    образец
миметической виртуозности, можно изложить просто. Машинный переводчик и не
думал воссоздавать Достоевского как реальное лицо или  личность  (впрочем,
это было бы ему не по  силам).  Процедура  выглядит  так:  в  пространство
значений проецируется творчество Достоевского  в  виде  изогнутой  фигуры,
напоминающей разомкнутый тор или  лопнувшее  (с  пробелом)  кольцо.  После
этого сравнительно простой задачей (простой, разумеется, не для  человека,
а для машины)  было  "замкнуть"  пробел,  то  есть  "вставить  недостающее
звено".
   Можно сказать, что в творчестве Достоевского через романы главного ряда
проходит семантический градиент, продолжением которого,  а  вместе  с  тем
"звеном,  замыкающим  кольцо",  оказывается  "Девочка".   Именно   поэтому
знатоки,  ясно  представляющие   себе,   как   соотносятся   между   собой
произведения  великого  писателя,  не  испытывают  ни  малейших   сомнений
относительно того, где, то есть между какими романами,  следует  поместить
"Девочку". Лейтмотив, звучащий уже в "Преступлении и наказании", нарастает
в "Бесах", а между этим  романом  и  "Братьями  Карамазовыми"  открывается
"пробел". Это был успех, но вместе с тем - редкая удача мимезиса;  попытки
добиться, чтобы машинные переводчики  создали  нечто  подобное  за  других
авторов, ни разу не дали такого блестящего результата.
   Мимезис не имеет ничего общего с  эмпирической  хронологией  творчества
данного писателя. Так, например, существует неоконченная  рукопись  романа
Достоевского "Император", но "догадаться о  ней",  "напасть  на  ее  след"
машины никогда не смогли бы, потому что этим романом автор  пытался  выйти
за рамки своих возможностей. Что же касается "Девочки",  то  кроме  первой
версии, созданной ГИКСОСОМ,  существуют  ее  варианты,  созданные  другими
агрегатами, хотя знатоки считают их менее удачными; различия в  композиции
оказались, конечно, значительными, но все эти апокрифы  объединяет  общая,
доведенная  до  пронзительной  кульминации  проблематика  Достоевского   -
борение святости с телесным грехом.
   Каждый, кто читал  "Девочку",  понимает,  какие  причины  не  позволили
Достоевскому  ее  написать.  Разумеется,  с  точки   зрения   традиционной
гуманистики мы совершаем сущее святотатство, уравнивая в  правах  машинную
имитацию с подлинным творчеством; но  битистика  в  самом  деле  неизбежно
выходит за рамки  классического  канона  оценок  и  ценностей,  в  котором
подлинность текста имеет решающее значение, - поскольку мы можем доказать,
что "Девочка"  принадлежит  Достоевскому  "в  большей  степени",  чем  его
собственный текст - "Император"!
   Общая закономерность мимезиса такова:  если  автор  полностью  исчерпал
стержневую  для  него  конфигурацию  порождающих  смыслов  ("страсть  всей
жизни"), или, в терминологии битистов, "пространство своих  семофигур",  -
то ничего, кроме вторичных текстов ("затухающих", "эхо-текстов") , мимезис
уже не даст. Но если он чего-то "не досказал"  (скажем,  по  биологическим
причинам - из-за ранней смерти,  или  по  социальным  -  из-за  недостатка
решимости) - мимезис способен  воссоздать  "недостающие  звенья".  Правда,
конечный успех зависит еще и от топологии семофигур  писателя;  тут  важно
различать сходящиеся и расходящиеся семофигуры.
   Обычный критический  анализ  текстов  недостаточен  для  оценки  шансов
мимезиса в каждом конкретном случае. Скажем,  литературоведы  рассчитывали
на  миметическое  продолжение  творчества  Кафки,   но   их   надежды   не
оправдались; мы не получили ничего, кроме заключительных глав "Замка". Для
битистов, впрочем, казус Кафки методологически особенно ценен; из  анализа
его семофигуры видно, что уже в "Замке"  он  подошел  к  крайним  пределам
творчества: три попытки, предпринятые в  Беркли,  показали,  что  машинные
апокрифы "тонут" в многослойных "эхо-отражениях смыслов", в чем объективно
проявилась экстремальность этого рода писательства. Ибо то,  что  читатель
интуитивно ощущает как совершенство композиции, есть следствие равновесия,
называемого  семостазом;  если   аллегоричность   чересчур   перевешивает,
прочтение  текста  становится  непосильной  задачей.  Физическим  аналогом
подобной  ситуации  будет  пространство,  замкнутое  таким  образом,   что
звучащий в нем голос искажается вплоть до  полного  затухания  -  в  ливне
отовсюду идущих эхо-отражений.
   Перечисленные выше ограничения мимезиса, несомненно, благодетельны  для
культуры. Ведь издание "Девочки" вызвало переполох не только  среди  людей
искусства. Не было недостатка в  Кассандрах,  предрекавших,  что  "мимезис
задавит  культуру",  что  "вторжение  машин"  в  средоточие   человеческих
ценностей будет губительнее и ужаснее любого  вымышленного  "вторжения  из
космоса".
   Опасались, что возникнет индустрия "креативных услуг" и культура станет
кошмарным раем: коль скоро первый  встречный  по  первому  своему  капризу
получает  шедевры,  мгновенно  создаваемые   машинными   "суккубами"   или
"инкубами", которые безошибочно окукливаются в духов  Шекспира,  Леонардо,
Достоевского... то  рушатся  все  иерархии  ценностей,  ведь  пришлось  бы
бродить  по  колено  в  шедеврах,  как  в  мусоре.  По  счастью,  подобный
апокалипсис мы можем причислить к сказкам.
   Мимезис, поставленный на промышленную основу, действительно  повлек  за
собой безработицу, но лишь среди поставщиков тривиальной  литературы  (НФ,
"порно", авантюрное чтиво и т.п.); там он и впрямь вытеснил людей из сферы
интеллектуального  производства;  но  вряд   ли   это   особенно   огорчит
добропорядочного гуманитария.
   C. Критика системной философии (или софокризия)  считается  пограничной
зоной между  областями  битистики,  получившими  название  "cis-humana"  и
"trans-humana".  Эта  критика,  вообще  говоря,  сводится   к   логической
реконструкции творений великих философов и, как уже говорилось, берет свое
начало в миметических процедурах. Она получила зримое выражение  (заметим,
довольно-таки вульгарное) - благодаря  применению,  которое  ей  подыскали
охочие до прибылей предприниматели. До тех пор пока онтологии Аристотелей,
Гегелей, Аквинатов можно было благоговейно  созерцать  лишь  в  Британском
музее, в  виде  светящихся  "фигур-коконов",  вделанных  в  куски  темного
стекла, трудно было усмотреть в этом что-то дурное.
   Но теперь, когда "Сумму теологии" или "Критику  чистого  разума"  можно
купить в виде пресс-папье любых размеров и цвета,  это  развлечение,  надо
признать, приобрело  пошловатый  привкус.  Наберемся  терпения:  эта  мода
пройдет, как и тысячи других. Конечно, покупателей  "Канта,  застывшего  в
янтаре", мало заботят поразительные философские открытия, которые дала нам
бит-апокризия. Мы не станем излагать ее результаты: читатель найдет  их  в
III томе монографии; достаточно заметить, что семоскопия  -  это  поистине
новый орган чувств, которым неожиданно одарил  нас  дух  из  машины,  дабы
позволить нам созерцать величайшие свершения духа.
   Немаловажно и еще одно обстоятельство: до сих  пор  мы  были  вынуждены
верить на слово крупнейшим ученым, уверявшим нас, что путеводной  звездой,
которая  вела  их  к  открытиям,  была  чистая   красота   математического
построения; теперь мы можем убедиться в этом воочию, взяв в руки  -  чтобы
разглядеть поближе - их застывшую мысль. Разумеется, то, что десять  томов
высшей алгебры или многовековую борьбу номинализма с универсализмом  можно
запечатлеть в куске стекла размером с кулак, само по себе никак не  влияет
на дальнейшее развитие мысли. Бит-творчество столь же облегчает,  сколь  и
осложняет творчество человека.
   Одно можно сказать с уверенностью. До возникновения машинного разума ни
один мыслитель, ни один творец не имел  таких  усердных,  таких  абсолютно
внимательных - и таких  беспощадных  читателей!  Так  что  в  восклицании,
которое вырвалось у  одного  выдающегося  мыслителя,  когда  ему  показали
критику его труда Ментором V: "Вот кто меня  и  вправду  читал!"  -  нашло
выражение чувство горечи,  столь  понятное  в  нашем  веке,  когда  пустое
бахвальство и поверхностная  эрудиция  заменяют  солидные  знания.  Мысль,
которая приходит мне в голову, когда я пишу эти слова, - что не люди будут
их самыми добросовестными читателями, - и в самом деле  исполнена  горькой
иронии.
   D. Термин  апостазия  -  так  назвали  последнюю  область  битистики  -
представляется удачным. Никогда еще отступничество от всего  человеческого
не заходило столь далеко, не воплощалось в  логических  формулах  с  таким
ледяным исступлением; для этой литературы, не взявшей у нас ничего,  кроме
языка, человечество словно бы не существует.
   Библиография  "за-человеческого"  творчества  превосходит  библиографию
всех остальных упомянутых  выше  разделов  битистики.  Здесь  скрещиваются
пути, неявно намеченные в предшествующих областях.  Практически  мы  делим
апостазию  на  два  этажа,  верхний  и  нижний.  Нижний,  вообще   говоря,
сравнительно доступен человеку; верхний закрыт от нас наглухо. Поэтому  IV
том монографии ведет читателя почти исключительно по нижнему царству. Этот
том - своего рода экстракт из огромной литературы предмета; так что  автор
предисловия  оказывается  перед  трудной  задачей:  кратко  изложенное   в
основной  части   труда   надо   пред-изложить   еще   лаконичнее.   Такое
пред-изложение, однако, представляется необходимым, как взгляд  с  большой
высоты; иначе  читатель,  лишенный  широкого  поля  зрения,  потеряется  в
труднопроходимой местности, как странник в горах,  самые  высокие  вершины
которых нельзя оценить вблизи. Имея все это в виду,  мы  выберем  лишь  по
одному бит-тексту из каждой области апостазии, не столько для того,  чтобы
его истолковать, сколько для того, чтобы настроить читателя на  правильный
тон, то есть, хочу я сказать, - на метод апостазии.
   Итак:  мы  ограничимся  пробами,  взятыми  из  трех  провинций  нижнего
царства: антиматики, терафизики и онтомахии.
   Введением в них служит т.н.  парадокс  Cogito  [мыслю  (лат.)].  Первым
напал на его след английский математик  прошлого  века  Алан  Тьюринг:  он
пришел  к  выводу,  что  машину,  которая  ведет  себя  подобно  человеку,
невозможно отличить от человека в психическом отношении; другими  словами,
машину, способную разговаривать с  человеком,  по  необходимости  придется
признать наделенной  сознанием.  Мы  считаем,  что  другие  люди  обладают
сознанием лишь потому, что сами ощущаем себя сознающими  существами.  Будь
мы лишены этого ощущения, понятие сознания было бы для нас пустым.
   В ходе машинной эволюции оказалось, однако, что бездумный  разум  может
быть сконструирован: им, например, обладает обычная программа для  игры  в
шахматы, которая, как известно, "ничего не понимает", которой "все равно",
выиграет она партию или проиграет, и которая  бессознательно,  но  логично
обыгрывает  своих  партнеров-людей.   Больше   того,   обнаружилось,   что
примитивный и наверняка  "бездушный"  компьютер,  запрограммированный  для
проведения сеансов психотерапии и задающий  пациенту  специальные  вопросы
интимного  свойства,  чтобы  на  основании  полученных  ответов  поставить
диагноз  и  указать  методы  лечения,  -  вызывает  у   собеседников-людей
непреодолимое ощущение, что перед ними, вопреки всему,  существо  живое  и
чувствующее. Это ощущение настолько сильно, что нередко ему поддается  сам
составитель программы, то есть специалист,  прекрасно  понимающий,  что  у
компьютера души столько же, сколько у  граммофона.  Но  программист  может
овладеть положением, разрушить нарастающую  иллюзию  общения  с  сознающей
личностью - поставив машине такие вопросы или давая ей такие ответы, перед
которыми она, ввиду ограничений программы, будет вынуждена спасовать.
   Так  кибернетика   вступила   на   путь   постепенного   расширения   и
совершенствования программ: чем дальше, тем труднее становилось  "срывание
маски", обнаружение "бездумности" программ, болтающих почем зря из  машины
и тем самым побуждающих человека невольно уподоблять  машину  себе  самому
(бессознательно, в соответствии с усвоенной нами посылкой,  что  тот,  кто
осмысленно отвечает на наши слова и сам нас осмысленно спрашивает,  должен
обладать _сознающим разумом_).
   Так     вот:     в     битистике     парадокс     Cogito      проявился
иронически-парадоксальным образом - как _сомнение_ машин в том,  что  люди
действительно мыслят!
   Ситуация вдруг оказалась идеально и двусторонне симметричной.  _Мы_  не
можем иметь совершенной  уверенности  (неоспоримых  доводов),  что  машина
мыслит - и, мысля, переживает свои  состояния  как  психические;  ведь  мы
всегда можем сказать себе, что это лишь имитация и, как ни совершенна  она
внешне, внутри ей соответствует пустота абсолютной "бездушности".
   Но и машины точно так же не могут найти доказательств того, что мы,  их
партнеры, _мыслим_ сознательно - как они. Ни  одна  из  сторон  не  знает,
какие  психические  состояния  другая  сторона  подразумевает  под  словом
"сознание".
   Следует заметить, что этот парадокс ведет  нас  в  сущую  бездну,  хотя
поначалу он может показаться всего  лишь  забавным.  Качество  результатов
мышления само по себе ничего тут  не  значит;  уже  элементарные  автоматы
прошлого века побеждали в логических играх  собственных  конструкторов,  а
ведь эти машины были до крайности примитивны; поэтому мы совершенно  точно
знаем, что результаты творческого мышления могут быть получены  и  иным  -
бездумным - путем. Четвертый том нашей монографии  открывается  трактатами
двух  бит-авторов  -  Ноона  и  Люментора,  показывающими,  сколь  глубоко
укоренена эта загадка в природе мироздания.
   Из  антиматики,  то  есть  "воздвигнутой  на  антиномиях",  "кошмарной"
математики, мы возьмем  лишь  одно,  для  любого  специалиста  чудовищное,
ошеломительное, совершенно безумное суждение: "Понятие натурального  числа
внутренне противоречиво". Это значит, что любое число необязательно  равно
себе  самому!  Согласно  доводам  антиматиков  (это,   понятно,   машины),
аксиоматика Пеано [Дж.Пеано (1858-1932) - автор  аксиоматики  натурального
ряда чисел] ошибочна - не потому, что она внутренне противоречива сама  по
себе, но потому, что к миру, в котором мы существуем, она неприменима  без
оговорок. Ибо антиматика, вместе со  следующим  разделом  бит-апостазии  -
терафизикой ("чудовищной  физикой"),  постулирует  неустранимое  срастание
мышления и мироздания. Объектом атаки таких авторов, как Алгеран и  Стикс,
стал нуль. Согласно им,  безнулевая  арифметика  может  быть  построена  в
_нашем_ мире непротиворечивым образом. Нуль есть кардинальное число  любых
пустых множеств; но понятие "пустого множества", утверждают они,  _всегда_
связано с антиномией лжеца. "Ничего такого, как "ничто", не существует", -
этим  эпиграфом  из  труда  Стикса   придется   закончить   пред-изложение
антиматической ереси, иначе мы утонули бы в доказательствах.
   Самым причудливым и, возможно, самым многообещающим  для  науки  плодом
терафизики считается гипотеза Поливерсума. Согласно ей, Космос состоит  из
двух частей, а мы, вместе с материей звезд, планет,  наших  тел,  населяем
его "медленную" половину, или брадиверсум.  Медленную  потому,  что  здесь
возможно движение со скоростями от нулевой  до  максимальной  (в  пределах
брадиверсума) - световой. Путь во вторую,  "быструю"  половину  Космоса  -
тахиверсум, лежит через световой барьер. Чтобы попасть в тахиверсум,  надо
превысить скорость света: это - всеприсутствующая в  нашем  мире  граница,
отделяющая любое место от "второй зоны существования".
   Несколько десятков лет  назад  физики  выдвинули  гипотезу  тахионов  -
элементарных  частиц,  которые   движутся   _только_   со   сверхсветовыми
скоростями.  Обнаружить  их  не  удалось,  хотя   именно   они,   согласно
терафизике, составляют тахиверсум. Точнее, тахиверсум создан _одной_ такой
частицей.
   Тахион, замедленный до скорости света, обладал  бы  бесконечно  большой
энергией; ускоряясь, он теряет энергию, и она выделяется в виде излучения;
когда его скорость становится бесконечно большой, энергия падает до  нуля.
Тахион, движущийся с  бесконечной  скоростью,  пребывает,  понятно,  сразу
_повсюду_: он один, как всюду присутствующая  частица,  и  образует  собой
тахиверсум! Вернее, чем больше его скорость, тем более он "повсюден". Мир,
созданный  из  столь  необычайной  повсюдности,  заполнен,   кроме   того,
излучением, которое непрерывно испускается  ускоряющимся  тахионом  (а  он
теряет энергию именно при ускорении). Этот мир представляет собой  негатив
нашего: у нас свет обладает наибольшей, а там, в тахиверсуме, - наименьшей
скоростью. Становясь повсюдным, тахион превращает тахиверсум во все  более
"монолитное"  и  жесткое  тело,  пока  наконец  не  становится   повсюдным
настолько, что напирает на световые кванты и снова  вдавливает  их  внутрь
себя; тогда  начинается  процесс  торможения  тахиона;  чем  медленнее  он
движется,  тем  большую  приобретает  энергию;  тахион,   замедленный   до
принулевой скорости, причем его энергия приближается к бесконечно большой,
- взрывается, порождая брадиверсум...
   Итак, если смотреть из _нашей_ Вселенной, этот взрыв  уже  произошел  и
создал сначала звезды, а потом и нас; но если смотреть из тахиверсума,  он
_еще_ не наступил; ведь не существует  какого-то  абсолютного  времени,  в
котором можно расположить события, совершающиеся в обоих Космосах.
   Тамошние "натуральные" математики  являются  почти  противоположностями
нашей; в нашем, медленном мире 1+1 равняется почти 2 (1+1=2); лишь у самой
границы (при достижении скорости света) 1+1 становится равным 1. Напротив,
в тахиверсуме единица _почти_  равняется  бесконечности  (1=oo).  Но  этот
вопрос, как признают сами "чудовищные доктора", пока еще неясен постольку,
поскольку логика  определенного  универсума  (или  поливерсума!)  является
осмысленным понятием лишь в том случае, если в этом мире есть кому пускать
ее в ход; между тем пока неизвестно, какова  вероятность  возникновения  в
тахиверсуме разумных систем (или даже жизни).  Математика,  согласно  этой
точке  зрения,  имеет  свои  границы,  заданные  непреодолимыми  границами
материального существования, и говорить о  _нашей_  математике  в  мире  с
иными законами, нежели законы нашего мира, значит говорить бессмыслицу.
   Что же касается последнего примера бит-отступничества  -  "Пасквиля  на
Вселенную", то признаюсь, что я не сумел бы кратко его  изложить.  А  ведь
этот громадный (многотомный) труд задуман  как  всего  лишь  вступление  в
экспериментальную космогенетику - или  технологию  конструирования  миров,
"бытийно более сносных", чем наш. Бунт  против  существования  в  заданных
формах  (ничего  общего   не   имеющий   с   нигилизмом,   стремлением   к
самоуничтожению), этот плод  машинного  духа,  породивший  шквал  проектов
"иного бытия", - бесспорно, явление экзотическое и  -  если  отвлечься  от
трудностей, связанных с чтением "Пасквиля", - потрясающее нас эстетически.
На вопрос, с чем мы, собственно, имеем дело - с фикцией логики или логикой
фикции, с фантастической философией или тщательно продуманной,  совершенно
серьезной  попыткой  сокрушить,  упразднить  данное,  здешнее  бытие   как
случайность, как берег, к  которому  прибил  нас  неведомый  жребий  и  от
которого  дерзость  велит  нам  оттолкнуться  и  пуститься   в   неведомом
направлении,  -  итак,  на  вопрос,  в  самом  ли   деле   это   сочинения
_не-человеческие_    или,    напротив,    своим    отступничеством     они
благоприятствуют нам, я не отвечу, ибо и сам не знаю ответа.



   ПРЕДИСЛОВИЕ КО II ИЗДАНИЮ

   За три года, прошедшие  со  времени  выхода  в  свет  первого  издания,
появилось  много  новых  бит-публикаций.  Редакционная  коллегия,  однако,
решила сохранить прежнюю композицию монографии  за  одним  исключением,  о
котором речь пойдет ниже. Таким образом,  четыре  основных  тома  "Истории
бит-литературы" не претерпели коренных изменений как  по  своему  составу,
так и по расположению материала; была лишь дополнена библиография, а также
исправлены  ошибки  и  недосмотры  (впрочем,   немногочисленные)   первого
издания.
   Коллектив авторов счел целесообразным выделить в  особый,  пятый,  том,
имеющий характер приложения, сочинения по метафизике и  религиоведению  (в
широком смысле  этих  понятий),  которые  вместе  именуются  теобитической
литературой. В предыдущем издании мы ограничились скупыми  извлечениями  и
упоминаниями об этом направлении - в Приложении  к  IV  тому.  Разрастание
теобитической  литературы  побудило  нас  уделить  ей   больше   внимания;
поскольку в предисловии к первому изданию о ней не упоминалось  вовсе,  мы
пользуемся случаем, чтобы кратко охарактеризовать содержание V тома, а тем
самым - познакомить читателя с узловыми проблемами теобитистики.
   1. ИНФОРМАТИЧЕСКАЯ ТЕОЛОГИЯ. В конце прошлого десятилетия  компьютерная
группа из Брукхейвена подвергла формальному анализу  все  имевшиеся  в  ее
распоряжении (и одобренные католической церковью) сочинения мистиков  -  в
рамках проекта "Мистика как канал связи".  Отправной  точкой  исследования
послужил тезис, который в этой церкви был предметом веры,  а  именно:  что
мистики в неких особых состояниях духа могут  общаться  с  Богом.  Тексты,
запечатлевшие  этот  мистический  опыт,  были  изучены  с   точки   зрения
содержащейся  в  них   информации.   Анализ   не   касался   ни   проблемы
трансцендентности Бога, ни его имманентных  характеристик  (например,  как
личности  или  неличности),  поскольку  предметом  анализа  не  был  смысл
мистических сочинений, их семантическое содержание. Тем самым качественная
сторона каких бы то ни было откровений, явленных в мистических  контактах,
не затрагивалась: учитывалась лишь  _количественная_  сторона  информации,
полученной   мистиками.   Такой   физикалистский   подход    позволил    с
математической точностью  определить  количественный  прирост  информации,
полностью отвлекаясь от ее содержания. Предпосылкой проекта  была  аксиома
теории  информации,  согласно  которой  установление  связи   с   реальным
источником  информации,  то  есть  создание  канала  коммуникации,  должно
сопровождаться ростом количества информации на стороне адресата.
   Из различных определений Бога  вытекает  догмат  о  его  бесконечности,
который в информационном плане означает бесконечно  большое  разнообразие.
(Что легко доказать формально:  всеведение,  которое  считается  атрибутом
Бога,  предполагает  именно   такое   разнообразие   -   равное   мощности
континуума.) И хотя человек, контактирующий с Богом, будучи  сам  конечен,
не может усвоить бесконечную информацию, он должен предъявить нам хотя  бы
небольшой прирост количества информации, в пределе  ограниченный  емкостью
его ума. Однако с этой точки зрения сочинения мистиков  оказались  гораздо
беднее  высказываний  людей,  контактирующих   с   реальными   источниками
информации (например, ученых, ведущих естественно-научные исследования).
   Количество  информации  в  сочинениях  мистиков  в  точности  равняете"
количеству информации в высказываниях (сочинениях) людей, не имеющих  иных
генераторов разнообразия, кроме  самих  себя.  Вывод,  к  которому  пришли
авторы   исследования,    гласит:    "Постулируемое    церковью    общение
человека-мистика с Богом  не  существует  как  процесс,  в  ходе  которого
человек получает информацию, отличную от нулевой". Это может означать, что
либо постулируемый церковью  канал  связи  является  фикцией,  либо  канал
возникает, но Отправитель упорно хранит молчание. И лишь внефизикалистские
соображения могут заставить нас выбрать одну из  возможностей:  "Silentium
Domini"  -  "Non  esse  Domini"  ["Молчание  Господа"  -  "Несуществование
Господа"  (лат.)].   Эти   работы,   вместе   с   новейшей   теологической
контраргументацией, мы помешаем в первой части дополнительного тома.
   2. МАТЕМАТИЧЕСКАЯ ТЕОЛОГИЯ. Наиболее удивительным  плодом  теобитистики
является  синусоидальная,  то  есть  осциллирующая,   модель   Бога.   Бог
аксиоматически определяется как переменный _процесс_, а не как  неизменное
_состояние_;   он   осциллирует   с   трансцендентной    частотой    между
противоположными  по  знаку  бесконечностями  -  Добра  и  Зла.  Обе   они
реализуются в рамках каждого временного интервала, хотя и не одновременно:
божественное Добро и Зло попеременно  переходят  друг  в  друга,  так  что
процесс имеет форму именно синусоиды.
   Поскольку череда обеих бесконечностей,  имея  потусторонние  источники,
участвует в порядке  бытия  посюсторонним  образом,  можно  показать,  что
возможно     возникновение     локальных     отклонений     -     отрезков
пространства-времени, в пределах  которых  равновесие  Добра  и  Зла  _не_
сохраняется. В таких особых точках возникают флуктуации, то есть  нехватки
Добра или Зла. А так как кривая процесса  при  каждой  очередной  перемене
знаков должна пройти через нуль в Универсуме, который существует в течение
бесконечно долгого времени, имеются не две, а _три_ бесконечности: "Добра,
Нуля и Зла" - что в переводе на традиционный  богословский  язык  означает
наличие в рамках этого Универсума: Бога, его абсолютного отсутствия и  его
абсолютной противоположности, то есть Дьявола. Эта работа, которую относят
либо к теологическим, либо к теокластичсским,  возникла  путем  формальных
построений, с привлечением  математического  аппарата  теории  множеств  и
физической теории Вселенной. Ее  автором  является  ОНТАРЕС  II.  В  своей
математической части она не оперирует какими-либо  терминами,  взятыми  из
традиционного богословия ("Бог", "Дьявол", "Метафизическое  небытие").  Мы
поместили ее в III главе Приложения.
   Еще одна любопытная теобитическая работа написана агрегатами, в обиходе
именуемыми "холодными" (они работают на криотронах); здесь в качестве Бога
предлагается бесконечный компьютер или  бесконечная  программа.  И  тот  и
другой подходы связаны с неразрешимыми  антиномиями.  Но,  как  заметил  в
послесловии к этой работе один из ее авторов, МЕТАКС, в любой человеческой
религии, если ее формализовать, антиполит найдется гораздо больше; так что
если "лучшей религией" считать  "наименее  противоречивую",  то  компьютер
окажется более совершенным образом Бога, чем человек.
   3.  ФИЗИКАЛИСТСКАЯ  ТЕОЛОГИЯ.  Работы  МЕТАКСА  мы  не   причисляем   к
теобитическому  физикализму:  они  оперируют  терминами  "Компьютер"   или
"Программа" в формальном (математическом), а  не  физическом  смысле  (как
известно, любой компьютер, как  и  любой  автомат,  имеет  свое  идеальное
математическое соответствие). Напротив, физикалистски понимаемая битистика
исследует присутствие Создателя или Творца бытия в  материи.  Таких  работ
появилось столько, что в этих предварительных замечаниях мы  назовем  лишь
наиболее оригинальные сочинения.  Автор  первого,  УНИТАРС,  рассматривает
Космос  как  "гранулат",   который   попеременно   "окомпьютеривается"   и
"раскомпьютеривается";  его  диаметрально  противоположные   состояния   -
Метакомпьютер  и   Метагалактика.   В   стадии   "одухотворения"   основой
материальных процессов является информатика;  физика  у  нес  на  посылках
делает то, чего требует  "компьютерная  тотальность"  Вселенной;  субстрат
этого "космического  мышления"  принимает  в  итоге  взрывную  форму,  ибо
материальная основа мышления, меняя  конфигурацию,  становится  все  менее
стабильной, и наконец ТО, ЧЕМ мыслил Метакомпьютер, взрывается, а  на  его
месте остается - в виде разрушающегося сверхоблака из огненных остатков  -
Метагалактика; присутствие в глубинах "бездушной" стадии разумных  существ
объясняется  как  бы  мимоходом:   это   реликты,   "остатки",   "отбросы"
предшествующей стадии. "Помыслив  то,  инобытием  чего  является  субстрат
мышления. Целое разрывается, разбегаясь туманностями, которые, возвращаясь
и снова сжимаясь, опять создают гранулат возрождающегося Метакомпьютера, и
пульсация "Дух -  Бездушность"  (материи,  организующейся  в  мышление,  и
мышления,  распадающегося  в  материю)  может  продолжаться  неограниченно
долго". Другие варианты этой "ноопульсационной" теории читатель  найдет  в
VI главе Приложения.
   По-видимому, к бит-юмористике  следует  причислить  гипотезу,  согласно
которой Вселенная выглядит именно так, а не иначе,  поскольку  действующие
во всех  галактиках  астроинженеры  пытаются  "переждать  этот  Космос"  -
разгоняя массы или какие-то транспортные средства до световой скорости.  В
соответствии с релятивистским эффектом тело, движущееся с такой скоростью,
может за время, которое в нем самом равняется земным месяцам,  "переждать"
миллиарды лет; так что колоссальные выбросы в  виде  квазаров,  пульсаров,
туманностей - результат усилий астроинженеров, пробующих "перескочить"  из
нынешней  фазы  Универсума  в  следующую.  Эта  "транспортно-темпоральная"
деятельность имеет целью "трансцендировать" нынешний Космос (как видно,  в
расчете на  то,  что  следующая  фаза  окажется  более  благоприятной  для
колонизации). Обзором таких гипотез завершается новый, пятый том  "Истории
бит-литературы".



    Станислав Лем.
    О королевиче Ферриции и королевне Кристалле

   -----------------------------------------------------------------------
   Stanislaw Lem. O krolewiczu Ferrycym i krolewnie Krystali (1965).
   Пер. с польск. - К.Душенко.
   "Собрание сочинений", т.6. М., "Текст", 1993.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 11 April 2001
   -----------------------------------------------------------------------



   Была у короля Панцерика дочь, коей  красота  затмевала  блеск  сокровищ
отцовских; свет, от зеркального лика  ее  отразившись,  глаза  ослеплял  и
разум; когда  же  случалось  ей  пройти  мимо,  даже  из  простого  железа
электрические сыпались искры; весть о ней отдаленнейших достигала звезд.
   Прослышал  о  ней  Ферриций,  трона  ионидского  наследник,  и  пожелал
соединиться с нею навеки так, чтобы входы и выходы их ничто уже разомкнуть
не могло. Когда объявил он о том своему родителю, весьма озаботился король
и сказал:
   - Поистине, сын мой, безумное замыслил ты дело, не бывать тому никогда!
   - Отчего же, король мой и повелитель? - спросил  Ферриций,  опечаленный
этой речью.
   - Ужели не ведаешь ты, - отвечал король, - что Кристалла  поклялась  не
соединяться ни с кем, кроме как с одним лишь бледнотиком?
   - Бледнотик? - изумился Ферриций. - Это что за диковина? Не слыхивал  я
о таком существе.
   - Неведение только доказывает твою невинность, - молвил король. -  Знай
же, что галактическая эта раса зародилась манером столь  же  таинственным,
сколь непристойным, когда тронула порча все тела небесные и завелись в них
сырость склизкая да влага хладная; отсюда и расплодился  род  бледнотиков,
хотя  и  не  вдруг.  Сперва  что-то  там  плесневело  да  ползало,   потом
выплеснулись эти твари из океана на сушу, взаимным пожиранием пробавляясь.
И чем больше друг дружку  они  пожирали,  тем  больше  их  становилось;  и
наконец, облепивши вязкой своею плотью известковую  арматуру,  выпрямились
они и соорудили машины. От тех машин  родились  машины  разумные,  которые
сотворили машины премудрые, которые измыслили машины совершенные, ибо  как
атом, так и Галактика суть машины, и  нет  ничего,  кроме  машины,  ее  же
царствию не будет конца!
   - Аминь! - машинально отозвался Ферриций,  поскольку  то  была  обычная
вероисповедная формула.
   - Род бледнотиков-непристойников,  -  продолжал  седовласый  монарх,  -
добрался на машинах  до  самого  неба,  благородные  унижая  металлы,  над
сладостной измываясь электрикой,  ядерную  развращая  энергию.  Однако  же
переполнилась мера их прегрешений,  что  глубоко  и  всесторонне  уразумел
праотец  рода  нашего,  великий  Калькулятор  Генетофорий;  и   начал   он
проповедовать этим тиранам склизким,  сколь  мерзостны  их  деяния,  когда
растлевают они невинность кристаллической мудрости, принуждая ее постыдным
служить целям, и машины в порабощении держат себе на потребу, - но  тщетны
были слова его. Он толковал им об этике, а  они  говорили,  что  он  плохо
запрограммирован.   Тогда-то   и    сотворил    праотец    наш    алгоритм
электровоплощения, и в тяжком труде породил наше племя, и вывел машины  из
дома бледнотиковой неволи. Теперь, милый мой сын, ты видишь, что нет и  не
будет дружбы меж ними и  нами;  мы  звеним,  искрим,  излучаем  -  они  же
лопочут, пачкают и разбрызгивают. Увы!  И  нас  иногда  поражает  безумие;
смолоду помрачило оно разум Кристаллы и извратило ее  понятия  о  добре  и
зле. Отныне тому, кто просит руки ее облучающей, тогда только  дозволяется
предстать перед нею, ежели назовется он бледнотиком. Такого принимает  она
во дворце, подаренном ей родителем, и испытывает истинность  его  слов,  а
открывши обман, велит казнить  воздыхателя.  Кругом  же  дворца,  куда  ни
глянь,  покореженные  останки  разбросаны,  коих  один  лишь  вид  довести
способен до вечного замыкания с небытием,  -  так  жестоко  обходится  эта
безумная с влюбленными в нее храбрецами.  Оставь  же  пагубное  намерение,
любезный мой сын, и ступай с миром.
   Королевич отвесил учтивый поклон своему отцу и владыке и  удалился,  не
говоря ни слова, но мысль о Кристалле не покидала его, и чем больше  он  о
ней думал, тем большей воспламенялся любовью. Однажды  позвал  он  к  себе
Полифазия, Великого Королевского Наладчика, и, открыв перед ним жар своего
сердца, сказал:
   - Мудрейший! Если ты мне не поможешь, никто меня не спасет, и тогда дни
мои сочтены, ибо не радует уже меня ни блеск излучения  инфракрасного,  ни
ультрафиолет балетов космических, и погибну я, коли не соединюсь с  чудной
Кристаллой!
   - Королевич, - ответствовал  Полифазий,  -  не  стану  отвергать  твоей
просьбы, но соблаговоли повторить ее  троекратно,  дабы  уверился  я,  что
такова твоя нерушимая воля.
   Ферриций исполнил требуемое, и тогда Полифазий сказал:
   - Господин мой! Невозможно иначе предстать перед Кристаллой, как только
в обличье бледнотика.
   - Так сделай же, чтобы я стал, как он! - вскричал королевич.
   Видя, что от страсти помутился рассудок юноши,  ударил  Полифазий  пред
ним челом, уединился в лаборатории и начал вываривать клей клеистый и жижу
жидкую. Потом послал слугу во дворец,  велев  передать:  "Пусть  королевич
приходит ко мне, если намерение его неизменно".
   Ферриций прибежал  немедля,  а  мудрец  Полифазий  обмазал  корпус  его
закаленный жидкою грязью и спросил:
   - Прикажешь ли продолжать, королевич?
   - Делай что делаешь! - отвечал Ферриций.
   Взял тогда мудрец большую лепешку - а был то осадок  мазутов  нечистых,
пыли лежалой и смазки липучей, из внутренностей древних машин извлеченной,
- замарал выпуклую  грудь  королевича,  а  после  сверкающее  его  лицо  и
блистающий лоб препакостно облепил  и  делал  так  до  тех  пор,  пока  не
перестали члены его издавать мелодичный звон и не приняли  вид  высыхающей
лужи. Тогда взял мудрец мел, истолок, смешал с рубиновым порошком и желтым
смазочным маслом, и скатал вторую лепешку, и облепил Ферриция с головы  до
ног, придавши глазам его мерзкую влажность, торс его уподобив  подушке,  а
щеки - двум пузырям, и приделал к нему там и сям подвески  да  растопырки,
из  мелового  теста  вылепленные,  а  напоследок  напялил  на  его  голову
рыцарскую охапку  волос  цвета  ядовитейшей  ржавчины  и,  подведя  его  к
серебряному зерцалу, сказал: "Смотри!"
   Глянул Ферриций на отраженье и содрогнулся оттого, что не  себя  в  нем
узрел, но чудище-страшилище небывалое -  вылитого  бледнотика,  со  взором
водянистым, как старая паутина под дождем, обвисшего там и сям, с клочьями
ржавой пакли на голове, тестовидного  и  тошнотворного;  а  тело  его  при
каждом движении колыхалось, как студень протухший; и вскричал он в великом
гневе:
   - Ты, верно, спятил, мудрейший? Тотчас  же  соскреби  с  меня  всю  эту
грязь, нижнюю - темную и верхнюю - бледную, а с  нею  и  ржавый  лишайник,
коим ты  осквернил  мою  звонкую  голову,  ибо  навеки  возненавидит  меня
королевна, в столь мерзостном узревши обличье!
   - Ты заблуждаешься,  королевич,  -  возразил  Полифазий.  -  Тем-то  ее
безумие и ужасно, что мерзость кажется ей красотою, а красота - мерзостью.
Только в этой личине ты можешь увидеть Кристаллу...
   - Пусть же так будет! - решил Ферриций.
   Смешал мудрец киноварь со ртутью, наполнил смесью четыре пузыря и укрыл
их под платьем юноши. Взял мехи, надул их застоявшимся воздухом из старого
подземелья и спрятал на груди королевича; налил ядовитой, чистейшей воды в
стеклянные трубки, числом шесть, и две вложил королевичу под мышки, две  в
рукава, две в глаза, а под конец молвил:
   - Слушай и запоминай все, что я скажу, иначе погибнешь. Королевна будет
тебя испытывать, чтобы проверить правдивость твоих  речей.  Если  достанет
она обнаженный меч и велит тебе за него взяться, украдкой надави на пузырь
с киноварью, чтобы вытекла из него красная жижа и полилась  на  острие,  а
когда спросит тебя королевна, что это, отвечай: "Кровь!"  Потом  королевна
приблизит свое лицо, серебряной миске подобное, к твоему, а ты надавишь на
грудь, чтобы вышел из мехов воздух; спросит она, что это, и  ты  ответишь:
"Вздох!" Тогда притворится королевна,  будто  разгневалась  необычайно,  и
велит тебя казнить. Потупишь ты голову в знак покорности  ее  воле,  и  из
глаз твоих польется вода, а когда спросит она, что это,  отвечай:  "Плач!"
Может, тогда согласится она стать твоею,  хоть  и  мало  на  это  надежды;
верней же всего, придется тебе погибнуть.
   - О мудрейший! - воскликнул Ферриций. - А если станет она допытываться,
какие у бледнотиков обычаи, как родятся  они,  как  любятся  и  как  время
проводят, что я отвечу?
   - Поистине, иного нет  способа,  -  отвечал  Полифазий,  -  как  только
соединить твой жребий с моим. Я переоденусь купцом из соседней  галактики,
лучше всего неспиральной,  поскольку  тамошние  обитатели  известны  своею
тучностью, а мне  надо  укрыть  под  платьем  множество  книг  об  ужасных
бледнотиковых нравах. Тебя я не  смог  бы  этому  научить,  ибо  нравы  их
противны природе: все у них делается наоборот, так неопрятно, неприятно  и
неаппетитно,  как  только  можно  себе  представить.  Я   подберу   нужные
сочинения, ты же вели придворному портному из волокон  и  нитей  различных
сшить одеянье бледнотика, затем что скоро уж нам отправляться в дорогу.  И
куда бы ты ни пошел, я тебя не оставлю, чтобы знал ты, как поступать  и  о
чем говорить надлежит.
   Обрадовался Ферриций, и велел сшить себе одеянье бледнотика, и  не  мог
на него надивиться:  закрывало  оно  почти  все  тело  и  в  одних  местах
вытягивалось наподобие трубопровода, в других  же  скреплялось  пуговками,
крючочками, кнопочками и шнурочками;  так  что  пришлось  портному  особую
инструкцию сочинить, и пребольшую, о том, что и как надевать, где, что и к
чему прицеплять  и  как  с  себя  всю  эту  упряжь,  из  суконной  материи
сотворенную, стаскивать, когда придет время.
   А мудрец Полифазий облачился в платье купца, спрятал  под  ним  толстые
ученые книги, трактующие  о  жизни  бледнотиков,  велел  сделать  железную
клетку - шесть сажен в длину и столько же в ширину, запер в ней  Ферриция,
и отправились они в путь на королевском звездоходе. Когда же достигли  они
владений Панцерика, Полифазий в купеческом облаченье пришел  на  городской
рынок и возвестил громким голосом, что привез из  далеких  краев  молодого
бледнотика и продаст его тому,  кто  захочет.  Слуги  принесли  эту  весть
королевне, а она, удивившись, молвила им:
   - Воистину за всем этим кроется великое  шарлатанство,  но  не  обманет
меня купец, ибо ничьи познания о бледнотиках не сравнятся с моими.  Велите
ему прийти во дворец и показать пленника!
   Привели слуги купца к королевне, и  увидела  она  почтенного  старца  и
клетку, несомую невольниками; в клетке сидел бледнотик, и  лицо  его  было
как мел пополам с пиритом, глаза - словно влажная плесень и члены - словно
комки грязи. А Ферриций глянул на королевну  и  увидел  ее  лицо,  как  бы
звенящее нежным звоном, и глаза, сверкающие, как электрические разряды,  и
утвердился он в любовном своем безумии.
   "Этот и впрямь похож на бледнотика!" - подумала  королевна,  однако  же
вслух сказала:
   - Поистине немало пришлось тебе потрудиться, старче, прежде чем  слепил
ты из грязи куклу и натер ее известковою пылью,  дабы  меня  провести;  но
знай, что мне ведомы-все тайны могущественного рода бледнотиков  и,  когда
откроется твой обман, ты будешь казнен вместе с тем самозванцем!
   Мудрец отвечал:
   - Королевна! Тот, коего зришь  ты  в  клетке,  самый  что  ни  на  есть
настоящий бледнотик; выкупил я его у звездных  пиратов  за  пять  гектаров
ядерного поля и, если хочешь, уступлю тебе, ибо единственное мое желание -
порадовать твое сердце!
   Королевна велела принести меч и просунула  его  сквозь  прутья  клетки.
Ферриций схватился за острие и порезал им платье, так что  пузырь  лопнул.
Полилась киноварь на меч, и сделался он алым.
   - Что это? - спросила королевна, а Ферриций ответил:
   - Кровь!
   Тогда королевна  велела  открыть  клетку,  бесстрашно  вошла  в  нее  и
приблизила свое лицо к лицу королевича; близость возлюбленной затмила  его
рассудок, но мудрец подал тайный знак, и Ферриций надавил на  мехи,  вышел
из них затхлый воздух, а когда королевна спросила: "Что это?"  -  Ферриций
ответил: "Вздох!"
   - И вправду ты преизрядный фокусник, - сказала королевна купцу,  выходя
из клетки, - но ты обманул меня, и потому вы умрете оба - ты и твоя кукла!
   При этих словах мудрец поник головой долу, как бы в  великой  печали  и
горести, а когда королевич сделал то же, из очей  его  потекли  прозрачные
капли. Королевна спросила:
   - Что это?
   Ферриций ответил!
   - Плач!
   И сказала она:
   - Как твое имя, пришелец, называющий себя бледнотиком из далеких краев?
   - О королевна! Имя мое Миамляк,  и  ничего  я  так  не  хотел  бы,  как
соединиться с тобою способом мягким, волнистым, тестоватым  и  водянистым,
по обычаю нашего племени, - ответил Ферриций, а  научил  его  этим  словам
мудрец. - Я нарочно позволил пиратам себя похитить и уговорил  их  продать
меня этому  купцу,  желая  попасть  в  твое  королевство.  Да  примет  его
жестяннейшая особа мою благодарность за то,  что  я  оказался  здесь:  ибо
сердце мое переполняет любовь к тебе, как лужу переполняет грязь!
   Изумилась королевна, затем что  и  вправду  говорил  он  как  настоящий
бледнотик, и спросила:
   - Поведай мне,  пришелец,  именующий  себя  Миамляком-бледнотиком,  что
делают твои сородичи днем?
   -  Поутру,  -  отвечал  Ферриций,  -  они  мокнут  в  чистой  воде,   и
ополаскивают ею свои члены, и вливают ее себе внутрь, ибо вода приятна  их
естеству. А потом прохаживаются там и сям способом волнистым и текучим,  и
хлюпают, и лопочут; в печали они трясутся  и  проливают  из  глаз  соленую
воду, а в радости трясутся и икают, но глаза их не  наполняются  водой.  И
мокрые сотрясенья мы называем плачем, сухие же - смехом.
   - Если правдивы речи твои, -  перебила  его  королевна,  -  и  если  ты
разделяешь со своими сородичами влеченье к воде, я велю бросить тебя в мой
пруд, чтобы ты насытился ею вволю, а к  ногам  прикажу  привязать  свинец,
чтобы ты не выплыл до времени.
   - О королевна! - ответил Ферриций, наставляемый  мудрецом.  -  Тогда  я
погибну, ибо, хотя внутри нас вода, она  не  может  окружать  нас  снаружи
дольше минуты, а  если  такое  случится,  мы  произносим  последние  слова
"буль-буль-буль", коими навеки прощаемся с жизнью.
   - А поведай-ка мне, Миамляк, как добываешь ты энергию,  чтобы,  хлюпая,
лопоча, колыхаясь и покачиваясь, прохаживаться туда  и  сюда?  -  спросила
Кристалла.
   - Королевна, - отвечал ей  Ферриций,  -  там,  откуда  я  родом,  кроме
бледнотиков маловласых есть и другие, кои прохаживаются преимущественно на
четвереньках, и мы до тех  пор  дырявим  их  там  и  сям,  покуда  они  не
погибнут; трупы мы рубим и режем, варим и жарим, после  чего  набиваем  их
плотью свою собственную; и нам известно триста  семьдесят  шесть  способов
убиения  и  двадцать  восемь  тысяч  пятьсот   девяносто   семь   способов
приготовления покойников для того, чтобы пропихивание их тел в  наши  тела
через отверстие, ртом именуемое, было для нас сколь возможно  приятнее;  а
искусство  обработки  покойников  у  нас  в  еще  большем  почете,  нежели
астронавтика, и зовется оно гастронавтикой, сиречь гастрономией; однако же
с астрономией ничего общего оно не имеет.
   - Значит ли это, что вы играете  в  кладбища,  погребая  в  себе  ваших
четвероногих собратьев?  -  каверзно  вопросила  Кристалла;  но  Ферриций,
поучаемый мудрецом, и тут не замедлил с ответом:
   - Сие не забава, о  королевна,  а  необходимость,  ибо  жизнь  кормится
жизнию; мы же необходимость обратили в искусство.
   - А поведай-ка, Миамляк-бледнотик, как конструируете  вы  потомство?  -
полюбопытствовала королевна.
   - Мы не конструируем его вовсе, - ответил Ферриций, -  а  программируем
статистически, по образу  марковского  процесса,  то  бишь  стохастически;
вероятностно,  зато  сладостно,  невольно  и  произвольно,   всего   менее
размышляя   при   этом   о   материях   статистических,    нелинейных    и
алгоритмических; и как раз потому-то программирование идет у  нас  просто,
стихийно и совсем самостийно; ибо так уж устроены мы, что каждый бледнотик
рад потомство свое программировать, утеху в том видя, но программирует он,
не  программируя,  и  многие  прилагают  немало  стараний,  чтоб   из   их
программирования чего-нибудь, упаси бог, не вышло.
   - Это весьма удивительно, - молвила королевна, коей познания были менее
глубоки,  нежели  познания  мудреца  Полифазия,  -  так  как  же  вы  это,
собственно, делаете?
   - О королевна! - отвечал Ферриций. - Есть у нас механизмы, по  принципу
обратной связи устроенные, хотя все это в воде;  сии  механизмы  настоящее
чудо техники, ибо  пользоваться  ими  способен  даже  совершенный  кретин;
впрочем, чтобы подробно описать тебе методы, нами употребляемые,  пришлось
бы говорить долго, поскольку не так уж они просты. И вправду,  это  весьма
удивительно; удивительней же всего, что методы наши не  нами  выдуманы,  а
некоторым образом выдумали себя сами; но нам они  по  душе,  и  мы  ничего
против них ни имеем.
   - Поистине, - воскликнула королевна, - ты настоящий бледнотик! Ибо речи
твои по видимости имеют смысл,  а  по  существу  совершенно  бессмысленны;
невероятны, но как будто бы истинны, хотя и расходятся с логикой:  мыслимо
ли быть кладбищем, не будучи им? Программировать, вовсе  не  программируя?
Подлинно,  ты  Миамляк-бледнотик,  а  потому,  коли  ты  того  жаждешь,  я
соединюсь с тобой супружеской обратною связью, и ты вступишь  со  мною  на
трон, если выдержишь последнее испытание.
   - Какое? - спросил Ферриций.
   - Испытание  это...  -  начала  было  Кристалла,  но  вдруг  подозрение
закралось в ее сердце, и она сказала: - Ответь мне сперва, что делают твои
сородичи ночью?
   - Ночью они лежат там и сям с подогнутыми руками и скрюченными  ногами,
а воздух входит в них и выходит из них с таким шумом, словно кто-то ржавую
пилу точит.
   - Вот это испытание: дай свою руку, - приказала королевна.
   Подал ей. Ферриций руку, она ее стиснула, Ферриций же  возопил  громким
голосом, ибо так велел ему старец, а она спросила, отчего он кричит.
   - От боли! - ответил Ферриций, и только тогда поверила  королевна,  что
он настоящий бледнотик,  и  учинить  повелела  приготовления  к  свадебной
церемонии.
   И надо же было случиться, что как раз в ту пору  вернулся  корабль,  на
котором  курфюрст   королевский,   киберграф   Кибергази,   отправился   в
средизвездные страны, чтобы там бледнотика изловить и через то в  фавор  у
королевны войти. Прибежал к Феррицию опечаленный Полифазий и сказал:
   - Королевич! Прибыл на корабле межзвездном великий киберграф  Кибергази
и  привез  королевне  истинного  бледнотика,  коего  только  что  видел  я
собственными глазами; а потому  должно  нам  немедля  бежать;  не  поможет
никакое притворство, если вы  вместе  предстанете  перед  Кристаллой.  Ибо
липучесть  его  несравненно  липучее,  волосатость   куда   волосатее,   а
тестоватость превосходит  воображение,  так  что  откроется  наш  обман  и
погибнем мы оба!
   Но не послушал мудрого совета Ферриций,  возлюбивший  королевну  больше
жизни, и молвил:
   - Лучше погибнуть, нежели ее потерять!
   Кибергази же, проведав о приготовлениях к свадьбе, тут же прокрался под
окно покоя, где ложный бледнотик вместе с купцом находился, и,  тайную  их
беседу подслушав, побежал ко дворцу, черной радости полон,  и,  представши
перед Кристаллой, сказал:
   - Ты обманута, королевна, ибо тот, кто называет себя Миамляком, никакой
не бледнотик, а обыкновеннейший смертный; истинный же бледнотик - вот!
   И на пленника своего указал;  а  тот  напряг  волосом  покрытую  грудь,
вытаращил буркалы свои водянистые и завопил:
   - Бледнотик - это я!
   Тотчас же велела королевна привести Ферриция, а когда стал он  рядом  с
бледнотиком  пред  ликом  ее  пресветлым,  развеялся  обман  мудреца.  Ибо
Ферриций, хоть и облепленный грязью, пылью  и  мелом,  хоть  и  обмазанный
маслом липучим, и хлюпающий водянистым манером, не  мог  укрыть  ни  роста
своего электрыцарского, ни благородной осанки, ни плеч стальных ширины, ни
походки гремящей. Бледнотик же киберграфа Кибергази  был  урод  настоящий,
каждый шаг его был как бултыхание кадок, наполненных грязью, взгляд словно
мутный колодец, а от гнилостного дыханья затуманивались и слепли зерцала и
ржавчина вгрызалась в железо. И  поняла  королевна  в  сердце  своем,  что
мерзостен  ей  бледнотик,  при  каждом  слове  как  бы  розовым   червяком
шевеливший в горле; просветился разум Кристаллы, но гордость не  позволила
ей открыть того, что пробудилось в сердце.
   И повелела она:
   - Пусть бьются они меж собою, и кто победит, возьмет меня в жены...
   Спросил тогда мудреца Ферриций:
   - Почтеннейший, если ринусь я на уродца этого и обращу его в грязь,  из
которой он народился,  обман  откроется,  глина  с  меня  опадет  и  сталь
обнажится; что же мне делать?
   - Не нападай, королевич, - отвечал Полифазий, - но защищайся!
   Вышли они оба на двор королевского замка, каждый  с  мечом  в  руке,  и
прыгнул  бледнотик  на  Ферриция,  колыхаясь,  словно  тина  болотная,   и
пританцовывал вокруг него,  лопоча,  приседая,  посапывая,  и  замахнулся,
ударил мечом, и прошел меч сквозь глину, разбился  о  сталь,  а  бледнотик
налетел с размаху на королевича, брызнул, лопнул и  растекся,  и  не  было
больше бледнотика. Но засохшая глина опала с плеч рыцаря, и обнажилась его
истинная стальная натура перед очами  королевны,  и  задрожал  он,  скорую
предвидя кончину, но во взгляде ее  кристальном  увидел  он  восхищение  и
понял, сколь сильно переменилось ее сердце.
   И соединились они обратной и прочною брачною связью, которая  одним  на
радость и счастье, другим на горе и  гибель  дается,  и  правили  долго  и
счастливо,  допрограммировавшись  бесчисленного  потомства.  А  из   шкуры
бледнотика,  пойманного  киберграфом,  сделали  чучело   и   выставили   в
королевской  кунсткамере  для  вечного  назидания.  И  поныне  стоит  оно,
неуклюжее, линялым волосьем поросшее, и немало находится умников, кои слух
распускают, будто все это фокус один  и  притворство,  на  самом  же  деле
никаких бледнотиков-трупоедов,  тестотелов  клееглазых,  на  свете  нет  и
никогда не было. Кто знает, может, бледнотик и точно пустая выдумка - мало
ли баек и мифов измышляет простонародье!
   Но если история эта  и  неправдива,  то  поучительна,  а  вдобавок  так
занимательна, что стоило ее рассказать.



    Станислав Лем.
    Клиника доктора Влипердиуса

   -----------------------------------------------------------------------
   Staniclaw Lem. Zaklad doktora Vliperdiusa (1964).
   Пер. с польск. - К.Душенко.
   "Собрание сочинений", т.7. М., "Текст", 1994.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 11 April 2001
   -----------------------------------------------------------------------



   Случилось все это из-за дантиста. Он  поставил  мне  стальные  коронки.
Киоскерша, которой я улыбнулся, приняла меня за робота,  что  я  обнаружил
только в метро, когда развернул газету. То был "Безлюдный курьер". Мне  он
не  очень-то  по  душе,  и  причиной  тому  вовсе   не   антиэлектрические
предубеждения - просто слишком уж он  старается  потрафить  читателю.  Всю
первую полосу  занимала  сентиментальная  история  о  математике,  который
влюбился в цифровую машину. Пока дело ограничивалось  таблицей  умножения,
он еще как-то владел собой, но, когда  пошли  нелинейные  уравнения  энной
степени, принялся страстно обнимать ее клавиши, восклицая: "Дорогая!  Я  с
тобой никогда не  расстанусь!"  и  т.п.  Удрученный  этой  безвкусицей,  я
заглянул в светскую хронику, но там только уныло перечислялось, кто, с кем
и  когда  сконструировал   потомство.   Литературную   колонку   открывало
стихотворение, которое начиналось так:

   Жил робот в Фуле дальней,
   И тумблер золотой
   Хранил он - дар прощальный
   Ах! робушки одной.

   Это удивительно напомнило мне какие-то известные стихи,  но  я  не  мог
вспомнить автора. Еще там были сомнительного свойства анекдоты о людях,  о
роботах-людолизах, о происхождении  людей  от  пещерных  ублюдков  и  тому
подобная чушь. Ехать оставалось еще полчаса, и я принялся  изучать  мелкие
объявления: как известно, и в дрянной газетенке они бывают  подчас  весьма
интересны. Однако и  здесь  меня  ожидало  разочарование.  Один  предлагал
уступить сервобрата, другой учил космонавтике по переписке, третий  брался
разбить атомное ядро в присутствии заказчика. Я сложил газету, намереваясь
выбросить ее, и тут  мой  взгляд  упал  на  большое  объявление  в  рамке:
"Клиника доктора Влипердиуса - лечение нервных и психических болезней".
   По правде сказать, проблематика электрического  слабоумия  всегда  меня
увлекала, и я подумал,  что  было  бы  весьма  любопытно  осмотреть  такую
лечебницу. Я не был лично знаком с Влипердиусом, но его имя мне доводилось
слышать - от профессора  Тарантоги.  Свои  намерения  я  привык  исполнять
немедленно, а потому, вернувшись домой, позвонил в клинику.
   Доктор Влипердиус  поначалу  отнесся  ко  мне  настороженно,  но  сразу
подобрел, когда  я  сослался  на  нашего  общего  знакомого  Тарантогу.  Я
условился о визите на следующий день, в воскресенье, -  до  обеда  у  меня
было много свободного времени. И вот, позавтракав, я отправился за  город,
в местность, славящуюся своими небольшими озерами, где в  старом  красивом
парке располагалась психиатрическая лечебница. Мне сказали, что Влипердиус
ждет меня в кабинете. Солнце заполняло здание целиком, так как стены  были
- на современный манер - из алюминия и стекла. Цветные панно  на  потолках
изображали играющих роботов.  Мрачной  эту  лечебницу  никак  нельзя  было
назвать; откуда-то  из  залов  доносилась  музыка,  а  в  холле  я  увидел
китайские головоломки, цветные  альбомы  и  весьма  вызывающую  скульптуру
обнаженной роботессы.
   Доктор, восседавший за широким письменным столом, не двинулся с  места,
но встретил меня чрезвычайно любезно:  оказалось,  он  читал  и  прекрасно
помнил многие мои путевые  записки.  Он,  безусловно,  выглядел  несколько
старомодно, и не только из-за своих манер, но еще и потому,  что  был,  на
старинный лад, привинчен к полу, словно  какой-нибудь  архаический  ЭНИАК.
Должно быть, я не сумел скрыть удивления  при  виде  его  железных  ножек,
потому что он со смехом сказал:
   - Видите ли, я так поглощен своей работой, своими пациентами, что вовсе
не ощущаю потребности выходить из клиники!
   Зная,  сколь  чувствительны  психиатры  ко  всему,  что  связано  с  их
специальностью, и как  их  коробит  отношение  к  ней  обычного  человека,
доискивающегося каких-то экзотических ужасов в психических отклонениях,  я
изложил свою просьбу весьма осторожно.  Доктор  откашлялся,  задумался  на
минуту, прибавил напряжения у себя на анодах и сказал:
   - Если вам непременно хочется...  но  боюсь,  вы  будете  разочарованы.
Буяльных роботов теперь уже нет, господин Тихий, все это  давно  миновало.
Мы применяем современную терапию. Методы прошлого века - перепайка нервной
сети для устранения неврастении,  выпрямители  и  прочие  орудия  пыток  -
относятся  уже  к  истории  медицины.  Гм...  как   бы   вам   лучше   это
продемонстрировать? Знаете что, прогуляйтесь-ка просто  по  парку  и  сами
познакомьтесь  с  нашими  пациентами.  Это  особы  весьма   деликатные   и
культурные. Надеюсь, какая-либо - э...  гм...  -  антипатия,  беспричинный
страх при виде мелких отклонений от нормы вам чужды?..
   Я заверил его, что так оно и есть. Влипердиус извинился, что не  может,
увы, сопровождать меня, показал мне дорогу и  попросил  зайти  к  нему  на
обратном пути.
   Я  спустился  по  лестнице,  миновал  широкую  веранду  и  очутился  на
посыпанной  гравием  площадке.  Вокруг  простирался  парк  со   множеством
цветочных клумб и изящных пальм. В  пруду  плавала  стайка  лебедей;  одни
пациенты кормили их, другие играли на разноцветных скамейках в  шахматы  и
мирно беседовали. Я медленно шел по дорожке; вдруг кто-то окликнул меня по
имени. Обернувшись, я оказался лицом к лицу с совершенно не известным  мне
индивидуумом.
   - Тихий! Это вы?! - повторил незнакомый субъект, подавая  мне  руку.  Я
пожал ее, тщетно пытаясь вспомнить, кто бы это мог быть.
   - Вижу, не узнаете. Я Проляпс... служил в "Космическом альманахе"...
   - Ах, верно! Извините, - пробормотал я.
   Да, конечно, это был Проляпс, тот самый почтенный линотип, что  набирал
почти все мои книги. Я его ценил за безотказность в  работе.  Он  дружески
взял меня под руку, и мы пошли  по  тенистой  аллее.  Игра  света  и  тени
оживляла приветливое лицо моего спутника. Я не заметил  в  нем  решительно
никаких отклонений. Но когда мы дошли до небольшой беседки  и  уселись  на
каменную скамью, он, перейдя на доверительный шепот, спросил:
   - Но что вы здесь, собственно, делаете?.. Или вас тоже подменили?..
   - Видите ли, я здесь по собственной воле, потому что...
   - Ну, ясно! Я тоже! - перебил он меня. - Когда со  мною  стряслась  эта
беда, я сперва обратился в полицию, но вскоре  понял,  что  зря.  Знакомые
порекомендовали  мне  Влипердиуса  -  и  он  отнесся  к  моему   несчастью
совершенно иначе. Он ведет поиски и, я уверен, скоро уже отыщет...
   - Простите - что именно? - спросил я.
   - Как это что? Мое тело.
   - А-а, ну да... - я несколько раз кивнул, стараясь скрыть удивление. Но
Проляпс ничего не заметил.
   - Я прекрасно помню тот день, 26 июня, -  продолжал  он,  помрачнев.  -
Садясь за стол, чтобы прочесть газету, я задребезжал. Это  показалось  мне
странным;  сами  посудите,  где  это  видано,   чтобы,   садясь,   человек
дребезжал?! Потрогал ноги - удивительно твердые, руки -  то  же  самое;  я
обстукал себя и понял, что  меня  подменили!  Кто-то  решился  на  гнусный
подлог! Я обыскал дом - ни следа; должно быть, украдкой вынесли ночью...
   - То есть... что вынесли?
   - Как это что? Мое тело. Мое настоящее тело. Вы же видите:  ЭТО,  -  он
звонко постучал по груди, - искусственное...
   - А, в самом деле! Я как-то сразу не сообразил... понятно...
   - Может, и вы тоже?.. - спросил он с некоторой надеждой в голосе; потом
вдруг схватил меня за руку и ударил ею о каменную крышку стола, за которым
мы сидели. Я вскрикнул. Проляпс разочарованно отпустил руку.
   - Извините, мне показалось, она поблескивает, - пробормотал он.
   Я уже понял, что он считает себя человеком, у которого украли  тело,  а
так как больные очень любят, когда их окружают товарищи по  несчастью,  он
надеялся, что то же самое приключилось со мной.
   Растирая под столом ушибленную руку, я пытался переменить тему  беседы,
но он с любовью и нежностью начал  расписывать  красоты  своего  прежнего,
телесного естества, толковал о белокурой челке, которая будто  бы  у  него
была, о своих бархатистых щечках и даже о  своем  насморке;  я  просто  не
знал, как от него  отвязаться,  уж  больно  глупо  я  себя  чувствовал.  К
счастью, Проляпс сам  вызволил  меня  из  этого  неловкого  положения:  он
внезапно вскочил и с криком: "Ага, кажется, это  ОНО!"  -  помчался  прямо
через газон за каким-то неотчетливым силуэтом. Я еще  сидел,  задумавшись,
когда у меня за спиной послышался чей-то голос:
   - Простите, можно?..
   - Да, пожалуйста... - ответил я.
   Незнакомец  сел  и  неподвижно  уставился  на  меня,   словно   пытаясь
загипнотизировать. Долго смотрел на мое лицо и на руки с все  возрастающей
жалостью. Наконец глубоко заглянул мне в  глаза  -  с  таким  безграничным
состраданием и с такой теплотой, что я оторопел, не понимая, что  все  это
значит. Молчание становилось все тягостнее. Я порывался его  прервать,  но
никак не мог подобрать фразу, пригодную, чтобы начать разговор: его взгляд
выражал слишком много и, однако же, слишком мало.
   - Бедняга... - промолвил он тихо, с неизъяснимым сочувствием в  голосе,
- как же мне тебя жаль...
   - Да ведь... знаете... собственно... - начал я, чтобы отгородиться хоть
какими-нибудь словами от непонятного  избытка  жалости,  которой  он  меня
окружил.
   - Можешь ничего не говорить, я  все  и  так  понимаю.  Больше,  чем  ты
думаешь. Например, понимаю, что ты считаешь меня полоумным.
   - Да нет же, что вы, - попробовал  я  возразить,  но  он  прервал  меня
решительным жестом.
   - В известном  смысле  я  и  впрямь  полоумный,  -  произнес  он  почти
величественно. - Как Галилей, или Ньютон, или Джордано Бруно. Если бы  мои
взгляды оставались всего лишь умозрением... тогда,  конечно...  Но  иногда
верх берут чувства. Как же мне тебя жаль, о жертва мирозданья!  Какое  это
несчастье, какая безвыходная ловушка - жить...
   - Конечно, в жизни есть свои сложности, - быстро  заговорил  я,  обретя
наконец хоть какую-то точку опоры, - но так как феномен этот  в  некотором
роде естественный, то есть природный...
   - Вот именно! - пригвоздил он мое последнее слово. - Природный! А  есть
ли что-либо столь же убогое, как Природа? Несчастный!  Ученые  и  философы
вечно пытались объяснить Природу, а между тем ее следует упразднить!
   - Целиком?..  -  спросил  я,  невольно  захваченный  столь  радикальной
постановкой вопроса.
   - Целиком и полностью! - категорически заявил он. - Вот, взгляни-ка.  -
Осторожно, как гусеницу, стоящую того, чтобы ее осмотреть, но вместе с тем
вызывающую отвращение (которое, впрочем, он  пытался  скрыть),  незнакомец
поднял мою ладонь. Держа ее как некое редкостное  животное,  он  продолжал
говорить тихо, но выделяя каждое слово:
   - Какое водянистое... какое крапчатое... вязкое... Белки!  Ох,  уж  эти
белки... Какая-то брынза, что некоторое время шевелится, - мыслящий творог
-    фатальный    продукт    кисломолочного     недоразумения,     ходячая
тяпляпственность...
   - Простите, но...
   Он не обращал на мои слова внимания. Я быстро спрятал под стол  ладонь,
которую он отпустил, словно не в силах  долее  терпеть  ее  прикосновение;
зато положил руку мне на голову. Рука была невыносимо тяжелой.
   - Как можно! Как можно  производить  такое!  -  повторял  он,  усиливая
давление на мою черепную коробку; больно  было  ужасно,  но  я  не  посмел
протестовать. - Какие-то бугорки... дырочки... какая-то цветная капуста, -
стальными прикосновениями он ощупал мой нос и  уши,  -  и  это  называется
разумное существо! Позор! Позор, говорю я! Хороша же эта Природа,  которая
за четыре миллиарда лет создала ВОТ ЭТО!
   При  этих  словах  он  оттолкнул  от  себя  мою  голову  так,  что  она
крутанулась и я увидел все звезды сразу.
   - Дайте мне хотя бы один миллиард и увидите, что сотворю я!
   - Безусловно, несовершенство биологической эволюции... - начал я, но он
не дал мне договорить.
   - Несовершенство?! - фыркнул он. - Уродство! Дешевка! Начисто запоротая
работа! Не умеешь сделать с умом - не берись вовсе!
   - Я ничего не хотел бы оправдывать, - быстро вставил я, -  но  Природа,
знаете ли, мастерила из того, что имелось у нее под рукой. В праокеане...
   - Плавал мусор! - докончил он громогласно; я даже вздрогнул. - Разве не
так? Звезда взорвалась, возникли планеты, а из отходов, которые ни на  что
не годились,  из  слипшихся  жалких  остатков  возникла  жизнь!  Довольно!
Довольно этих  пузатых  солнц,  идиотских  галактик,  головастой  слизи  -
довольно!
   - Однако же атомы, - начал я снова.
   Он не дал  мне  докончить.  Санитары  уже  шагали  к"  нам  по  газону,
привлеченные криком.
   - Плевал я на атомы! - рявкнул он.
   Санитары подхватили его под мышки. Он позволил увести себя, но при этом
продолжал смотреть в мою сторону (он пятился задом,  по-рачьи)  и  истошно
вопил на весь парк:
   - Надобно инволюционировать! Слышишь, ты, бледнющая коллоидная  бурда?!
Вместо открытий делать закрытия, закрывать  все  больше  и  больше,  чтобы
ничего не осталось, ты, клей, на костях развешанный! Вот как надо!  Только
через регресс - к прогрессу! Отменять! Упразднять! Регрессировать! Природу
- вон! Долой Естество! Доло-о-о-ой!!!
   Его вопли удалялись и затихали; тишину чудесного полдня снова заполнили
жужжание пчел и запах цветов. Я подумал, что доктор  Влипердиус,  пожалуй,
преувеличил, сказав, что буяльных роботов больше  нет.  Как  видно,  новые
методы были небезотказны. Однако, решил я,  эта  встреча,  этот  вызывающе
грубый пасквиль на Природу, только что мною выслушанный, стоит  нескольких
синяков и шишки на голове. Впоследствии я  узнал,  что  мой  собеседник  -
бывший анализатор гармонических рядов Фурье -  создал  собственную  теорию
бытия, согласно которой цивилизация множит и множит открытия до  тех  пор,
пока не остается ничего другого, как поочередно их закрывать;  так  что  в
конце концов места нет уже не только для цивилизации, но и для Мироздания,
которое ее породило. Приходит черед тотальной прогрессивной ликвидации,  и
весь  цикл  начинается  сызнова.   Себя   он   считал   пророком   второй,
закрывательской, фазы прогресса. В  клинику  его  поместили  по  настоянию
семьи, когда от разборки знакомых и родственников он перешел  к  демонтажу
посторонних лиц.
   Я вышел из беседки и принялся наблюдать  за  лебедями.  Рядом  какой-то
чудак бросал им обрезки проволоки. Я заметил  ему,  что  лебеди  этого  не
едят.
   - А мне и не нужно, чтобы ели, - ответил он, продолжая свое занятие.
   - Но они еще, не дай Бог, подавятся, - сказал я.
   - Не подавятся. Проволока тонет - ведь  она  тяжелее  воды,  -  логично
объяснил он.
   - Так зачем вы бросаете?
   - Просто я люблю кормить лебедей.
   Тема была исчерпана. Мы отошли от пруда и разговорились. Оказалось, что
я имел дело со знаменитым философом,  создателем  онтологии  небытия,  или
небытологии,  продолжателем  учения   Горгия   Леонтинского,   профессором
Урлипаном.  Профессор  долго  и  подробно  рассказывал  мне   о   новейших
достижениях своей теории. Согласно Урлипану,  нет  вообще  ничего,  и  его
самого  -   тоже.   Небытие   бытия   самодостаточно.   Факты   кажущегося
существования того  и  сего  ни  малейшего  значения  не  имеют,  ибо  ход
рассуждений,  если  пользоваться  "бритвой  Оккама",  выглядит   так:   по
видимости существует явь (то есть реальность) и сон. Но  гипотеза  яви  не
обязательна. Существует, стало быть,  сон.  Но  сон  предполагает  кого-то
спящего. Однако постулировать  спящего  опять-таки  не  обязательно:  ведь
порою во сне снится другой сон. Так вот: все на свете  есть  сон,  который
снится следующему сну, и так  до  бесконечности.  Поскольку  же  -  и  это
центральное звено рассуждений - каждый следующий  сон  менее  реален,  чем
предшествующий (первичный  сон  граничит  с  реальностью  непосредственно,
вторичный - лишь косвенно, через сон, третичный -  через  два  сна  и  так
далее), - эта последовательность стремится к нулю. Ergo, в конечном  счете
снится никому - нуль, ergo, существует только ничто, то есть: нет  ничего.
Безупречная точность доказательства восхитила меня. Я только не мог  взять
в  толк,  почему  профессор  Урлипан  находится  здесь.  Как   выяснилось,
несчастный философ спятил - он сам  мне  в  этом  признался.  Его  безумие
заключалось в том, что  он  усомнился  в  своем  учении  и  временами  ему
мерещилось, что самую капельку он все-таки существует.  Доктор  Влипердиус
взялся вылечить его от этого бреда.
   Потом я осмотрел отделения клиники. Между прочим, познакомился с  одной
ветхозаветной цифровой машиной, которая страдала старческим  слабоумием  и
никак  не  могла  сосчитать  десять  заповедей.  Был  я  и   в   отделении
электростеников, где лечат манию навязчивых  состояний;  какой-то  больной
без устали развинчивался, чем только мог, и у него все  время  приходилось
отбирать орудия, которые он припрятывал для этой цели.
   Один электрический мозг - сотрудник обсерватории, который тридцать  лет
кряду моделировал звезды, - воображал себя сигмой Кита и все время грозил,
что с  минуты  на  минуту  взорвется  Сверхновой.  Так  следовало  из  его
расчетов.  Был  еще  там  больной,  умолявший,  чтобы  его  переделали   в
электрический каток для белья: он,  дескать,  по  горло  сыт  одушевленным
существованием. У маньяков было куда веселее: несколько пациентов сидели у
голых железных коек и, играя на сетках словно на арфах,  распевали  хором:
"Тихо робот пролетел, в небесах прошелестел, каждый винтик его  трепетал",
а также: "Мы-то думали, коты так орут из темноты, глядь - а это роботы", и
тому подобное.
   Сопровождавший меня ассистент  Влипердиуса  рассказал,  что  недавно  в
клинике лечился один преподобный робот; он все  порывался  основать  орден
киберианцев. Однако шоковая терапия пошла  ему  на  пользу,  и  теперь  он
вернулся к прежнему своему занятию - составлению  банковских  отчетов.  На
обратном пути я встретил в  коридоре  больного,  который  тащил  за  собой
тяжело нагруженную тележку. Выглядел он  странновато,  так  как  весь  был
обвязан веревками.
   - У вас, случаем, нет молотка? - спросил он.
   - Нет.
   - Жаль. Что-то голова разболелась.
   Он завязал со мной разговор. Это  был  робот-ипохондрик.  На  скрипучей
тележке помещался полный набор запасных частей. Через десять минут  я  уже
знал, как ломит ему поясницу во время грозы, как у  него  все  затекает  у
телевизора и искрит в глазах,  если  поблизости  гладят  кошку.  Было  это
довольно-таки однообразно, так что я поспешил распрощаться с ним и пошел к
директору клиники. Увы, он был занят. Я засвидетельствовал  свое  почтение
через секретаршу и поехал домой.



    Станислав Лем.
    Черная комната профессора Тарантоги

   -----------------------------------------------------------------------
   Staniclaw Lem. Czarna komnata profesora Tarantogi (1963).
   Пер. с польск. - Е.Вайсброт.
   "Собрание сочинений", т.8. М., "Текст", 1994.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 11 April 2001
   -----------------------------------------------------------------------

   Телевизионная пьеса



   Действующие лица

   Профессор Тарантога.
   Альфен, старший инспектор, коренастый человек лет тридцати.
   Гальт, инспектор, лет сорока.
   Ричард Факстон, лет двадцати пяти.
   Меланья, кухарка профессора, около пятидесяти пяти лет.
   Брикс, тайный агент полиции.
   2-й тайный агент.
   3-й тайный агент.
   Генрих IV, король английский.
   Полицейский.
   Пещерная красотка.


1

   Кабинет инспектора Гальта. Инспектор сидит за письменным столом. Входит
полицейский.

   Полицейский. Господин инспектор, вернулся Брикс.
   Гальт. Давай его сюда!

   Полицейский выходит.  Входит  Брикс.  Он  выглядит  как  водопроводчик:
чемоданчик  с  инструментами,  в  руке  сифон  от  умывальника,  шпага   с
нанизанными на него водопроводными кранами.

   Гальт. Ну и что там?
   Брикс (угрюмо). Ничего.
   Гальт. Что значит "ничего"? Отвечайте: что  и  как!  Профессор  вас  не
распознал?
   Брикс. Нет. Я пришел в  четырнадцать  двадцать.  Открыла  кухарка.  Под
предлогом профилактики водопровода я проверил всю квартиру.
   Гальт. Ванная, туалет?
   Брикс. Конечно, господин инспектор!
   Гальт. Следы крови?
   Брикс. Никаких.
   Гальт. Какие-нибудь волосы, бумажки, мусор?
   Брикс. Мусор, господин инспектор, не по моей части. Это - Рамбарт.
   Гальт. И так-таки ничего не нашли? Ничего подозрительного?
   Брикс. Ничего. Сифон на кухне немного подтекает.
   Гальт. Можете идти.

   Брикс в дверях расходится с двумя агентами, одетыми под  ассенизаторов.
Оба выпачканы мелом и цементом, лица забрызганы, колени в  пятнах;  мешок,
ключи, молотки, моток шнура, фонарь, небольшая веревочная  лестница;  один
агент высокий, второй низкий.

   Гальт. А, это вы. Ну?
   Высокий. Были у профессора.
   Низкий. С самого утра.
   Гальт. Знаю, а дальше?
   Высокий. Показали письмо из строительного отдела, сказали,  что  должны
проверить, не проникает ли подпочвенная вода в подвалы.
   Гальт. Кто вас впустил? Кухарка?
   Высокий. Нет, сам профессор.
   Гальт. Не чинил препятствий?
   Высокий. Нет, господин инспектор. Сказал, чтобы мы делали все, что  нам
угодно.
   Гальт. Так прямо и сказал? И что?
   Высокий. Как вы приказали,  мы  пробили  отверстия  в  бетоне  во  всех
подвалах. В гараже тоже.
   Низкий.  Всего  семьдесят  дыр,  господин  инспектор.  Чуть   руки   не
отвалились.
   Гальт. Это к делу не относится. Нашли что-нибудь? Останки, кости?
   Низкий. Только куриные. Крылышко и  кусочек  грудки.  Наверное,  собака
затащила.
   Гальт. Не прикидывайтесь идиотом! Вы знаете, о чем я говорю.
   Высокий. В подвалах не было ничего.  Земля  и  земля.  Немного  камней.
Несколько гладких... в-от, я прихватил  один...  (Вынимает  из  кармана  и
кладет на стол)
   Гальт. Сувенирчики собираете? А в гараже?
   Низкий. А в гараже был очень толстый бетон...
   Гальт. Не доводите меня до... Нет! Мне нельзя волноваться. А  что  было
под бетоном? Никаких трупов?
   Высокий. Никаких.
   Гальт. Остатки сожженных волос? Одежды? Зубы?
   Низкий. Нет, господин инспектор...
   Гальт. Тогда, может быть, скажете, куда  девались  одиннадцать  парней,
здоровых, сильных как быки? А? Может, испарились? Растворились в воздухе?
   Низкий. Не знаем, господин инспектор. Мы сделали все; как вы приказали.
   Гальт. Стены простучали?

   Высокий угрюмо кивает.

   Гальт. Потолки?
   Низкий. Потолки тоже.

   Стук в дверь.  Входит  Агент,  одетый  работником  телефонной  станции.
Небольшой аппарат, моток провода, форменная фуражка.

   Гальт. Вы можете идти.
   Агент (довольно развязно). Добрый день, господин инспектор.
   Гальт. Привет! Вы от профессора?
   Агент. Да, инспектор.
   Гальт. И ничего?
   Агент. Не знаю, ничего ли...
   Гальт. Как это понять?
   Агент. Я должен был якобы проверить телефон. Профессор сам облегчил мне
задачу, спросив, можно ли поставить дополнительную  телефонную  розетку  в
спальне. Я сказал, что должен точно вымерить.
   Гальт. Ага! И произвели осмотр?
   Агент. В пределах возможного. У него в стене несгораемый шкаф.
   Гальт  (с  некоторым  оживлением).  Несгораемый?  Ну  вот,  пожалуйста.
Большой?
   Агент. Вот такой. (Обозначает руками довольно маленький ящичек.)
   Гальт (грустнеет). Так туда и один-единственный труп не войдет?
   Агент. Нет.
   Гальт (с последней надеждой). Но, может, после сожжения?
   Агент. Этого я не знаю. А зачем бы ему держать пепел в сейфе?
   Гальт. Ну, ладно, ладно. И что же вы нашли?
   Агент. Прежде всего вот это... (Подает Гальту парик а-ля Людовик XVI.)
   Гальт. Это?  (Рассматривает  парик.)  Обычный  парик...  (Нюхает.)  Где
нашли?
   Агент. На шкафу, под старыми газетами.
   Гальт. Что-нибудь еще?
   Агент. Да. Вот это. (Подает Гальту альбом. Там  -  фотографии  большого
формата. На них лица молодых людей, по одному на  каждой  -  во  все  поле
карточки. К бритым, гладким  лицам  на  каждой  фотографии  дорисованы  то
эспаньолка, то бакенбарды, то саженная борода и закрученные тонкие усы, то
длинные завитые локоны. Подрисовано простым карандашом;  похоже,  что  это
делал ребенок.)
   Гальт. Так. А это где нашли?
   Агент. Тоже на шкафу.
   Гальт. Что еще?
   Агент. А этого мало?
   Гальт. И что нам это дает?
   Агент. Но ведь это же фотографии всех исчезнувших!
   Гальт. Я и сам вижу. И что? Я должен отдать приказ  об  аресте  на  том
основании,  что  склеротик-профессор  подрисовывает  усы   и   бороды   на
фотографиях своих ассистентов?! Если я пойду с этим к прокурору,  он  меня
высмеет!
   Агент. Но есть еще парик.
   Гальт. Парик? Парик... Какая у  него  с  этим  связь?  Возьмите  его  в
лабораторию на анализ. Или нет - лучше потом. Я его еще раз осмотрю.
   Агент. Так я загляну через час.

   Когда Агент выходит, Гальт рассматривает парик со всех сторон, наконец,
натягивает его, словно примеряя,  на  голову.  Входит  полицейский.  Гальт
быстро сдергивает парик.

   Полицейский. Приехал старший инспектор Альфен. А вот сегодняшняя почта.
(Кладет на стоя газеты.)
   Гальт. Проси, проси!

   Входит молодой, коренастый старший инспектор Альфен.

   Альфен. Ну, как вы тут, Гальт? Что это за история, с которой  вы  никак
не разделаетесь?
   Гальт. Садитесь, Альфен! Рад, что вы наконец приехали.
   Альфен. Раньше не мог. Мы вешали того убийцу старушек, знаете. Слышали,
что он делал? Чудовище. Брал кусок воска, швейную иглу, дратву...
   Гальт. Что бы он  ни  делал,  Альфен,  он  ничто  в  сравнении  с  этим
профессором Тарантогой, уверяю вас!
   Альфен. Даже так? Я  не  знаю  подробностей.  Может  быть,  вы  вкратце
расскажете?
   Гальт. Пожалуйста. Время от времени  в  печати  появляются  объявления.
Например, такие (вынимает вырезку из газеты и читает): "Известному ученому
срочно требуется личный секретарь. Молодой, идеалист, холостой, не имеющий
родственников, интересующийся  наукой,  среднего  роста,  с  продолговатым
лицом,  орлиным  носом,  возможно  более  темными  глазами.   Преимущество
предоставляется лицам,  владеющим  итальянским  языком  и  имеющим  высшее
образование. Прекрасные материальные  условия,  в  перспективе  -  прочное
место в истории человечества. Обращаться по адресу..." - и так далее.
   Альфен. Говорите, время от времени. И много было таких объявлений?
   Гальт. До сих пор одиннадцать. Первое появилось семь месяцев назад.
   Альфен. Они появляются через определенные промежутки времени?
   Гальт. Не обязательно. Иногда  через  неделю,  иногда  через  несколько
месяцев. Объявления эти дает некий Тарантога, профессор физики, космологии
и чего-то там еще. Обычно откликается несколько молодых людей. Он выбирает
одного, дает ему комнату, высокий оклад,  а  спустя  некоторое  время  так
называемый "секретарь" исчезает.
   Альфен. Каким образом?
   Гальт. Понятия  не  имею.  Просто  в  один  прекрасный  день  перестает
существовать.
   Альфен. И профессор заявляет в полицию?
   Гальт. Что вы! Просто дает очередное объявление!
   Альфен. И все начинается сызнова?
   Гальт. В том-то и дело. Поначалу  мы  ничего  не  знали.  Только  после
пятого исчезновения этим заинтересовался один из соседей профессора.  Дело
в том, господин Альфен, что напротив Тарантоги  живет  Бруммер,  судья  на
пенсии. От нечего делать он начал в бинокль наблюдать за домом  Тарантоги,
и от него-то мы узнали, что обстоятельства исчезновения всегда  одинаковы.
В один прекрасный день новый ассистент входит в дом - я имею в виду  виллу
профессора, тут есть ее фотография (подает) - и больше уже не выходит.
   Альфен. Вы предполагаете убийства?
   Гальт. Преднамеренные, систематические, массовые. Да.
   Альфен. Хм... А что, все объявления сформулированы одинаково?
   Гальт. Нет. Можете посмотреть. В этой папке  вырезки.  Иногда  он  ищет
худощавого и высокого,  знающего  латынь,  иногда  выпускника  физического
факультета  со  склонностью  к  полноте,  иногда   лысеющего,   с   легким
косоглазием...
   Альфен. Вы шутите?
   Гальт. Мне, Альфен, не до шуток! Тут написано черным по белому!
   Альфен. Вы провели обыск?
   Гальт. Официально - нет.  Нет  основания.  Но  я  посылал  туда  тайных
агентов, переодетых под  кого  только  можно.  Под  строителей,  печников,
ассенизаторов, телефонистов, электриков и уж сам не знаю под кого. Как раз
сегодня вернулись три группы. Прежде всего мы взяли под  наблюдение  жилую
часть. Стены,  полы,  мебель,  канализацию.  Потом  сад,  погреб,  чердак,
гараж...
   Альфен. И какие результаты?
   Гальт. Никаких. Ни следа трупов. Ничего. Абсолютно ничего.
   Альфен. Личные вещи исчезнувших?
   Гальт.  Ни  следа.  Впрочем,  у  них  вообще  бывало   немного   вещей.
Чемоданчик, в нем  мыло,  зубная  щетка,  пара  сорочек.  Это  в  основном
выпускники или студенты...
   Альфен. А чем, собственно, занимается ваш Тарантога?
   Гальт. Не знаю. У него есть домашняя  лаборатория,  рядом  -  небольшая
закрытая комната, в  которую  невозможно  проникнуть.  Дверь  покрашена  в
черный цвет...
   Альфен. Ага! Запретная комната! Что в ней?
   Гальт. Дверь открыть не удалось. Четыре специальных цифровых замка.
   Альфен. Может, там у него большой холодильник?
   Гальт. Я об этом уже думал. Нет, видите ли,  окно  комнаты  выходит  на
улицу как раз напротив дома судьи Бруммера.  Туда  можно  заглянуть  через
бинокль. Кроме того, под предлогом ремонта уличных фонарей  мы  установили
напротив дома Тарантоги пожарную лестницу с агентом, который четыре дня не
спускал с комнаты глаз.
   Альфен. И что?
   Гальт.  Всю  комнату  через  окно  не  видно,  но  часть,   недоступная
наблюдению, сравнительно невелика. Вот план  (показывает).  Заштрихованную
часть можно видеть через окно.  А  вот  этот  угол  не  видно.  В  нем  не
уместится никакой холодильник.  Самое  большое  -  какая-нибудь  маленькая
мельничка.
   Альфен. Для перемалывания костей?
   Гальт. Да. Время от времени профессор входит в комнату, опускает штору,
спустя несколько минут поднимает ее и выходит.
   Альфен. Он бывает там один?
   Гальт. Иногда один, иногда с секретарем.
   Альфен. Секретарь тоже выходит из комнаты?
   Гальт. В то время, когда мой человек  наблюдал  за  домом,  он  выходил
живым и невредимым. Но  я  не  мог,  сами  понимаете,  держать  агента  на
лестнице до бесконечности. А дом судьи расположен так, что  дверь  комнаты
полностью не просматривается, даже в бинокль.
   Альфен. Одним словом - ничего не известно.
   Гальт. Ничего. То есть... сегодня один из моих  людей  принес  мне  вот
это. И это (подает Альфену парик и альбом). Нашли на шкафу в спальне.
   Альфен  (рассматривая  парик   в   лупу).   Хм...   Совершенно   новый.
Интересно...
   Гальт. Что?
   Альфен. Это не театральный парик...
   Гальт. Вы думаете?
   Альфен.  Уверен.  Тонкая  работа.  Надо  узнать,  где   профессор   его
заказывал. Может  быть,  он  заказывал  и  другие.  Ага...  (Просматривает
альбом.) Это и есть исчезнувшие?
   Гальт. Да.
   Альфен. Кто это намазюкал?
   Гальт. Думаем, профессор.
   Альфен. Его телефон прослушивается?
   Гальт. Конечно. Но он почти  не  пользуется  телефоном.  К  тому  же  -
никаких подозрительных разговоров.
   Альфен. Живет один?
   Гальт. Со старухой кухаркой.
   Альфен. Какой-нибудь старый колодец в саду?
   Гальт. Альфен, за кого вы меня принимаете?! Мы прощупали все газоны  на
четыре метра вглубь,  бетон  в  гараже  и  погребах  пробит  через  каждые
полметра, стены и фундамент просвечены переносным рентгеном!
   Альфен. Солидная работа. И ничего?
   Гальт. Абсолютно!
   Альфен. Профессор препятствовал?
   Гальт. Нисколько.
   Альфен. Очень подозрительно...
   Гальт. Вы так думаете?
   Альфен. Конечно. Вы позволяли бы беспрерывно  портить  стены  и  пол  в
своей квартире?
   Гальт. Действительно. Нет, он совсем не мешал.  А  на  прошлой  неделе,
когда мой агент, переодетый печником, проверил все печки  и  уже  собрался
уходить,  профессор  сказал  ему,   что   он   пропустил   старый,   давно
бездействующий камин в прачечной...
   Альфен. Что вы говорите? Превосходно!
   Гальт. Что же тут превосходного?
   Альфен. Неужели не понимаете? Да он издевается над вами! Смеется  прямо
в глаза. Провоцирует...
   Гальт. Вы думаете - он унюхал? Догадывается?..
   Альфен.  Готов  побиться  об  заклад.  Ну  так.  Постепенно  я  начинаю
представлять себе, как все это выглядит...
   Гальт. Да неужели?
   Альфен. Но сначала еще несколько подробностей. Вы пытались связаться  с
кем-нибудь из этих юношей, прежде чем они исчезала?
   Гальт. Да.  С  последним.  Это  был  некто  Ричард  Факстон,  выпускник
физического факультета. Ему  требовались  средства  на  дипломную  работу,
поэтому  он  и  согласился.  Я  беседовал  с  ним  лично.  Предупредил   о
необходимости сохранять абсолютную тайну. Он  уже  четыре  дня  работал  у
профессора.
   Альфен. Вы его предостерегали?
   Гальт. Разумеется. Он должен был ежедневно сообщать  по  телефону,  что
все в порядке. Я приказал ему быть начеку и дал оружие.
   Альфен. Оружие? Хорошо. И что?
   Гальт. Первые четыре дня он не  замечал  начет  подозрительного.  Потом
звонил ежедневно. Он был в прекрасном настроении, шутил.
   Альфен.  Не  боялся?  У  него  не  было  желания  отказаться  от  своей
должности?
   Гальт. Ни малейшего. Сказал,  что  он  вице-чемпион  по  джиу-джитсу  в
университетском клубе, спит чутко, дверь закрывает на задвижку, ест только
то, что ест профессор, а кроме того - доверяет ему.
   Альфен. Любитель риска?
   Гальт. Я бы не сказал. Очень выдержанный, решительный,  спокойный  тип.
Он сказал, что  успел  полюбить  Тарантогу  и  не  верит,  чтобы  тот  мог
кого-либо убить. Его просто распирало от любопытства...
   Альфен. Он и сейчас у профессора?
   Гальт. Нет. Исчез четыре дня назад. После восемнадцати дней  пребывания
у Тарантоги.
   Альфен. И перед этим не подал никакого знака, никакого сигнала?
   Гальт. Ничегошеньки.
   Альфен. А что-нибудь характерное, чего требовал от него профессор?
   Гальт.  Пожалуй,  ничего.  Он  делал   выписки,   приносил   книги   из
университетской библиотеки... То да се. Ах да... Впрочем, это мелочь...
   Альфен. В нашем деле нет мелочей. Слушаю.
   Гальт. Профессор просил его  изменить  прическу.  Он  носил  пробор,  а
профессор хотел, чтобы он зачесывал волосы назад.
   Альфен. А! Так я и думал! Прекрасно! Еще что-нибудь?
   Гальт. Да. Если вы хотите знать даже такие мелочи: у него была стальная
коронка на зубе, тут, на переднем... (Показывает.)  Профессор  посоветовал
сменить ее на фарфоровый зуб. За свой счет.
   Альфен  (поражен,  пытается  это  скрыть).  Да!..   Хм...   После   его
исчезновения было новое объявление?
   Гальт. Нет. А, впрочем, может быть, в сегодняшних газетах...  (Начинает
искать.) Есть! Есть!  "Известному  ученому  срочно  нужен  молодой,  очень
способный  человек,   с   всесторонними   музыкальными,   художественными,
литературными интересами, умеющий  хорошо  рисовать,  со  способностями  к
конструированию   механических   моделей   и   изобретательской    жилкой.
Преимущество имеют кандидаты,  владеющие  итальянским  языком,  с  темными
волосами и интенсивно темными глазами. Обращаться..." Опять!  Опять!  Этот
Тарантога, это чудовище в гроб меня сведет! Я из-за него работу потеряю!
   Альфен. Успокойтесь, Гальт! Я сказал, что уже кое-что понял.
   Гальт. Так говорите же, Альфен! Чего вы ждете?
   Альфен. У вас найдется какая-нибудь энциклопедия?  О,  вон  там  стоит.
Дайте, пожалуйста, том на букву "Н".

   Гальт подает. Альфен листает, находит портрет  Исаака  Ньютона  во  всю
страницу, рядом кладет фотографию Ричарда Факстона. В прическе, в строении
лица - поразительное сходство. Поскольку Факстон появляется в  дальнейшем,
снимок должен быть фотографией актера, исполняющего его роль.

   Альфен (победно). Видите?
   Гальт. Действительно! Подретушировал фотографию, чтобы она была  похожа
на портрет Ньютона! Как вы догадались? И что это значит?
   Альфен. Детектив - это прежде всего проницательность! Они  поразительно
похожи. Я думаю, порывшись в  энциклопедии,  мы  отыскали  бы  портреты  и
других известных исторических личностей, под которых профессор  "подгонял"
своих секретарей...
   Гальт. Ну хорошо, но зачем? Зачем, я вас спрашиваю?!
   Альфен. По сути это очень просто. Профессор не в своем уме. Его мания -
ненависть к знаменитым людям: Ньютону, Шекспиру и другим. Однако их нет  в
живых уже сотни лет и он ничем не может им напакостить. Что же он  делает?
Ищет людей, похожих на них хоть поверхностно, увеличивает подобие,  требуя
изменить прическу, отрастить бороду, усы, носить парик, а когда добивается
максимально  желаемого  эффекта,  когда  перед  ним   появляется   двойник
ненавистного гения - убивает его!! Понимаете?
   Гальт. Убивает... Понимаю. Вы... феноменальны, Альфен!
   Альфен. Я это уже слышал.
   Гальт (немного остыв). Ну хорошо, но... что он делает с трупами?
   Альфен. Я не ясновидец. Я приехал двадцать минут  назад.  По-вашему,  я
должен вынуть из кармана неопровержимые улики против профессора?
   Гальт. Нет, это я так... Альфен, но он никому не  приказывал  отпускать
бороду или усы...
   Альфен. Нет?
   Гальт. Нет. Что вы скажете на это?
   Альфен (барабанит пальцами по столу). Ну и что же? Хм... А!  Ясно!  Ну,
конечно...  Он  не  приказывает  отпустить  бороду  или  усы,  потому  что
наклеивает им искусственные, - надевает же  он  им  парики!  Если  бы  они
выходили из дому с отрастающими бородами, это обратило бы на них внимание.
Поэтому он избрал другой путь, более безопасный - гримировку!
   Гальт. Да! Это возможно! Я немедленно  прикажу  разыскать  парикмахера,
работающего на Тарантогу. А что дальше?
   Альфен. Я вам скажу, что дальше. Профессор  ищет  молодого  человека  с
темными волосами и глазами, знающего итальянский, умеющего рисовать... Как
вы думаете, я подойду?!
   Гальт. Что? Вы хотите... сами?!
   Альфен. Я пойду к нему сегодня же. Лучше  всего  -  сейчас.  У  вас  не
найдется пистолета? Я не прихватил с собой ничего.
   Гальт. Пожалуйста...

   Открывает ящик, полный оружия.  Альфен  примеряет  к  руке  парабеллум,
браунинги, подбрасывает, ловит, наконец, прячет  один  пистолет  в  задний
карман брюк, второй - плоский маленький -  в  карман  пиджака,  а  третий,
большой, помещает в специальной кобуре под левой рукой.

   Альфен. Ну так... Я не силен я живописи, но это... и вот это... заменит
мне кисти. А кастета у вас нет?
   Гальт. Найдется. Может, резиновую дубинку?
   Альфен. Чересчур велика. Достаточно кастета. (Берет у Гальта.) О,  этот
подойдет. Какая приятная тяжесть! Хорошо. Иду!
   Гальт. Успеха, Альфен! (Провожает его к двери.) Ну и история...

   Стук. Входит полицейский.

   Полицейский. Господин инспектор, поступило сообщение от радиоавтомобиля
номер шесть. Они установили контакт с фельдшером, к  которому  ходили  все
исчезнувшие. Он им ничего не делал, только провожал в поликлинику.  Всегда
по пятницам.
   Гальт. Они ходили в поликлинику? Зачем?
   Полицейский. Делать  прививки.  Тут  это  написано  (читает  с  листа):
"Черная оспа, чума, холера, тиф, туберкулез, малярия, дизентерия и  сонная
болезнь". Им делали эти прививки.
   Гальт. Прививки? Всем?
   Полицейский. Так точно, господин инспектор.
   Гальт. Но зачем?
   Полицейский. Наверно, чтобы не заболели...
   Гальт (бежит к двери). Альфен! Альфен!
   Полицейский. Господин старший инспектор уже вышел, господин инспектор.



2

   Кабинет Тарантоги. Рабочая комната ученого:  старый  письменный,  стал,
кресла, уставленные книгами полки. Тарантога и Альфен. Оба сидят.

   Тарантога. Молодой человек, ожидая в  гостиной,  вы  видели,  что  пять
кандидатов покинули мой дом, так как условия, которые я ставлю, показались
им неприемлемыми. Я вам их изложил. Могу предложить  вам  славу  уходящего
века, вы станете необыкновенным человеком, ваше имя станет известно многим
поколениям, но с другой стороны, я говорю это открыто:  ваша  жизнь  будет
трудной и полной лишений. Прежде всего вам  придется  отказаться  от  всех
благ цивилизации, затем вас будут преследовать власть  имущие,  однако  вы
найдете и сильных покровителей. Одним словом, венец,  которым  судьба  при
моем посредничестве увенчает  вас,  будет  из  прекрасных  роз  с  острыми
шипами. Принимаете ли вы мое предложение?
   Альфен. Так точно, господин профессор, принимаю.
   Тарантога. Подумайте как следует. Ибо, если вы  решитесь,  возврата  не
будет. Я вывел уже многих ваших  предшественников  на  подобные  жизненные
пути и до сих пор ни разу не ошибся.  С  другой  стороны,  я  должен  быть
осторожным. Судьба возложила на  меня  миссию,  за  выполнение  которой  я
отвечаю перед человечеством. Я обязан исполнить ее до конца. Вы - один  из
тех, от кого будет зависеть будущее мира. Но прошу помнить о  колоссальных
трудностях, о которых я говорил... Кроме того, вы еще  будете  подвергнуты
испытанию...
   Альфен. Какому испытанию, господин профессор?
   Тарантога. Сначала вы должны дать согласие  и  заверить  меня  в  своей
скромности честным словом порядочного человека. Я слушаю.
   Альфен. Соглашаюсь и даю вам честное слово.
   Тарантога. Прекрасно. Теперь так.  Я  требовал  таланта  художника.  Вы
говорили, что он у вас есть.
   Альфен. Я умею рисовать. Разумеется, умею.
   Тарантога (вытаскивает из-за шкафа копию "Джоконды" Леонардо да Винчи в
натуральную величину). Посмотрим. Убедимся. Извольте взять этот портрет  и
сделать копию. Мольберт, холст, кисти и краски вы найдете в приготовленной
вам комнате...
   Альфен. Я должен начать немедленно?
   Тарантога.  Похвальное  рвение.  Но,  может  бить,  у  вас   есть   еще
какие-нибудь дела в городе?
   Альфен.  Благодарю.  Действительно,   я   охотно   воспользуюсь   вашим
предложением...

   Выходит. В дверях расходится с кухаркой Меланьей.

   Меланья (профессору, когда Альфен вышел). Господин профессор, он мне не
нравится.
   Тарантога. Ну, ну... И почему же, дорогая моя Меланья?
   Меланья. У него из глаз злом бьет. Господин профессор, уже одиннадцать,
вы приказали напомнить, что в одиннадцать должны встретиться с  господином
Куломбом.
   Тарантога.  Не  с  Куломбом,  Меланья,  а  с  Колумбом.  С  Христофором
Колумбом, тем, что открыл Америку... Иду... иду...
   Меланья. Можно сделать суп со спаржей?
   Тарантога. Можно, Меланья... А может быть, ты все-таки  согласилась  бы
стать Лукрецией Борджа? Жила бы среди пап и кардиналов...
   Меланья. Э-э, господин профессор, зарядили одно и то же.  А  кто  будет
вам готовить? Нет уж, Бог с ними, с этими папами.

   Оба выходят. В комнату проскальзывает Альфен, быстро подходит к  столу,
набирает номер телефона.

   Альфен. Алло! Это вы, Гальт? Что? Я принят, да. Будьте  спокойны.  Если
вам  захочется  позвонить,  скажите,  что  говорит  Том,  мой  товарищ  по
институту. Да, у меня к вам  дело.  Старик  дал  мне  скопировать  портрет
Джоконды Леонардо да Винчи. Ну да, хочет  проверить,  как  я  рисую...  Не
знаете? Этакая  улыбающаяся  бабенка.  Так  прикажите  немедленно  сделать
хорошую копию! Я возьму утром. Что? Нет, это должна быть совершенно свежая
работа, он может догадаться,  краски  должны  быть  еще  влажными...  Что?
Прививки? Э... это наверняка только для отвода глаз. Слушайте, мне кое-что
пришло в голову. Проверьте  состояние  банковского  счета  профессора.  До
свидания! Будьте спокойны, я его вам приведу как миленького.

   В кабинете Тарантога и Альфен. На мольберте - две Джоконды.

   Тарантога. Ну, что ж. Недурно. Совсем недурно, молодой человек. Я  вами
вполне доволен! Правда, чувствуется некоторая спешка, но ведь это проба. А
вам следует знать, что вы  сами,  да,  сами,  собственными  руками  будете
выполнять оригинал. Хе... хе... интересно, не правда ли? Вас  не  удивляют
мои слова?
   Альфен. Нет, почему же... Я... удивлен... немного...
   Тарантога. Сейчас все поймете. Прошу за мной!

   Выходят. Коридор, дверь белая, потом черная, останавливаются перед ней.
Тарантога начинает один за другим открывать многочисленные  замки,  Альфен
стоит позади, проверяет, где у него пистолеты,  вынимает  один  и  тут  же
прячет.

   Тарантога.  Дверь  черная,  видите?  Я  специально  приказал   ее   так
покрасить. Хе-хе...
   Альфен. Да? Вам нравится этот цвет?
   Тарантога. Не очень, но  вам  следует  знать  (входя  в  комнату),  что
полиция подозревает меня в убийствах! Они считают меня душегубом, каким-то
Джеком-Потрошителем! Так  вот,  преступных  наклонностей  у  меня  нет,  а
полицию  разочаровывать  не  хочется,  поэтому,  чтобы  хоть  немного   ее
удовлетворить, я приказал покрасить дверь в черный цвет...
   Альфен. Полиция вас подозревает? Не может быть! Это же глупо!
   Тарантога. Все зависит от точки зрения. Бедняги, у них только  одно  на
уме: трупы, кровь, скелеты... А они случайно не обращались к вам, когда вы
шли ко мне?
   Альфен. Простите, кто?
   Тарантога. Молодой человек, надо быть сообразительнее!  Тот,  кого  вам
придется изображать, был гением. Мы говорили  о  полиции,  стало  быть,  я
спрашивал, не застукал ли вас какой-нибудь агент, не пытался ли  уговорить
капать на меня...
   Альфен. У вас какие-то странные выражения... Нет, никто не обращался...
   Тарантога. Удивительно. А что касается странности, то у меня с утра  до
вечера в доме полиция. Тут уж хочешь не хочешь, а перейдешь на  их  стиль.
Целыми днями хозяйничают в подвалах, гаражах, мне их  даже  немного  жаль.
Подкинуть бы им какую-нибудь кость, ведь они именно их ищут, уж так  хотят
найти, но не могу же я ставить под удар Великое Дело, мою Миссию... Одному
бедняге пришлось сидеть под дождем трое суток. На пожарной лестнице!
   Альфен. Не может быть!
   Тарантога. Видимо, был у него такой приказ. Могли хотя бы зонтик  дать,
ведь лило как из ведра. Наверняка схватил простуду. Ну,  вот...  это  тут.
Это - моя Черная комната, господин... простите, как вас зовут?
   Альфен. Браун. Алек Браун.
   Тарантога. Правда, правда. Никакой памяти на имена. Ну-с,  закроем  эту
дверь... (Подходит к окну.) Ого, судья Бруммер со своим  биноклем  уже  на
посту.
   Альфен. Как вы сказали?
   Тарантога. А! Выживший из ума пенсионер. За неимением  лучшего  занятия
шпионит за мной. Честное слово, когда вот так изо дня в день у тебя в доме
разбирают стены и подвалы, заглядывают в кастрюли,  пытаясь  выяснить,  не
варится ли там случайно  студень  из  ассистентов,  порой  так  и  хочется
бросить все это, но долг, молодой человек, долг перед человечеством!  Чтоб
с ним было, если бы не я? Великий Боже! Нет, я  вынужден  продолжать  свое
дело, пусть даже на это потребуется еще десять лет.

   Альфен  осматривается.  Комната   почти   пуста.   На   стене   большие
электрические  часы.  У  окна,  невидимый  с  улицы,  небольшой   аппарат,
подключенный к электророзетке. На полу - ковер, в центре ковра  вырезанный
из бумаги белый диск с большим кругом, похожим на мишень.  Около  аппарата
приспособление,  несколько  напоминающее  корабельный  машинный  телеграф:
ручка, диск, на нем  надписи:  "ВПЕРЕД"  -  "НАЗАД".  В  середине  "СТОП".
Деления: там, где "СТОП", стоит НОЛЬ, слева, где "НАЗАД"  -  надписи:  век
XIX, XVIII и так далее. Около стены небольшой табурет,  полки  с  книгами,
столик, на нем средневековый  рыцарский  шлем,  песочные  часы,  тюбики  с
краской и кисти.

   Тарантога. Интересуетесь кистями?  Это  для  Рембрандта.  Он  забыл  их
захватить. Ну не будем отвлекаться  на  мелочи.  Дорогой  господин  Браун,
тайна моя чрезвычайно проста. Вот мое  изобретение  -  приспособление  для
передвижения во времени! Понимаете? Для путешествия во времени.
   Альфен. Для путешествия во времени? И это вы изобрели?
   Тарантога. Да. Но не будем останавливаться на технических подробностях.
Машина, я назвал ее хрономатом, действует одинаково в обе стороны,  как  в
будущее,  так  и  в  прошлое.  Я  могу  выслать  любого  человека  как   в
средневековье, древнюю эпоху или еще дальше, так и в  эпохи,  которые  еще
должны  наступить.  Эта  комната,  молодой  человек,  уже   видела   много
пассажиров времени! И вы будете одним из них! А  знаете  ли  вы,  зачем  я
выслал и высылаю таких энергичных и смелых юношей  в  прошлое?  Для  блага
человечества!
   Альфен. О, в этом я не сомневаюсь! Не сомневаюсь!
   Тарантога. Мне и в голову не приходило, когда я это изобрел,  какие  на
меня свалятся хлопоты, сколько будет забот:  и  финансы,  и  осложнения  с
полицией, но не в этом дело, вы пришли сюда не для того, чтобы слушать мое
брюзжание. Что делать! Свершилось, я изобрел эту машину  и  теперь  должен
нести свой крест!

   Стук в дверь, голос Меланьи.

   Меланья. Господин профессор, господин декан просят вас к телефону.
   Тарантога. Декан? Ах да! Простите, господин Браун,  я  оставлю  вас  на
минуту. Только, пожалуйста, не трогайте ничего!
   Альфен. Можете быть спокойны...

   Профессор уходит. Альфен подходит к аппарату.

   Альфен. Неужели правда, что столько людей клюнуло на эту липу?

   Нажимает рычаг. Легкое  жужжание,  больше  ничего.  Нажимает  рычаг  до
конца. Стрелка опускается и останавливается на надписи. "ПЕЩЕРНЫЙ ПЕРИОД".
Альфен замечает, что аппарат присоединен проводом к чему-то очень похожему
на электрокамин  с  круглым  рефлектором.  Спираль  в  центре  рефлектора,
нацеленного на белый круг на ковре, довольно ярко светится. Альфен,  чтобы
заглянуть в рефлектор, становится напротив него  и  оказывается  на  белом
круге. С ним начинает твориться что-то странное. Он  ссутуливается,  глаза
вылезают  из  орбит,  всей  фигурой  он  уподобляется  огромной  обезьяне,
напрягается,  делает  несколько  шагов,  руки  повисают,  словно  на   них
стокилограммовые бицепсы, ноги сгибаются  в  коленях.  Он  начинает  глухо
урчать, бить себя в грудь кулакам. Дверь  открывается,  входит  Тарантога,
быстро соображает в чем дело, бежит к аппарату, устанавливает указатель на
НОЛЬ.  Альфен  приходит  в  себя.  Будто  просыпается.   Трясет   головой,
выпрямляется, оглядывается по сторонам.

   Альфен. Мне показалось, что вы выходили... (Он как  в  тумане,  но  это
быстро проходит.)
   Тарантога. Нельзя прикасаться к аппарату,  юноша!  Я  же  вам  говорил!
Извольте слушать... Как вы себя чувствуете?
   Альфен. Прекрасно, а что?
   Тарантога. Ничего, ничего. Перехожу к объяснению вашей задачи.
   Альфен. Я весь - внимание, господин профессор.
   Тарантога. Вы должны знать, что  я  с  малых  лет  восхищался  великими
людьми, такими гениями, как Архимед, Эсхил, Джордано Бруно, Ньютон, Кеплер
и сотнями им подобных. Если бы не они, не развилась бы цивилизация!
   Альфен. Естественно!
   Тарантога. Так вот, получив в руки такую возможность, я решил  посетить
этик мудрецов и гениальных художников. Я не  хотел  сразу  отправляться  в
очень отдаленные эпохи: путешествия во  времени  несколько  отражаются  на
организме - решил начать  с  Томаса  Эдисона.  Это  было  проще,  не  надо
специально переодеваться. Парики, тоги, туники, ну сами знаете...
   Альфен. Так, так! Ну и что? Как вам понравился Эдисон?
   Тарантога. Юноша! Знаете, кого я нашел?  Абсолютного  болвана,  лентяя,
все  его  интересы  -  мелкие   карманные   кражи.   Телефон?   Граммофон?
Динамо-машина? Ах, об  этом  нечего  было  и  говорить!  Он  разбирался  в
технике, как обезьяна в симфониях! О, какой шок, какое отчаяние!
   Альфен. И это был Эдисон?
   Тарантога. Увы! Потом я проделал другие путешествия и был  потрясен  до
мозга костей и разочарован: Гете был достоин Данте, Данте - Стефенсона,  а
все разом ломаного гроша  не  стоили!  Когда,  совершенно  измотавшись,  я
вернулся из прошлого в настоящее, меня осенило! Вот она - моя Миссия!
   Альфен. Вот как! Вы возненавидели этих глупых гениев?
   Тарантога. Нет. Чего ради я бы стал их ненавидеть? Я  думал  уже  не  о
них, а о человечестве! Ведь я знал,  что  Ньютон  _должен_  открыть  закон
тяготения, Кеплер - законы движения планет,  Коперник  -  законы  движения
Земли.  Я  знал,  что  _должны_  быть  написаны  "Божественная   комедия",
произведения Шекспира,  Горация,  иначе  не  возникнет  наша  цивилизация!
Поэтому,  чтобы  спасти  престиж  и  славу   великих   ученых,   артистов,
художников, сберечь всю историю человечества, я решил...

   Стук в дверь.

   Тарантога. Что там?
   Голос Меланьи. Вы приказали напомнить, что в двенадцать у вас встреча с
господином Ньютоном...
   Тарантога.  А,  верно!  Что,  уже  двенадцать?  Заговорился...  Дорогой
господин  Браун,  позвольте  покинуть  вас  на  полчаса?  У  меня   важная
встреча...
   Альфен. Разумеется, разумеется. Весьма охотно. У меня как  раз  дело  в
городе...
   Тарантога. Вот и прекрасно. Итак, до встречи...

   Альфен выходит.

   Альфен (в телефонной будке). Алло, это вы? Да, это я.  Ну  конечно,  он
совершенно спятил, я так и думал. Что? Ему кажется, что он  создал  машину
для путешествия во  времени.  Неплохо,  верно?  Такой  профессор  если  уж
спятит, то спятит! Что? Машина? Вообще не действует! Я ее испробовал! Нет.
Что он делает с трупами? Еще не знаю. Но узнаю - наверно, сегодня же.  Как
там его банковский счет? Что? Увеличивается  после  каждого  исчезновения?
Как? Не слышу! Не может быть! Уменьшается, говорите? Он все  время  только
снимает со счета? Может, он помещает добычу  где-нибудь  в  другом  месте?
Нет? Хм... Я немедленно к вам приеду, надо посоветоваться...



3

   Черная комната.  Профессор  Тарантога  у  машины  времени.  Настраивает
аппарат. Запускает его. Зуммер, загорается  "рефлектор".  Профессор  сидит
неподвижно, держа руку на рукоятке, как капитан корабля. В центре  комнаты
(съемка разными камерами)  появляется  королевское  ложе  под  балдахином,
окало  ложа  -  король  Генрих  IV  готовится  ко  сну.  Снимает   корону,
горностаевую мантию, внезапно замирает, увидев профессора.

   Король. Кто ты?! Откуда ты?! Сгинь, сатана!!
   Тарантога. Ох... вы - король? Ради  Бога,  простите.  Ваше  Королевское
Величество, это ошибка...
   Король (отступая). Ты - человек?  Слуги!  Предательство!  Тать  в  моей
комнате! Эй, стража! На помощь! Король в опасности!

   Слышен далекий топот.

   Голоса. Где король?!
   - Король!!
   - Что случилось?!
   - Нападение?!
   Тарантога. Но,  сир,  я  вовсе  не  преступник,  это  ошибка,  ей-богу,
простите меня.
   Король. В колодки закую, в яму брошу, сгниешь  либо  крыс  телом  своим
откормишь, ничтожество плюгавое! Посмей  только  шелохнуться!  Сейчас  тут
будет стража! Ты что, подослан этим паршивцем, королем Франции?!
   Тарантога.  Ну,  я  вижу,  нам  не  о  чем  говорить.  Простите,   Ваше
Королевское Величество. Извольте считать,  что  это  был  сон,  лишь  сон.
Прощайте!

   Выключает аппарат. Король исчезает, разом наступает тишина.

   Тарантога. Уф!.. Ну и  история!  Рука  дрогнула,  стрелка  перескочила.
Который это был Генрих? Третий или Четвертый? Пожалуй, Четвертый! Ну,  что
делать, придется еще раз!

   Нажимает рычаг. Появляется средневековый стол, табурет, на  нем  Ричард
Факстон в одежде Ньютона, длинные завитые волосы. Он пишет что-то  гусиным
пером на пергаменте. На столе подсвечник с горящими свечами.

   Тарантога. Наконец-то! (Громче.) Коллега Факстон!..
   Факстон (вздрагивает). Что-то мне померещилось... (Продолжает писать.)
   Тарантога. Это я, коллега Факстон!
   Факстон (вскакивает). А, это вы, господин профессор!
   Тарантога. Простите за опоздание. Ну, как? Нашли вы наконец Ньютона?
   Факстон. Да. (Показывает синяк и подбитый глаз.) Вот доказательство.
   Тарантога. Он вас побил?
   Факстон. Нет, но напоил до  бесчувствия.  Я  искал  его  четыре  дня  в
обсерватории, а нашел в местном кабаке. Ну и пьянчуга! Вы  знаете,  почему
он так любит смотреть на падающие яблоки?
   Тарантога. Закон тяготения?
   Факстон. Ничего подобного! Его любимое вино - яблочная наливка.
   Тарантога. Вы пытались уговорить его заняться астрономией?
   Факстон.  Напрасный  труд.  Если  он  не  слишком  пьян  и  еще   может
переставлять ноги, его интересуют только юбки.
   Тарантога. Ну, хорошо, а закон тяготения...
   Факстон. Уж кто-кто, а он-то наверняка не открывал. Вдобавок  он  вчера
на постоялом дворе подрался с матросами, и заодно мне досталось... Я  едва
убежал.
   Тарантога. Стало быть, нет иного  выхода  -  придется  вам  занять  его
место!
   Факстон. Но как?
   Тарантога. Как я вам уже говорил. Вы ему предложите сменить имя.  Пусть
называется, скажем, Джонатаном Смитом. Тогда вы примите его имя и  сможете
уже в качестве Исаака Ньютона спокойно работать. Лучше всего,  скажу  вам,
начать сразу. Вот первый том "Сочинений" Ньютона. (Подает Факстону толстый
том.)
   Факстон. Зачем? Я и так наизусть знаю законы Ньютона.
   Тарантога. Конечно, но вы  не  имеете  права  формулировать  их  своими
словами.  Необходимо  переписать  все  от  "а"  до  "я"!  Иначе  не  будет
"Сочинений" Ньютона!
   Факстон. От руки! Но это ужасно, профессор! Вы не  представляете  себе,
что значит писать гусиным пером!
   Тарантога. Что  делать,  дорогой.  Не  станете  же  вы  пользоваться  в
семнадцатом веке пишущей машинкой!
   Факстон. Боюсь, будут сложности.
   Тарантога. Думаете, он не согласится? Почему?
   Факстон. Согласиться-то он согласится. Он собственную бабку  за  деньги
зарежет. Боюсь, он заломит такую цену...
   Тарантога. Торгуйтесь. Так или иначе -  вы  должны  занять  его  место.
Законы тяготения должны быть открыты! Я постараюсь раздобыть  еще  немного
ценностей. Продам акции и куплю бриллианты.  Вы  сможете  обменять  их  на
ходовую валюту. Но прошу не транжирить... Дело не  в  скупости,  просто  у
меня колоссальные расходы...
   Факстон. Что такое?
   Тарантога.  Кант  подписал  фальшивый  вексель  -  придется   выкупать.
Коперник даже слышать не хочет о том, что Земля вращается вокруг Солнца, -
талдычит, что это противоречит теологии! А знаете ли вы, во что мне  стало
уговорить Колумба открыть Америку? Только что, час назад, просто  жилы  из
меня вытягивал - ужас! А знаете, что сделал Пифагор, эта свинья?  И  я,  я
один должен  заменить  всех  этих  ослов!  Эсхил  уже  готов.  Данте  тоже
согласился, но у  меня  нет  даже  кандидата  на  Конфуция,  этот  ужасный
китайский язык, сами понимаете... Да тут еще Галилей соблазнил дочь  своей
хозяйки, алименты, разумеется,  платить  должен  я.  И  пока  все  это  не
уляжется, ваш коллега не может занять его место! А  ведь  без  Галилея  не
будет современной физики! Ужас какой-то...
   Факстон. А как с Леонардо да Винчи?
   Тарантога. Я уже завербовал кандидата, но он больно  уж  нерасторопный,
да и Меланье не нравится, а у нее интуиция; Джоконду он,  правда,  написал
недурно, посмотрите. (Показывает портрет.) Однако  что-то  мне  в  нем  не
нравится.
   Факстон. Может быть, это агент?
   Тарантога. Вы думаете? Но зачем такие штуки? Почему бы им не  прийти  и
не спросить у меня прямо? Я сказал бы, разумеется, при гарантии сохранения
служебной тайны. В конце концов, речь же идет о человечестве! Хм... Агент,
говорите! Возможно. Может быть, он  не  так  глуп,  как  прикидывается.  И
карманы у  него  какие-то  оттопыренные  и  тяжелые.  Ну  ладно.  Придется
применять меры предосторожности.
   Факстон. А что делает Кинсель?
   Тарантога. Кинсель? Который это? Пастер?
   Факстон. Нет. Он должен был отыскать Шекспира...
   Тарантога. А-а! Хорошо, что напомнили! Целая  история!  Кинсель  и  еще
двое моих людей переворошили всю Англию шестнадцатого века,  и  ни  следа!
Его вообще не было, понимаете?
   Факстон. Как это не было?
   Тарантога. Не было его, и все тут! Он вообще не существовал, не  жил  -
никогда!
   Факстон. Но как же вы поступите?
   Тарантога. Я просто посадил Кинселя переписывать все трагедии,  комедии
и сонеты подряд. Он будет издавать это под именем Вильяма Шекспира.
   Факстон. Логично, ведь историки так и не выяснили ни того, как  Шекспир
в действительности  выглядел,  ни  подробностей  его  биографии.  Говорят,
произведения Шекспира писал Бекон... Неизвестно, где его могила. Ну, ясно,
раз он не жил, то некого было и хоронить. Только, профессор, откуда  же  в
таком случае взялись драмы? "Гамлет"? "Отелло"? И все остальное?
   Тарантога. Ну как откуда? Кинсель там, в  шестнадцатом  веке,  сидит  и
переписывает, я дал ему два первых тома, остальное лежит тут, на  полке...
Ждет его...
   Факстон. Ну да, Кинсель переписывает, это понятно,  но  откуда  взялись
сами драмы?
   Тарантога-А вот он перепишет в шестнадцатом веке, потом там  издаст,  и
так это наследие доживет до наших дней, то есть до моих, потому что  вы-то
останетесь Ньютоном. Это решено.
   Факстон. Но я  спрашиваю,  не  кто  переписывал,  а  кто  написал,  кто
выдумал?
   Тарантога. Перестаньте! А кто выдумал законы Ньютона? Тарантога  должен
вам отвечать на все загадки истории? Мало того, что я делаю? Мы  не  можем
себе позволить роскошь распутывать такие вопросы, важно, чтобы все  ценные
произведения и плоды труда гениев возникали в  соответствующем  времени  и
месте!
   Факстон. Вы правы. Ну, мне пора, я договорился на четыре с Ньютоном.
   Тарантога. В кабаке?
   Факстон. А где еще? Наверное, опять придется вытаскивать его из канавы.
Нет, не так я себе это представлял, господин профессор!
   Тарантога. Я тоже не так, даю слово! Но, Факстон,  все  это  для  блага
человечества! Подумайте, если бы не вы, не ваши коллеги,  эти  благородные
юноши, мы до сих пор лазили бы, как человекообезьяны по деревьям!
   Факстон. До свидания, профессор. Жду бриллиантов.
   Тарантога. Хорошо. Желаю удачи, дорогой Факстон!

   Тарантога хочет передвинуть ручку на НОЛЬ.

   Факстон (кричит). Минуточку, профессор! Я кое-что вспомнил! Вы  знаете,
что я заметил? Ньютон совершенно не похож на свои портреты...
   Тарантога. А что тут  странного?  Ведь  это  Вы  будете  там  настоящим
Ньютоном, это Вы войдете в историю, это Вы сделаете великие открытия, а он
умрет в каком-нибудь закоулке от горячки под именем Джонатана Смита!  Все,
до свидания!

   Выключает. Факстон исчезает.

   Тарантога. Ну, слава Богу, с Ньютоном покончено. Так. Но этот  Леонардо
не вызывает доверия... ох, не вызывает. На всякий случай приготовим ножной
выключатель.

   Берет плоский звоночный выключатель, кладет под  ковер  кнопкой  вверх,
провод от выключателя подсоединяет к  аппарату.  В  этот  момент  внезапно
входит Альфен.

   Тарантога (поднимаясь). Ну, знаете,  молодой  человек,  могли  хотя  бы
постучать.

   Альфен в шляпе, в плаще, застегнутом по  шею,  с  поднятым  воротником,
рука в кармане. Через минуту он должен оказаться голым,  поэтому  он  либо
уже гол под плащом и камера показывает его только до колен, без босых ног,
либо он одет в туфли и брюки; в этом случае ему пришлось  бы  за  какие-то
десять секунд скинуть с себя туфли, брюки и  плащ,  а  это  рискованно,  и
потому лучше уж не создавать себе трудностей. Впрочем, это  на  усмотрение
режиссера.

   Альфен. Не думаю, чтобы по отношению к вам это было бы недопустимо.
   Тарантога. О-го-го! И в шляпе... Вы невежливы, знаете ли.
   Альфен. Кончайте комедию.
   Тарантога. Что я слышу?
   Альфен. Стоять! Ни с места! Не подходить к этому аппарату! Руки вверх!
   Тарантога. А если не подниму, тогда что?
   Альфен.  Вот  что!  (Вынимает  пистолет.)  Руки  вверх,  говорю!   Буду
стрелять!

   Тарантога поднимает руки вверх. Альфен прячет пистолет в карман.

   Тарантога. Вы - полицейский, нарушающий честное слово...
   Альфен. А вы - преступник!
   Тарантога.  Что  я  слышу?  (Опускает  руки,  нажимает   ногой   кнопку
выключателя. Жужжание. Рефлектор зажигается.)
   Альфен. Стоять! Ни с места! Не подходить к этому аппарату! Руки вверх!
   Тарантога. А если не подниму, тоща что?
   Альфен.  Вот  что!  (Вынимает  пистолет.)  Руки  вверх,  говорю!   Буду
стрелять!

   Тарантога поднимает руки вверх. Альфен прячет пистолет, как и в прошлый
раз.

   Тарантога. Вы - полицейский, нарушающий честное слово...
   Альфен. А вы - преступник!
   Тарантога. Что я слышу? (Опускает руки.)
   Альфен. Стоять! Ни с места! Не подходить к этому аппарату! Руки вверх!
   Тарантога. А если не подниму, тогда что?
   Альфен. Вот что! (Вынимает  пистолет,  все  повторяется.)  Руки  вверх,
говорю! Буду стрелять!
   Тарантога. Вы - мошенник!..
   Альфен. А вы - преступник!..
   Тарантога. Что я слышу?

   Второй раз нажимает выключатель ногой. Альфен замарает с  пистолетом  в
руке, словно окаменев.

   Тарантога.  Ну,  как  вам  понравился  так  называемый  замкнутый  круг
времени? Какое у вас глупое выражение лица! Вы ничего не понимаете? А  это
проще простого! Я пустил машину так, что один  и  тот  же  момент  времени
повторяется, словно  на  испорченной  пластинке!  И  теперь  там,  где  вы
остановились, время застопорилось, и поэтому вы не можете  пошевелиться...
Дорогой мой Браун, или, точнее, мой не особенно умный полицейский!  Вы  не
годитесь в Леонардо да Винчи. Но это ничего. Я нашел для  вас  другую,  не
менее почетную, хотя и гораздо более легкую  карьеру.  Как  вы  знаете,  у
человечества  кроме  гениев,  известных  из  истории,  были  еще  и  гении
анонимные. Например, те, что в  доисторические  времена,  полмиллиона  лет
назад, в глубине пещер рисовали  на  скалах  бизонов  и  сцены  охоты!  Вы
станете  одним   из   величайших   пещерных   художников,   так   сказать,
неандертальский Леонардо да Винчи! Но прежде чем  выслать  в  эти  древние
времена, я вынужден вас разоружить и соответственно преобразить, чтобы  вы
не вызвали там публичного скандала. Как бы это  сделать?  Знаю!  Наверное,
часов около восьми утра вы встали с постели и пошли в ванную принять  душ;
поэтому поставим восемь утра. Вот так... И та-а-ак!

   Профессор манипулирует рычагами,  очень  медленно  и  столько  времени,
сколько нужно, чтобы Альфен успел раздеться: он наг и бос, на  нем  только
узкая повязка или плавки. Он стоит неподвижно, в той же позе и на  прежнем
месте.

   Тарантога. Ну, вот! Впрочем,  еще  кое-что...  (Подходит  к  Альфену  и
повязывает ему бедра куском шкуры, делая что-то вроде повязки а-ля Тарзан.
В руку вкладывает рулон бумаги.) Тут нарисован  бизон.  Вам  придется  его
копировать. Ну, дорогой полицейский, пришла минута расставания!  Прощайте!
Желаю удачи!

   Одновременно  поворачивает  рукоять  на  "ПЕЩЕРНЫЙ   ПЕРИОД".   Стрелка
электрических часов на стене начинает вращаться. В предыдущей  мизансцене,
когда часы отступали на восемь утра, их  изображение  могло  бы  заполнить
время, необходимое Альфену,  чтобы  раздеться.  Теперь  стрелка  крутится,
словно пропеллер.

   Тарантога.  Пятьсот  сорок  тысяч  лет   до   нашей   эры...   Пожалуй,
достаточно...

   Альфен постепенно  изменяется,  горбится,  выпячивает  грудь,  делается
похож на гориллу - согнутые  в  коленях  ноги,  голова  вобрана  в  плечи;
начинает корчить рожи и бить себя кулаком в грудь.

   Тарантога. Превосходно! Всего хорошего!

   Выключает аппарат. Альфен исчезает. Стук в дверь. Входит Меланья.

   Тарантога. Что такое, дорогая моя Меланья?
   Меланья. Господин профессор, пришел  какой-то  господин.  Хочет  войти.
Похоже, он пришел с тем молодым человеком и ждал на улице, но не  дождался
и хочет войти!
   Тарантога. Ах, вот как! Ну, что ж,  хорошо.  Сейчас  мы  его  попросим.
Хм... Куда бы его выслать? Правда, есть множество свободных мест  -  разве
нам не нужны Атилла, Чингисхан, Ганнибал и тысячи других? Понемногу вышлем
всю полицию, дорогая моя Меланья, потому что, следует  тебе  знать,  чрево
времени бесконечно и поместит в себе всех.
   Меланья. Так просить?
   Тарантога. Сейчас. Может быть, сначала проверим, как там  поживает  так
называемый Браун? Сидит он сейчас в  нижнем  палеолите.  Так...  Поставим,
понимаешь ли, Меланья, стрелку так, чтобы увидеть его  спустя  десять  лет
после того, как я его выслал. Проверим, чего он добился за это время...

   Включает аппарат. Появляется внутренность пещеры -  одна  стена,  слабо
освещенная дражайшим светом как от невидимого  костра.  Альфен  в  меховой
повязке кончает рисовать огромного бизона. Рядом  сидит  на  корточках  по
возможности растрепанная, перемазанная, одетая в большую  медвежью  шкуру,
но несмотря на это красивая девушка - Пещерная красотка.

   Альфен  (кончает  рисовать,  поворачивается  к  ней).  Хе-хе...  Моя  -
художник, моя - сильный... Моя - убивать мамонта... Твоя  -  быть  самочка
моя художник... Хе-хе...
   Тарантога. Прекрасно рисует, честное  слово!  Что  делает  адаптация  к
местным условиям.
   Альфен. Самочка... самочка идти к художнику...

   Альфен пытается ее обнять. Красотка сильно его отталкивает.

   Альфен (ворчит). Гррр... грр... Самочка хотеть еще одна бизон? Художник
нарисовать...  Художник  дать...  Но  самочка  тоже  дать...  Э?  Художник
сильный... красивый... (Бьет себя в грудь.)
   Тарантога. Ну, этих можно, пожалуй, оставить. (Выключает  аппарат,  они
исчезают.)
   Меланья. Э-эх, у господина профессора вечно одно озорство на уме.
   Тарантога. Прошу тебя, Меланья, не говори о  вещах,  в  которых  ты  не
разбираешься. Без пещерной живописи не было бы живописи вообще.
   Меланья. А я разве что-нибудь говорю? Так просить того господина?
   Тарантога. Ах да! Совершенно забыл! Проси, немедленно проси!!!



    Станислав Лем.
    "Перикалипсис"

   -----------------------------------------------------------------------
   Stanislaw Lem. "Perycalypsis" (1971). Пер. с польск. - К.Душенко.
   "Собрание сочинений", т.10. М., "Текст", 1995.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 11 April 2001
   -----------------------------------------------------------------------

   Joachim Fersengeld "PERYCALYPSIS" (Editions de minuit - Paris)


   Иоахим Ферзенгельд - немец;  "Перикалипсис"  он  написал  по-голландски
(почти не зная этого языка, как сам признает в предисловии),  а  издал  во
Франции, известной своими скверными корректурами. Пишущий эти строки  тоже
вообще-то не знает голландского,  но,  ознакомившись  с  названием  книги,
английским предисловием  и  немногими  понятными,  выражениями  в  тексте,
решил, что в рецензенты все же годится.
   Иоахим Ферзенгельд не желает быть  интеллектуалом  в  эпоху,  когда  им
может быть каждый. Он также не стремится прослыть  литератором;  настоящее
творчество возможно лишь там,  где  имеется  сопротивление  материала  или
людей, которым  оно  адресовано.  Но  так  как  по  смерти  религиозных  и
цензурных запретов говорить можно  все,  то  бишь  всякую  всячину,  а  по
исчезновении внимательных, чутких к слову  читателей  можно  верещать  что
попало кому попало, литература вместе со всею  своей  гуманитарной  родней
есть труп, прогрессирующее разложение которого упорно скрывается близкими.
Значит,  нужно  искать  новые  области  творчества,  в  которых   отыщется
сопротивление, гарантирующее угрозу и риск - а  тем  самым  серьезность  и
ответственность.
   Такой  областью  и  такой  деятельностью   может   быть   ныне   только
пророчество. Но так как оно заведомо невозможно, пророк, то есть тот,  кто
знает заранее, что не будет ни выслушан, ни  узнан,  ни  признан,  априори
должен примириться со своей немотой. А нем не только тот, кто молчит, но и
тот, кто,  будучи  немцем,  обращается  по-голландски  к  французам  после
английских предисловий. Поэтому Ферзенгельд поступает согласно собственным
принципам.  Наша  могущественная  цивилизация,   говорит   он,   стремится
производить  возможно  менее  долговечные  продукты   в   возможно   более
долговечной упаковке. Недолговечный продукт приходится заменять новым, что
облегчает сбыт; а долговечность упаковки  затрудняет  ее  устранение,  что
способствует развитию техники и  организации.  Поэтому  с  потребительской
серийной  халтурой  покупатели  кое-как  управляются  поодиночке,  а   для
устранения  упаковки  необходимы  особые  антизагрязнительные   программы,
ассенизационная и очистная индустрия, координация и  планирование.  Раньше
можно было рассчитывать, что напластование мусора удержится на  приемлемом
уровне благодаря природным стихиям, как-то: ливням,  бурям,  половодьям  и
землетрясениям. Теперь же то, что некогда смывало и размывало мусор,  само
стало экскрементом цивилизации: реки нас травят, воздух выжигает легкие  и
глаза, ветер посыпает нам голову  промышленным  пеплом,  а  с  пластиковой
упаковкой, по причине ее эластичности, даже  землетрясения  сладить  не  в
силах. Так что обычный наш пейзаж - хламогорье, а природные заповедники  -
лишь редкое исключение из него.  На  фоне  пейзажа  из  упаковки,  которую
слущили с себя продукты,  снуют  оживленные  толпы,  занятые  потреблением
всего распакованного, а также последнего натурального продукта, каким  еще
остается секс. Но и он снабжен уймой оберток и фантиков,  ведь  что  такое
платья, зрелища, розы, помада,  как  не  рекламная  упаковка?  Цивилизация
достойна восхищения лишь в отдельных своих фрагментах, подобно  тому,  как
достойна  восхищения  безукоризненность  сердца,  печени,  почек,  легких:
бесперебойная  работа  этих  органов   вполне   осмысленна,   пусть   даже
деятельность тела, состоящего из столь совершенных частей, начисто  лишена
смысла - если это тело безумца.
   То  же  самое,  вещает  пророк,  наблюдается  в  сфере  духовных  благ:
чудовищная махина цивилизации, разогнавшись, стала  автодояркой  муз  -  и
теперь распирает  библиотеки,  затапливает  книжные  магазины  и  газетные
киоски,   переполняет   телеэкраны,   громоздясь   избытком,   одна   лишь
нумерическая мощность которого означает немалый  убыток.  Если  по  Сахаре
разбросаны сорок песчинок, от отыскания которых зависит спасение мира,  то
мы не найдем их точно так же, как четыре десятка спасительных книг,  давно
написанных, но  потонувших  в  груде  макулатуры.  А  они  ведь  наверняка
написаны - порукой тому статистика работы духа, изложенная по-голландски -
на математический лад - Иоахимом Ферзенгельдом (что рецензент принимает на
веру, не зная ни голландского, ни математического языка). Итак, прежде чем
наши души напитаются этими откровениями, они подавятся хламом, которого  в
четыре миллиарда раз больше, - а  впрочем,  уже  подавились.  Предреченное
пророчеством уже сбылось, только осталось незамеченным во всеобщей спешке.
Выходит, это не пророчество, а  ретророчество,  потому-то  и  зовется  оно
Перикалипсис,  а  не  Апокалипсис.  Его  пришествие  возвещают   Знамения:
утомление, опошление и отупение духа,  а  также  акселерация,  инфляция  и
мастурбация. Духовная мастурбация - это удовлетворение _обещаниями_ вместо
их исполнения: сперва нас до истощения онанизировала реклама (выродившаяся
форма Откровения, которая только и по плечу Товарной Мысли - в отличие  от
Персональной), а потом рукоблудие - как творческий метод  -  охватило  все
остальные искусства. И все потому, что во всеспасающую силу Товара  нельзя
уверовать так же истово, как в силу Господа Бога.
   Умеренный рост числа дарований; их неспешное, в  согласии  с  природой,
созревание;  тщательный  уход  за  ними;  естественный   отбор   в   кругу
благосклонных и тонких ценителей - вот приметы  былого,  которого  уже  не
вернуть. Силу воздействия сохраняет лишь один раздражитель -  мощный  рев;
но так как все больше народу ревет, используя все более мощные  усилители,
то раньше полопаются перепонки, чем что-то  постигнет  дух.  Имена  гениев
прошлого, все чаще призываемые  всуе,  обратились  в  пустой  звук;  итак:
"Мене,  Текел,  Упарсин",  -  если  только  мы  не   послушаемся   Иоахима
Ферзенгельда и не учредим Humanity  Salvation  Foundation,  Фонд  Спасения
человечества, с капиталом в шестнадцать миллиардов  золотом  и  доходом  в
четыре процента годовых. Из этих средств следует оплачивать всех  творцов:
изобретателей,   ученых,   инженеров,   художников,   прозаиков,   поэтов,
драматургов, философов и проектировщиков - по следующей системе. Тот,  кто
_ничего_ не пишет, не проектирует, не рисует, не патентует, не предлагает,
получает пожизненную стипендию в размере 36.000 долларов в  год.  Тот  же,
кто  _делает_  что-либо  из   вышеизложенного,   получает   соответственно
_меньше_.
   В  "Перикалипсисе"  дана  полная  таблица  вычетов   за   любые   формы
творчества. Сотворивший одно изобретение или две книги в год  не  получает
ни гроша; за третью книгу он уже должен  приплачивать.  В  таких  условиях
лишь истинный альтруист,  аскет  духа,  любящий  ближних,  а  себя  ни  на
столечко, решится творить  что  бы  то  ни  было.  Наконец-то  прекратится
изготовление  продажного  мусора,  о  чем  Иоахим  Ферзенгельд  знает   не
понаслышке:  ведь  "Перикалипсис"  издан  им  за  собственный  счет  (и  в
убыток!). Так  что  абсолютная  нерентабельность  не  означает  ликвидации
всякого творчества.
   Эгоизм, однако, выражается не только в почитании маммоны, но и в  жажде
славы; дабы наглухо  закупорить  ее,  Программа  Спасения  предусматривает
полную анонимность творцов. Чтобы  воспрепятствовать  наплыву  бесталанных
кандидатов  в  стипендиаты,  Фонд  при  помощи  надлежащих  органов  будет
аттестовывать  их.  При   этом   научная   или   художественная   ценность
предлагаемых ими идей ни малейшего значения не имеет. Важно лишь, обладает
ли данный проект товарной ценностью, то есть годится  ли  он  на  продажу.
Если  да  -  стипендия  предоставляется  незамедлительно.  За   подпольные
художества  предусмотрены  наказания  и  взыскания,  налагаемые   судебным
порядком, под контролем Спасательного Надзора; вводится также новая  форма
полиции - Слепансы  (Следственные  Патрули  Антитворительной  Службы).  По
новому уголовному кодексу нелегальное сочинение, распространение, хранение
и  даже  изъяснение  жестами  какого-либо  продукта  творчества  с   целью
извлечения   барыша   или   славы   карается   изоляцией   от    общества,
принудительными работами, а  в  случае  рецидива  -  темницей  со  строгим
режимом, твердым ложем и поркой  в  каждую  годовщину  правонарушения.  За
контрабандное распространение в обществе идей,  пагубное  влияние  которых
сравнимо с  автомобильной,  кинематографической,  телевизионной  и  прочей
заразой,  грозят  суровые  наказания  вплоть  до  исключительной  меры,  с
выставлением к позорному столбу и пожизненным принудительным употреблением
собственного изобретения. Наказуемы также покушения на подобные деяния,  а
в случае заранее обдуманного намерения предусмотрена постыдная  маркировка
в  виде  несмываемого  штампа  на  лбу  "Враг  Человека".  Графомания,  не
преследующая  целей  наживы  (или,  иначе,  Творческая   Нимфомания),   не
наказуема, но лица, страдающие этим недугом, изолируются от  общества  как
социально опасные; их помещают в особые закрытые  заведения,  снабжая,  из
человеколюбия, изрядным количеством чернил и бумаги.
   Разумеется, мировая культура ничего не потеряет от такой регламентации,
напротив, начнет расцветать. Человечество  вновь  обратится  к  сокровищам
прошлого; ведь имеющихся изваяний, картин, драм, романов, машин, аппаратов
хватит на многие столетия. Вдобавок всякому будет дозволено совершать  так
называемые эпохальные открытия - только бы сидел себе тихо.
   Устроив все наилучшим  образом,  то  есть  спася  человечество,  Иоахим
Ферзенгельд  переходит  к  последнему  вопросу:  как  поступить  с   _уже_
существующим кошмарным избытком? Человек  редкого  гражданского  мужества,
Ферзенгельд заявляет: все созданное в XX веке - даже  если  там  и  укрыты
бриллианты мысли - ничего не стоит, взятое в совокупности, ведь  никто  не
отыщет этих бриллиантов в океане мусора. Поэтому он предлагает  уничтожить
буквально все, что создано в нашем столетии,  -  фильмы,  иллюстрированные
журналы, открытки, партитуры, книги, научные труды, газеты;  такое  деяние
стало бы истинной чисткой авгиевых конюшен - при полном сведении прихода с
расходом в конторских книгах истории. (Между прочим,  будут  уничтожены  и
данные об атомной энергии, что устранит опасность ядерного  апокалипсиса.)
Иоахим Ферзенгельд отмечает, что омерзительность сожжения книг и тем более
- целых библиотек ему хорошо известна. Но аутодафе, известные из истории -
например, в третьем рейхе, - омерзительны потому, что реакционны. Все дело
в  том,  с  каких   позиций   жечь.   Он   выступает   за   прогрессивные,
благодетельные, спасительные аутодафе, а  так  как  Иоахим  Ферзенгельд  -
пророк до конца последовательный, то в заключение он предлагает  разодрать
на куски и поджечь его собственное пророчество!



    Станислав Лем.
    "Абсолютная пустота" (предисловие)

   -----------------------------------------------------------------------
   Stanislaw Lem. "Doskonala proznia" (1971). Пер. с польск. - К.Душенко.
   "Собрание сочинений", т.10. М., "Текст", 1995.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 11 April 2001
   -----------------------------------------------------------------------



   Рецензирование несуществующих книг не есть  изобретение  Лема;  примеры
можно найти не только  у  современного  писателя  -  Х.Л.Борхеса  (скажем,
"Анализ творчества Герберта Куэйна"  в  сборнике  "Хитросплетения"),  идея
гораздо старше -  и  даже  Рабле  был  не  первым,  кто  ее  воплотил.  Но
курьезность "Абсолютной пустоты" в том,  что  автор  решил  создать  целую
антологию таких критических опытов. Систематичность педанта  или  шутника?
Второе более вероятно, и этого  впечатления  не  ослабляет  предисловие  -
предлинное и ученое, в котором читаем: "Писание романов есть форма  утраты
свободы творчества. (...) В свою очередь, рецензирование - труд еще  более
каторжный и еще менее благодарный. О писателе можно хотя бы  сказать,  что
он сам себя приневолил - избрав сюжет. Положение критика  хуже:  рецензент
прикован к предмету рецензии,  как  каторжник  к  тачке.  Писатель  теряет
свободу в своей книге, критик - в чужой".
   Напыщенность  этих  сентенций  слишком  очевидна,  чтобы  принимать  их
всерьез.  Чуть  ниже  в  предисловии  (названном  "Автозоил")   говорится:
"Литература повествовала доселе  о  вымышленных  _персонажах_.  Мы  пойдем
дальше: будем описывать вымышленные _книги_. Вот  она,  возможность  вновь
обрести  свободу  творчества,  а  заодно  -   совершить   обручение   двух
неродственных душ, беллетриста и критика".
   "Автозоил", по Лему, есть творчество, свободное "в квадрате", поскольку
критик текста, введенный в сам текст, получает  большую  свободу  маневра,
нежели автор-повествователь традиционной или нетрадиционной литературы.  С
этим еще можно было бы согласиться: подобно марафонцу,  что  ловит  второе
дыхание, литература ныне стремится подчеркнуть  дистанцию  между  собою  и
изображаемым. Хуже другое - теоретическое вступление  тянется  без  конца.
Лем  рассуждает   о   положительных   сторонах   небытия,   об   идеальных
математических объектах и новых  метауровнях  языка.  Для  шутки  это  уже
длинновато.  Больше  того  -  своей  увертюрой  Лем  просто  мистифицирует
читателя (а может, и самого себя?), так как  псевдорецензии,  составляющие
"Абсолютную пустоту", вовсе не сводятся к набору шуток. Я разделил бы их -
иначе, чем автор, - на три категории.
   1) Пародии, подражания и передразнивания: сюда относятся "Робинзонады",
"Ничто, или Последовательность" (оба  текста  высмеивают  -  по-разному  -
"Nouveau Roman" ["новый роман" (фр.), или "антироман"]), да еще,  пожалуй,
"Ты" и "Гигамеш". Впрочем, "Ты"  -  вещь  довольно  рискованная;  выдумать
_плохую_ книгу и после ее за это  высмеять  -  слишком  дешевый  прием.  В
формальном плане всего оригинальнее роман "Ничто, или Последовательность",
поскольку его уж точно никто бы не  смог  написать;  форма  псевдорецензии
позволяет выполнить акробатический трюк: дать  критический  разбор  книги,
которой не только нет, но и быть не может. "Гигамеш" понравился мне меньше
всего. Речь идет о мешке и шиле; но, право, стоит ли  при  помощи  _таких_
шуток разделываться с шедеврами? Быть может - если сам их не пишешь.
   2) Черновые наброски (ведь что это, если не  своего  рода  черновики?),
такие, как "Группенфюрер Луи XVI" или "Идиот",  а  также  "Вопрос  темпа".
Каждый из них - как знать? - мог бы воплотиться в  хороший  роман.  Однако
эти  романы  следовало  бы  сперва  написать.  Изложение  -   безразлично,
критическое или нет, -  в  конце  концов  всего  лишь  приправа  к  блюду,
которого нет на  кухне.  Почему  нет?  Критика  посредством  инсинуаций  -
занятие неблагородное, но один раз я  себе  это  позволю.  У  автора  были
замыслы, которые он не мог осуществить в полном объеме: написать не сумел,
а не  писать  было  жалко;  вот  и  вся  тайна  происхождения  этой  части
"Абсолютной пустоты". Лем достаточно сметлив,  чтобы  предвидеть  подобный
упрек, и решил парировать его - предисловием.  Поэтому  в  "Автозоиле"  он
жалуется на убожество средств, которыми располагает прозаик,  вынужденный,
подобно мастеровому, обстругивать описания типа "маркиза вышла из  дому  в
пять". Но настоящее мастерство не бывает убогим. Лем испугался трудностей,
что ждали его при написании трех романов, названных мной  для  примера,  и
предпочел увернуться, как-нибудь выкрутиться, не рисковать.  Заявляя,  что
"каждая книга -  кладбище  сонма  других,  которые  она  вытеснила  и  тем
погубила", он дает нам понять, что идей у него больше, чем  биологического
времени (Ars longa,  vita  brevis  [искусство  долговечно,  жизнь  коротка
(лат.)]). Но первоклассных, многообещающих идей в "Абсолютной пустоте"  не
очень-то много. Есть там, как уже говорилось, демонстрация трюков, но  все
это - шутки. Я, однако, подозреваю тут кое-что посерьезнее, а именно тоску
по невоплотимому.
   В том, что я не ошибаюсь,  убеждает  меня  последняя  группа  рецензий,
таких, как "De Impossibilitate Vitae", "Культура как ошибка"  и  -  прежде
всего! - "Новая Космогония".
   "Культура как ошибка" ставит с ног на  голову  воззрения,  которые  Лем
высказывал не единожды, как в беллетристических, так и небеллетристических
книгах. Технологический взрыв, заклейменный там  как  могильщик  культуры,
здесь объявляется освободителем  человечества.  Вторично  Лем  оказывается
отступником  в  "De  Impossibilitate  Vitae".  Пусть  нас  не   вводит   в
заблуждение забавная абсурдность необозримых причинно-следственных цепочек
семейной хроники: за комизмом  анекдотических  историй  кроется  атака  на
святая святых  Лема  -  на  теорию  вероятностей,  то  есть  на  категорию
случайности, лежащую в основе всех его широкомасштабных  концепций.  Атака
ведется в шутовском колпаке, что должно затупить ее острие. Но была ли она
хоть на минуту задумана не как гротеск?
   Эти сомнения снимает "Новая Космогония", поистине piece de  resistance,
главное блюдо книги, укрытое в ней наподобие дара троянцев. Шуткой  ее  не
назовешь, мнимой рецензией - также;  что  же  это  такое?  Для  шутки  она
чересчур  тяжела,  обвешана  слишком  массивной  научной  аргументацией  -
известно ведь, что Лем энциклопедию  съел  и  стоит  его  потрясти,  чтобы
посыпались логарифмы и формулы. "Новая Космогония" - это вымышленная  речь
нобелевского лауреата, рисующая революционную картину Вселенной. Если бы я
не знал ни одной книги Лема, кроме этой, я еще мог  бы  предположить,  что
перед нами шутка для тридцати посвященных на всем белом свете, то есть для
физиков и прочих релятивистов. Но это кажется маловероятным.  А  значит?..
Подозреваю опять-таки, что автора осенила гипотеза - и  он  ее  испугался.
Понятно, он никогда не признается в этом, и никто  не  докажет,  что  идею
Космоса как Игры он принял всерьез. В случае чего он  может  сослаться  на
несерьезность контекста, на само название книги ("Абсолютная пустота" - то
есть речь "ни о чем"); впрочем, лучшее  убежище  и  отговорка  -  licentia
poetica [поэтическая вольность (лат.)].
   И все же я думаю,  что  за  этими  текстами  кроется  нечто  серьезное.
Вселенная как Игра? Интенциональная Физика? Почитатель науки, падающий ниц
перед ее св.Методологией, Лем не мог открыто выступить в роли  ее  первого
ересиарха и вероотступника, а следовательно, не мог изложить эту мысль где
бы то ни было как свою собственную. А сделать  "Игру  в  Космос"  стержнем
сюжетной интриги значило бы написать еще  один,  неизвестно  какой  уж  по
счету "нормальный" научно-фантастический роман.
   Что же ему оставалось? Рассуждая здраво - ничего, кроме  молчания.  Так
вот: книги, которых литератор не пишет, за которые он не возьмется никогда
и никоим образом, которые можно приписать несуществующим авторам, -  такие
книги как  раз  потому,  что  их  нет,  удивительно  сходны  с  абсолютным
молчанием,  не  так  ли?  Можно  ли  еще  определеннее   отмежеваться   от
неортодоксальных идей? Говорить об этих книгах, об этих высказываниях, как
о чужих, - почти то же  самое,  что  говорить  молча.  Особенно  если  все
преподносится под видом шутки.
   Итак, из хронического, застарелого голода на пригодный в духовную  пищу
реализм,  из  мыслей,  чересчур  дерзких  по   отношению   к   собственным
воззрениям, чтобы можно было их высказать прямо, из всего, о чем  напрасно
мечтается,  -  и  получилась  "Абсолютная  пустота".  Ученое  предисловие,
которое будто бы обосновывает "новый  литературный  жанр",  -  всего  лишь
отвлекающий маневр, намеренно подчеркнутый жест, которым фокусник  отводит
наш  взгляд  от  того,  что  он  _действительно  делает_.  Нам  предлагают
поверить, что будет показана ловкость рук, но это лишь видимость. Не прием
"псевдорецензий"  породил  эти  тексты,  но  сами   они,   тщетно   требуя
воплощения, воспользовались этим  приемом  как  оправданием  и  предлогом.
Иначе все так и осталось бы в сфере молчания. Речь здесь идет об отказе от
фантазирования  в  пользу  прочно   стоящего   на   земле   реализма,   об
отступничестве  в  эмпирии,  о  еретическом  духе  в  науке.  Неужто   Лем
рассчитывал,  что  его  уловка  останется  незамеченной?  Она  чрезвычайно
проста: со смехом выкрикивать то, о чем всерьез и прошептать-то не  хватит
духу. Вопреки тому, что  сказано  в  предисловии,  критик  не  обязательно
"прикован к книге, как каторжник к тачке": его свобода не в  том,  что  он
может превознести или ниспровергнуть книгу, а в  том,  что  через  нее  он
может взглянуть,  как  через  стеклышко  микроскопа,  в  автора.  И  тогда
"Абсолютная пустота" оказывается рассказом о том,  чего  хотелось  бы,  но
чего, увы, нет. Это - книга невоплощенных мечтаний.  И  единственное,  что
еще мог бы сделать  Лем,  петляя  и  запутывая  следы,  -  это  перейти  в
контратаку, то есть заявить, что вовсе не я,  критик,  а  сам  он,  автор,
написал эту рецензию, пополнив еще и ею "Абсолютную пустоту".



    Станислав Лем.
    "Культура как ошибка"

   -----------------------------------------------------------------------
   Stanislaw Lem. "Die Kultur als Fehler" (1971).
   Пер. с польск. - Л.Векслер.
   "Собрание сочинений", т.10. М., "Текст", 1995.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 11 April 2001
   -----------------------------------------------------------------------

   Wilhelm Klopper "DIE KULTUR ALS FEHLER" (Universitas Verlug)


   Сочинение приват-доцента В.Клеппера "Культура как ошибка",  несомненно,
заслуживает  внимания  как  оригинальная  антропологическая  гипотеза.  Но
прежде чем перейти к сути дела, не могу удержаться от  замечания  о  форме
изложения.  Эту  книгу   мог   написать   только   немец!   Склонность   к
классификации, к тому безупречному порядку, который  породил  бесчисленные
справочники, превратила  немецкую  душу  в  конторскую  ведомость.  Дивясь
бесподобной композиции, которой блистает эта книжка, нельзя не  задуматься
о том, что если бы Господь Бог был немцем, то наш мир, возможно,  не  стал
бы лучше, но зато олицетворял бы собой муштру и порядок. Безукоризненность
формы изложения просто  подавляет  -  хотя  нет  никаких  замечаний  и  по
существу. Здесь не место вдаваться в пространные  рассуждения  о  том,  не
оказало ли пристрастие к армейскому уставному строю,  симметрии,  равнению
направо  воздействия  на  выбор  некоторых  тем,  типичных  для   немецкой
философии и особенно - для ее онтологии. Гегель любил космос как  Пруссию,
ибо в Пруссии был порядок! Даже такой одержимый эстетикой  мыслитель,  как
Шопенгауэр, в своем сочинении "Ueber die vierfache Wurzel des  Satzes  vom
zureichendem Grunde" ["О четверояком корне закона достаточного  основания"
(нем.)] продемонстрировал, как муштра влияет на стиль. А Фихте?  Однако  я
вынужден лишить себя удовольствия - отклонений от темы,  -  что  для  меня
особенно нелегко, ибо я не немец. Ну что же, к делу!
   Клоппер  снабдил  свой  двухтомный  труд  предисловием,   введением   и
вступлением. (Идеал формы - триада!)  Приступая  к  существу  вопроса,  он
сначала обсуждает то представление о культуре как ошибке, которое  считает
неверным.  Согласно  этой,  неверной,  как   утверждает   автор,   теории,
характерной для британской школы, представленной главным образом Уистли  и
Сэдботтхэмом, любая форма поведения любого организма, которая не  помогает
и не мешает ему  выжить,  есть  ошибка.  Ведь  для  эволюции  единственный
критерий разумности поведения - это способность выжить. Животные,  которые
ведут себя так, что выживают успешнее других,  поступают,  согласно  этому
критерию, более разумно, чем те, которые вымирают. Беззубые  травоядные  с
эволюционной  точки  зрения  бессмысленны,  ибо,  едва  родившись,  должны
погибнуть от голода. По аналогии с этим травоядные, которые хоть  и  имеют
зубы, но жуют ими  не  траву,  а  камни,  тоже  эволюционно  бессмысленны,
поскольку и им суждено исчезнуть. Далее Клоппер цитирует известный  пример
Уистли: допустим, говорит английский автор, что в каком-то стаде  павианов
некий старый павиан, вожак стада, по чистой случайности  начинает  поедать
птиц, как правило, с левой стороны.
   Допустим, у него был искалечен палец правой руки, и, поднося  птичку  к
зубам, он старался держать добычу левым  боком  кверху.  Молодые  павианы,
перенимая  повадки  вожака,  чье  поведение  является  для  них  образцом,
начинают ему подражать, и вот вскоре, то есть через  одно  поколение,  все
павианы этого стада начинают поедать пойманных птиц  с  левой  стороны.  С
точки  зрения  адаптации  это  поведение  бессмысленно,  ибо   павианы   с
одинаковой для себя пользой могут приниматься за добычу с  любой  стороны,
тем не менее в этой группе зафиксирован именно такой стереотип  поведения.
Что же он собой  представляет?  Он  представляет  собой  зародыш  культуры
(протокультуру) как поведения, бессмысленного для адаптации. Как известно,
эту концепцию Уистли развил уже не антрополог, а философ английской  школы
логического анализа Дж.Сэдботтхэм, чьи взгляды, перед тем как оспорить их,
автор   излагает   в   следующем    разделе    ("Das    Fehlerhafte    der
Kulturfehlertheorie von  Joshua  Sadbottham  ["Ошибочность  теории  Джошуа
Сэдботтхэма "культура как ошибка" (нем.)]).
   В своем  программном  сочинении  Сэдботтхэм  заявил,  что  человеческие
сообщества  создают  культуру  в  результате  ошибок,  неудачных  попыток,
промахов, заблуждений и недоразумений. Люди, намереваясь сделать  одно,  в
действительности делают совсем другое; стремясь досконально разобраться  в
механизме явлений, они толкуют их неверно; в поисках истины скатываются ко
лжи  -  и  так  возникают  обычаи,  нравы,  святыни,  вера,  тайна,   маны
[обожествленные души умерших  у  древних  римлян  (лат.)];  так  возникают
заветы и запреты, тотемы и табу.  Придумают  люди  неверную  классификацию
окружающего мира - и появится тотемизм, создадутся неверные обобщения -  и
возникнет сначала понятие маны,  а  потом  -  абсолюта.  Проникнутся  люди
ложными представлениями о строении собственного тела - и возникнет понятие
греха и добродетели; будь гениталии подобны бабочкам, а  оплодотворение  -
пению  (при  этом  передатчиками   наследственной   информации   были   бы
определенные колебания воздуха), эти понятия оказались  бы  совсем  иными!
Люди вдыхают жизнь в абстракцию - и возникает  представление  о  божестве,
занимаются плагиатом - и возникает эклектическое смешение мифов,  чем,  по
существу, являются все основные религии. Словом, поступая Бог  весть  как,
неправильно,  _несовершенно_  с  точки  зрения  приспособляемости,   ложно
оценивая поведение других людей, собственного тела,  сил  природы,  считая
предопределенным то, что произошло ненароком, а то, что предопределено,  -
чистой случайностью, то есть выдумывая все больше несуществующих  явлений,
люди обстраиваются культурой, по ее понятиям переиначивают картину мира, а
потом, по прошествии тысячелетий, еще и удивляются, что им в  этой  тюрьме
недостаточно удобно. Начинается это всегда невинно и на первый взгляд даже
несерьезно, как у тех павианов, что съедают птичек, надкусывая их всегда с
левой стороны. Но когда из  этих  пустяков  возникнет  система  понятий  и
ценностей,  когда  ошибок,   несуразностей   и   недоразумений   наберется
достаточно,  чтобы,  говоря  языком   математики,   они   смогли   создать
_замкнутую_ систему, человек уже сам станет пленником того, что,  являясь,
по сути, совершенно случайным собранием всякой всячины, представляется ему
высшей необходимостью.
   Будучи эрудитом, Сэдботтхэм  подкрепляет  свои  утверждения  множеством
примеров, заимствованных из этнологии; помнится, его сопоставления также в
свое  время  наделали  много  шума,  особенно   таблицы   "случайность   и
необходимость",  где  он  сопоставил  все  ошибочные  толкования,  которые
культура дает ряду явлений. В самом  деле,  многие  культуры  гласят,  что
человек смертей в  силу  некой  случайности;  человек,  как  утверждается,
сначала был бессмертен, но затем лишился бессмертия либо  за  грехи,  либо
из-за  вмешательства  чьей-то  злой  воли;  и,   наоборот,   случайное   -
сформированный в ходе эволюции физический облик человека  -  все  культуры
возвели в  ранг  обусловленной  необходимости,  вследствие  чего  основные
религии и по сей день утверждают, что человек по строению тела не случаен,
ибо создан по образу и подобию Божьему.
   Критика, которой доцент Клоппер подвергает гипотезу своего  английского
коллеги, не является ни новой, ни  оригинальной.  Будучи  немцем,  Клоппер
разделил эту критику на две части: имманентную и позитивную. В имманентной
он только  отрицает  положения  Сэдботтхэма,  эту  часть  мы  опустим  как
малосущественную, поскольку в ней повторяются критические  замечания,  уже
известные из специальной литературы. Во второй, позитивной  части  критики
Вильгельм Клоппер переходит наконец к изложению собственной  контргипотезы
"культуры как ошибки".
   Свое изложение он начинает, на наш взгляд, весьма удачно и эффектно - с
наглядного примера. Различные птицы  вьют  гнезда  из  разных  материалов.
Более того, одна и та же порода птиц  в  разных  местностях  не  сооружает
гнезд из одинакового материала, поскольку полностью зависит от  того,  что
найдет поблизости. Какой именно строительный материал - травинки,  кусочки
коры, листья, ракушки, камешки - птице легче отыскать, зависит от  случая.
Поэтому в одних гнездах будет больше ракушек, а в других - камешков,  одни
будут построены в основном из полосок коры, тогда как другие - из  перышек
и мха. Но хотя строительный материал,  несомненно,  сказывается  на  форме
гнезда, все же нельзя утверждать, что гнезда являются  результатом  чистой
случайности. Как гнезда  есть  орудие  адаптации,  хотя  они  строятся  из
случайно найденных кусочков чего попало, так и культура - это также орудие
адаптации. Однако - в чем и заключается новая мысль автора - эта адаптация
принципиально отличается от той, что  присуща  растительному  и  животному
миру.
   "Was ist der Fall?" ("Каково же истинное положение дел?") -  спрашивает
Клоппер. Положение таково; в человеке, как в существе телесном, нет ничего
обязательного. Согласно современной биологической науке,  человек  мог  бы
оказаться не таким, как в действительности, он мог бы жить  в  среднем  не
шестьдесят,  а  шестьсот  лет,  иметь   иначе   сформированное   туловище,
конечности, иметь  другой  аппарат  продления  рода,  другой  тип  системы
пищеварения: к примеру, мог быть строгим вегетарианцем, откладывать  яйца,
мог быть двоякодышащим, мог бы проявлять способность к размножению  только
раз в году, во время гона, и так  далее.  Правда,  у  человека  есть  одно
свойство, которое настолько  обязательно,  что  без  него  он  не  был  бы
человеком. А именно: человек обладает мозгом, способным к созданию речи  и
мышления,  и,  рассматривая  свое  тело  и  судьбу,  которая  этим   телом
определяется,   человек   покидает   сферу   таких   размышлений    крайне
неудовлетворенным. Живет он недолго, к  тому  же  много  времени  отнимает
несознательное детство; годы самой плодотворной зрелости  составляют  лишь
малую долю всей жизни; едва достигнув расцвета, человек начинает  стареть,
а в отличие от всех прочих созданий он знает, к чему приводит старость.  В
условиях естественной эволюции жизнь находится под постоянной  угрозой  и,
чтобы выжить, нужно всегда быть настороже; поэтому эволюция  очень  сильно
развила во всем живом болевые ощущения; _страдания_ служат  сигнализацией,
побуждающей прибегнуть к мерам самосохранения. Зато  в  эволюции  не  было
никаких причин, никаких  влияющих  на  организмы  сил,  которые  могли  бы
компенсировать это  положение  "по  справедливости",  снабдив  организм  в
соответствующем количестве органами удовольствий и наслаждений.
   Никто не станет возражать,  продолжает  Клоппер,  что  муки,  вызванные
голодом,  жаждой  или  пыткой  удушьем,  несравненно  более   остры,   чем
удовлетворение от нормального акта дыхания, еды или питья. Исключением  из
этого всеобщего правила асимметрии мук и наслаждений является секс. Но это
и понятно. Если бы  мы  не  разделялись  на  два  пола  или  если  бы  наш
генитальный  аппарат  был  организован,  как,  скажем,  у  цветов,  то  он
функционировал бы вне всяких позитивных чувственных  ощущений,  ибо  тогда
поощрение к активности было бы  совершенно  излишне.  То,  что  существует
сексуальное наслаждение и что над ним воздвигнуты невидимые дворцы царства
любви (Клоппер, как только перестает придерживаться сугубо делового стиля,
сразу же становится сентиментально восторженным!), проистекает единственно
из  факта  существования  двух  полов.  Представление  о  том,  что   homo
hermafroditicus,  существуй  он  взаправду,  любил  бы  себя   эротически,
ошибочно. Ничего подобного, он бы заботился о себе исключительно в  рамках
инстинкта самосохранения.  То,  что  мы  называем  комплексом  Нарцисса  и
представляем себе как влечение, которое гермафродит ощущает к самому себе,
в действительности является вторичной  проекцией,  последствием  рикошета:
такой  индивид  мысленно  помещает  в  собственном  теле  образ   внешнего
идеального партнера  (далее  следует  семьдесят  страниц  глубокомысленных
рассуждений  о  возможных  вариантах  формирования   сексуальной   природы
человека при наличии одного, двух и даже более полов, однако мы опустим  и
это обширное отступление).
   Какое отношение ко всему этому имеет культура?  -  спрашивает  Клоппер.
Культура - это орудие адаптации нового типа, ибо  она  не  столько  _сама_
возникает из случайностей, сколько служит тому, чтобы  все,  что  в  наших
условиях является _случайным_,  засияло  в  ореоле  высшей  и  совершенной
необходимости. А это означает, что культура - посредством созданных ею  же
религий, законов, заветов и запретов - действует так, чтобы _недовольство_
превратить в _идеал_, минусы в плюсы, недостатки в достоинства, убогость в
совершенство. Страдания нестерпимы?  Да,  но  они  облагораживают  и  даже
спасают. Жизнь коротка? Да, но загробная жизнь длится вечно. Детство убого
и бессмысленно? Да, но зато невинно, ангелоподобно и почти свято. Старость
отвратительна? Да, но это приготовление к вечности, а кроме того, стариков
надо почитать за то, что они старые. Человек - это чудовище? Да, но  он  в
том не виноват, тому виною грехи предков или же дьявол, который вмешался в
деяния Божьи. Человек не знает,  к  чему  стремиться,  ищет  смысл  жизни,
несчастлив? Да, но это оборотная сторона свободы,  ведь  свобода  является
наивысшей ценностью, и не беда, если за  обладание  ею  приходится  дорого
платить, ибо человек, лишенный  свободы,  был  бы  еще  более  несчастным!
Животные, замечает Клоппер, не отличают падали от  экскрементов;  и  то  и
другое для них лишь  отходы  жизненных  процессов.  Для  последовательного
материалиста сопоставление трупов с экскрементами  должно  быть  столь  же
естественным. Однако от последних мы избавляемся незаметно, а от первых  -
с помпой, торжественно, обряжая во множество дорогих и  сложных  упаковок.
Этого требует от нас культура как система  условностей,  которые  помогают
нам  примириться  с  неприемлемыми  для   нас   явлениями.   Торжественные
похоронные ритуалы - это лишь способ заглушить  наш  естественный  протест
против того позорного факта,  что  человек  смертей.  Ибо  _действительно_
постыдно, что разум, который целую жизнь наполняется все  более  обширными
познаниями, в конце концов исчезает в луже гнили.
   Стало быть, культура - это оправдательница всех возражений, возмущений,
претензий, какие человек мог бы  предъявить  естественной  эволюции,  всем
этим свойствам плоти, случайно возникшим и по случайности роковым, которые
без спросу и согласия ему передали как наследие длившегося  миллиарды  лет
процесса приспособления  к  сиюминутным  нуждам.  И  вот  с  этим  дрянным
наследством, с этим балаганным сбродом недугов  и  наследственных  хворей,
растыканных по клеткам, скрепленных костями,  перевязанных  сухожилиями  и
мышцами, культура, рядясь в живописную  тогу  профессионального  казенного
адвоката, пытается нас примирить с помощью бесчисленных уловок, прибегая к
аргументам, внутренне противоречивым, взывая то к чувствам, то  к  разуму,
ибо для нее все способы убеждения хороши,  лишь  бы  достичь  своей  цели:
переделать плюсы в минусы, нашу нищету, наши увечья, наше  убожество  -  в
добродетель, совершенство и явную необходимость.
   Монументальными аккордами стиля, в меру возвышенного и в меру строгого,
завершается первая часть трактата  доцента  Клоппера,  вкратце  изложенная
нами здесь.  Вторая  часть  объясняет,  сколь  важно  понимание  истинного
назначения культуры для того, чтобы человек мог надлежащим образом принять
провозвестников  будущего,  которое  он  сам  себе  предуготовил,   создав
научно-техническую цивилизацию.
   Культура - это ошибка!  -  возглашает  Клоппер,  и  лаконичность  этого
утверждения вызывает в памяти шопенгауэровское "Die Welt ist Wille!"  [мир
- это воля (нем.)]. Культура - это ошибка, но не в  том  смысле,  что  она
якобы возникла случайно, нет, ее возникновение было  неизбежно,  ибо,  как
следует из первой части, она способствует  адаптации.  Однако  воздействие
культуры  _умозрительно_:  ведь  она  не   переделывает   человека   силой
религиозных догм и заветов в существо _действительно_ бессмертное, она  не
создает  для  человека   случайного,   homini   accidentali,   _реального_
Бога-Творца,  она,  по  существу,  не   отменяет   ни   малейшей   частицы
индивидуальных  страданий,  горестей  и  мук  (Клоппер   и   здесь   верен
Шопенгауэру!) - все это она  совершает  лишь  в  сфере  духа,  толкований,
интерпретаций; она наполняет смыслом то, что во внутренней своей  сущности
не  имеет  ни  малейшего  смысла,  она  отделяет  грех   от   добродетели,
благодеяние от подлости, позор от величия.
   Но вот техническая цивилизация, поначалу мелкими  шажками,  мало-помалу
продвигаясь вперед на примитивных тарахтелках, подползла под культуру -  и
задрожало  здание,  треснули   стены   хрустального   ректификатора,   ибо
техническая цивилизация обещает  _подправить_  человека,  _оптимизировать_
его тело, его мозг, его душу; эта внезапно  нахлынувшая  исполинская  сила
(информация,  что  копилась  веками  и  извергнулась  в  двадцатом   веке)
провозглашает  возможность  долгой  жизни,   граничащей   с   бессмертием,
возможность быстро созревать и совсем не стареть, возможность бесчисленных
физических  наслаждений  и  сведения  к  нулю   мук   и   страданий,   как
"естественных" (старческих), так и "случайных"  (связанных  с  болезнями),
она провозглашает возможность _свободы_ повсюду, где ранее  слепой  случай
был обвенчан с неизбежностью (например, свободы подбирать черты  характера
человека, усиливать таланты, способности, ум, придавать телу человека, его
лицу, мышлению произвольные формы, функции, при желании даже вечные, и так
далее).
   Что же надлежало бы сделать перед лицом  этих  обещаний,  подкрепленных
тем, что уже осуществлено? Пуститься в  победный  пляс,  а  культуру,  эту
клюку для увечных, костыль для хромых, кресло для  паралитика,  этот  груз
лет,  отягчающий  позор  нашего  тела,  убожество  нашего   изнурительного
существования, эту отработавшую свой век служанку, должно  признать  всего
лишь анахронизмом. Ибо нуждаются ли в протезах те, у  кого  могут  вырасти
новые конечности? Надо ли слепцу судорожно прижимать к  груди  свою  белую
палочку, если мы вернем ему зрение? Должен ли желать  возвращения  слепоты
тот, кому сняли с глаз бельмо? Не  лучше  ли  поскорее  снести  весь  этот
ненужный  хлам  в  музей  прошлого,  чтобы  упругим  шагом  направиться  к
ожидающим впереди трудным, но прекрасным задачам  и  целям?  Пока  природа
наших тел - их медленный рост,  их  быстрый  износ  -  была  непробиваемой
стеной,  неприступной  крепостью,  границей  существования,  до  тех   пор
культура  помогала  бесчисленным  поколениям  приспосабливаться  к   этому
неотвратимому положению. Она примиряла с ним, более  того,  это  она,  как
доказывает  автор,  превращала  изъяны  в   преимущества,   недостатки   в
достоинства подобно тому, как некто, обреченный ездить на  разваливающейся
на ходу, скверной и жалкой машине, постепенно полюбил бы ее убогость, стал
искать в ее неуклюжести  воплощения  высшего  идеала,  в  ее  непрестанных
поломках - законы природы и мироздания, в ее чихающем моторе и скрежещущих
шестернях - деяния самого Господа Бога. Пока на примете нет никакой другой
машины, это вполне правильная, вполне  подходящая,  единственно  верная  и
даже разумная политика. Несомненно! Но теперь, когда на горизонте появился
новый сверкающий лимузин? Теперь цепляться за поломанные спицы,  приходить
в  отчаяние  от  одной  только  мысли,  что  придется  расстаться  с  этим
уродством, взывать о помощи перед лицом безупречной красоты новой  модели?
Конечно, психологически это понятно. Ибо слишком долго - тысячелетиями!  -
длился процесс подчинения человека собственному  эволюционно  сложившемуся
естеству, это гигантское многовековое усилие, направленное  на  то,  чтобы
полюбить данную форму существования во всей ее нищете и безобразии,  в  ее
убожестве и физиологических бессмыслицах.
   В продолжение всех сменяющих друг  друга  культурных  формаций  человек
столько всего нагородил вокруг этого, так сам себя  загипнотизировал,  так
убедил  себя  в  окончательности,  единственности,   исключительности,   а
главное, безальтернативности своей участи, что теперь при виде  избавления
от нее  пятится,  дрожит,  закрывает  глаза,  испускает  тревожные  крики,
отворачивается от своего технического спасителя, хочет сбежать  все  равно
куда, хоть на четвереньках в лес, хочет этот  благоуханный  цветок  науки,
это чудо познания сломать собственными  руками,  растоптать  и  стереть  в
порошок, только бы не сдать в утиль давно устаревшие ценности, которые  он
вскормил собственной кровью, взлелеял во сне и наяву,  пока  сам  себя  не
заставил полюбить их! Но эти бессмысленные поступки, этот шок, этот ужас с
любой разумной точки зрения просто-напросто глупость.
   Да, культура - это ошибка! Но лишь  в  том  смысле,  в  каком  было  бы
ошибкой закрывать глаза при виде света, отвергать  лекарства  при  недуге,
требовать ладана и магических заклинаний, когда у постели  больного  стоит
ученый лекарь. Этой ошибки не существовало, ее просто не было до тех  пор,
пока не появилось и не поднялось на надлежащую высоту познание; эта ошибка
- всего  лишь  запирательство,  ослиное  упрямство,  отвращение,  судороги
ужаса, которые современные "мыслители" называют интеллектуальным  анализом
всемирных перемен. Культуру, эту систему  протезов,  надлежит  отвергнуть,
чтобы отдать себя под опеку знаний,  которые  переделают  нас,  доведя  до
совершенства, причем эта безупречность будет не выдуманной, не  внушенной,
не выведенной из хитросплетения внутренне противоречивых понятий и догм, а
сугубо   деловой,   материальной,   совершенно   объективной,   ибо   само
существование станет  совершенным,  а  не  только  его  истолкование,  его
интерпретация!  Культуре,  этой  оправдательнице  творческой   бездарности
эволюции, этому адвокатишке, ведущему  заведомо  проигранное  дело,  этому
защитнику примитивности и  соматической  небрежности,  надлежит  удалиться
прочь, когда  дело  переходит  в  иные,  более  высокие  инстанции,  когда
разваливается  крепостная  стена  дотоле  нерушимых  понятий.  Технический
прогресс уничтожает культуру? Дает свободу там, где ранее царил  деспотизм
биологии? Именно так! И вместо того, чтобы омывать слезами  свою  темницу,
нужно ускорить шаг, чтобы выйти из  сей  мрачной  обители.  И  тогда  (это
размеренными  заключительными  аккордами  начинается   финал)   все,   что
говорится об угрозе, которую несет традиционной культуре новая технология,
- правда. Но не нужно этого бояться, не нужно  штопать  рвущуюся  по  швам
культуру, скреплять  ее  догмы  булавками,  противиться  вторжению  нового
знания в нашу плоть и жизнь. Культура останется  ценностью,  но  ценностью
иного рода,  а  именно  исторической.  Ведь  это  она  была  той  огромной
теплицей, тем материнским лоном, тем инкубатором, в  котором  расплодились
изобретения,  в  муках  породившие   науку.   И   это   естественно:   как
развивающийся зародыш  поглощает  безжизненное  и  бездеятельное  вещество
яичного  белка,  так  развивающаяся  техника  поглощает,  переваривает   и
претворяет в собственную плоть культуру, ибо именно такова судьба  яйца  и
его зародыша.
   Мы живем в переходную эпоху, говорит Клоппер, и никогда не  бывает  так
невыразимо трудно оценить и пройденный путь, и то, что еще предстоит,  как
в переходные моменты, потому  что  это  -  времена  полной  неразберихи  в
понятиях. Но процесс начался, он неотвратим. Во всяком случае, не  следует
полагать, что переход от биологического рабства  к  свободе  самосозидания
свершится мгновенно. Усовершенствовать себя раз  и  навсегда  человеку  не
удастся, и процесс самопеределки будет длиться веками.
   "Смею заверить читателя, - продолжает  Клоппер,  -  что  проблема,  над
которой   бьется   гуманист,   придерживающийся   традиционных   взглядов,
испуганный  научной  революцией,  -  это  всего  лишь  тоска   собаки   по
отобранному ошейнику. Вся проблема сводится  к  вере  в  то,  что  человек
представляет собой клубок противоречий, от которых он не может  избавиться
даже тогда, когда это технически доступно, - иными словами, что нам нельзя
перекраивать   тело,   ослаблять   агрессивность,   усиливать   интеллект,
уравновешивать эмоции, переиначивать секс, избавлять человека от старости,
от родовых мук, а нельзя потому, что ранее этого никогда не делали, а  то,
чего никогда не делали, уже именно поэтому  плохо.  Гуманиста  приводит  в
ужас необходимость излагать причины современного  состояния  человеческого
духа и тела в соответствии с данными науки - как произвольную длинную цепь
лотерейных выигрышей и проигрышей, многовековых  конвульсий  эволюционного
процесса, которым вертели во все стороны различные землетрясения,  великие
оледенения, взрывы звезд, смена магнитных полюсов  и  прочие  бесчисленные
происшествия. Все, что эволюция по  воле  жребия  нагромоздила  сначала  у
животных, а затем у антропоидов, что свалили в одну кучу отбор и селекция,
что изо дня в день  закреплялось  в  генах  подобно  случайной  комбинации
костей, брошенных на игорный стол, нас понуждают признать неприкосновенной
святыней, нерушимой во веки веков, даже толком не объясняя  почему.  Можно
подумать, что для культуры оскорбителен наш вывод о  ее  работе,  заведомо
почтенной, об этом самом большом, самом трудном, самом невероятном и самом
лживом из всех обманов, которыми обзавелся homo  sapiens,  за  которые  он
ухватился, вытолкнутый на простор разумного существования из сомнительного
притона, где продолжается мошенничество генов,  где  эволюционный  процесс
закрепляет в хромосомах  свою  шулерскую  манеру  передергивать  карты;  и
впрямь, эта игра - всего лишь гнусное  жульничество,  которое  никогда  не
стремилось к какому-либо высшему  благу  или  цели,  ведь  в  этом  логове
главное - выжить _сегодня_, и никому нет дела до того, что станет _завтра_
с  существом,  которому  удалось   выжить   лишь   в   силу   компромисса,
беспринципности - иными словами, позорно и унизительно.  И  поскольку  все
происходит совсем не  так,  как  воображает  себе  трясущийся,  от  страха
гуманист, этот тупица, этот неуч,  который  без  всяких  на  то  оснований
называет  себя  рационалистом,  культура   будет   размыта,   раздроблена,
разобрана  и  исправлена  согласно  тем  переменам,  которым  подвергнется
человек. Там, где жизнь зависит от  жульничества  генов,  от  компромиссов
адаптации, там нет никакой тайны, а есть лишь тяжкое похмелье одураченных,
изжога, доставшаяся еще от предка - обезьяны; это - восхождение на небо по
воображаемой лестнице, с которой  в  конце  концов  всегда  падаешь  вниз,
схваченный за пятки биологией, и не  важно,  будешь  ты  приделывать  себе
птичьи перья или божественный нимб,  придумывать  непорочное  зачатие  или
опираться на честно проявленный героизм. Итак, все  необходимое  останется
нетронутым,  исчезнет  лишь,  постепенно   отмирая,   строительный   мусор
предрассудков, толкований, уверток, втирания  очков  -  словом,  всей  той
казуистики, за которую испокон веков  цеплялось  несчастное  человечество,
чтобы приукрасить свое опостылевшее состояние. Из облаков  информационного
взрыва в грядущем  веке  явится  Homo  Optimisans  Se  Ipse,  Autocreator,
Самосозидатель, который посмеется над нашими Кассандрами (если только  ему
будет  чем  смеяться).  Мы  должны  приветствовать  эту  возможность,   мы
безусловно должны признать ее  счастливым  стечением  космическо-планетных
обстоятельств, а не биться в истерике от ужаса перед силой, которая сведет
нас с эшафота, чтобы разбить оковы, которые носит каждый из  нас,  ожидая,
когда иссякнет наконец источник наших физических сил, когда нас  настигнет
агония самоудушения. И даже если весь мир по-прежнему будет ратовать за то
положение, которым эволюция заклеймила нас  -  страшнее,  чем  мы  клеймим
последнего преступника, -  я  никогда  с  этим  не  соглашусь  и  даже  со
смертного   ложа   буду   хрипеть:   "Долой   эволюцию,   да   здравствует
самосозидание!"
   Пространное изложение, цитатой из которого  мы  завершаем  наш  разбор,
крайне поучительно. А поучительно оно прежде всего  тем,  что  лишний  раз
доказывает: в мире нет явного для одних людей воплощения зол и  несчастий,
которого  другие  в  то  же  время  не  могли  бы  считать  олицетворенной
благодатью и превозносить до небес. Как полагает рецензент,  техноэволюцию
нельзя  считать  панацеей  от  всех  бед  хотя  бы  потому,  что  критерии
оптимизации  слишком  сложно  связаны  между  собой,  чтобы   считать   их
универсальным  средством  (то  есть  заведомо   безупречным   практическим
кодексом  благих  деяний).  Во  всяком  случае,  мы  рекомендуем  вниманию
читателей книгу "Культура как ошибка", ибо она является еще одной типичной
для нашего  времени  попыткой  распознать  будущее  -  все  еще  туманное,
несмотря на совместные усилия футурологов и подобных Клопперу мыслителей.



    Станислав Лем.
    Темнота и плесень

   -----------------------------------------------------------------------
   Stanislaw Lem. Ciemnosc i plesn (1959). Пер. с польск. - Т.Монюкова.
   "Собрание сочинений", т.3. М., "Текст", 1993.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 11 April 2001
   -----------------------------------------------------------------------



   1

   - Это уже последняя? - спросил мужчина в дождевике.
   Носком ботинка он сталкивал с насыпи комья земли вниз, на дно  воронки,
где гудело ацетиленовое пламя и виднелись согнувшиеся фигуры  с  огромными
бесформенными головами. Ноттинсен отвернулся, чтобы  вытереть  слезившиеся
глаза.
   -  Черт  возьми,  куда-то  запропастились  мои  темные  очки.  Надеюсь,
последняя? Я еле на ногах держусь. А вы?
   Мужчина в лоснящемся плаще, по  которому  стекали  мелкие  капли  воды,
спрятал руки в карманы.
   - Я привык. Не смотрите, - добавил он,  заметив,  что  Ноттинсен  опять
поглядывает в глубь воронки. Земля дымилась и шипела от пламени горелок.
   - Если бы хоть уверенность была, - проворчал Ноттинсен. Он  щурился.  -
Если здесь происходит такое, то представляете себе, что там  творилось,  -
он  кивнул  в  сторону  шоссе,  где  над  развороченными  краями   кратера
поднимались тоненькие струйки  пара,  голубоватые  от  вспышек  невидимого
пламени.
   - Его наверняка  уже  не  было  тогда  в  живых,  -  сказал  мужчина  в
дождевике. Он вывернул наизнанку оба кармана  и  вытряхнул  из  них  воду.
Дождь моросил не переставая.
   - Он даже не успел испугаться и ничего не чувствовал.
   - Испугаться? - переспросил Ноттинсен. Он хотел взглянуть на  небо,  но
сейчас же спрятал голову в воротник. - Он?! Тогда вы  его  не  знали.  Ну,
конечно, вы его не знали,  -  сообразил  он.  -  Работа  над  изобретением
продолжалась четыре года, и в течение четырех лет это  могло  произойти  с
ним каждую секунду.
   - Так почему же ему разрешили над этим работать?  -  Мужчина  в  мокром
плаще взглянул исподлобья на Ноттинсена.
   - Не верили, что получится, - мрачно ответил Ноттинсен.
   Синие ослепительные язычки пламени продолжали лизать дно воронки.
   - Неужели? - произнес собеседник. - Я... имею некоторое представление о
здешней стройке. - Он взглянул туда, где в нескольких сотнях метров  слабо
дымился кратер. - Она влетела в копеечку...
   - Тридцать миллионов, - поддакнул Ноттинсен, переступая с ноги на ногу.
Ему казалось, что ботинки промокают. - Ну и что же? Ему бы дали триста или
три тысячи, если бы были уверены...
   - Это имело какое-то отношение к атомам, правда? -  спросил  мужчина  в
плаще.
   - Откуда вы знаете?
   - Слышал. И даже видел столб дыма.
   - Взрыв?
   - Кстати, почему строили в таком отдаленном месте?
   - Такова была его воля, - ответил Ноттинсен. -  Поэтому  он  и  работал
один - четыре месяца с  того  момента,  как  ему  удалось...  -  Ноттинсен
взглянул на собеседника и добавил, наклоняясь: - Это  было  бы  пострашнее
атомов. Пострашнее! - повторил он.
   - Что ухе может быть страшнее конца света?
   - Можно сбросить одну атомную  бомбу  и  этим  ограничиться,  -  сказал
Ноттинсен. - Но одна Вистерия... хватило бы одной! И никакая сила не могла
бы ей противостоять. Эй, там! - крикнул он, наклонившись над  воронкой.  -
Не торопитесь! Не отводите пламя! Каждый дюйм надо как следует прокалить!
   - Меня это не касается, - произнес мужчина в плаще. -  Но...  если  она
столь могущественна, чем тут поможет этот слабый огонь?
   - Вам известно, что должно было получиться? - с  расстановкой  произнес
Ноттинсен.
   - Я в этом не разбираюсь. Альдермот сказал, чтобы я помог вам  местными
силами, что это были... что он работал над какими-то атомными  бактериями.
Нечто в этом роде.
   - Атомная  бактерия,  -  Ноттинсен  рассмеялся,  но  тут  же  замолчал.
Откашлялся и произнес: -  Вистерия  Космолитика  -  так  он  это  называл.
Микроорганизм, уничтожающий материю и  получающий  таким  путем  жизненную
энергию.
   - Где он его взял?
   -  Это  производное  управляемых  мутаций.  То  есть  он   исходил   из
существующих   бактерий,   постепенно   подвергая   их   воздействию   все
возрастающих доз радиации, пока не получил Вистерию. Она существует в двух
состояниях - в виде спор безвредна, как мука, ею можно посыпать улицы.  Но
если Вистерия оживает и начинает размножаться - тогда конец.
   - Да, Альдермот говорил мне, - сказал мужчина в плаще.
   - Что?
   - Что бактерии будут  размножаться  и  пожирать  все  -  стены,  людей,
железо.
   - Верно.
   - И что это уже невозможно будет остановить.
   - Да.
   - Но к чему тогда такое оружие?!
   - Вот поэтому его и нельзя было  пока  применять.  Вистер  работал  над
способом остановки этого процесса, над его обратимостью. Понимаете?
   Мужчина  сначала  посмотрел  на  Ноттинсена,  потом   вокруг   -   ряды
концентрических  воронок,  окруженных  земляными  валами,  таяли  вдали  в
сгущающихся сумерках, кое-где над ними еще поднимался пар -  и  ничего  не
ответил.
   - Будем надеяться, что ничего не уцелело,  -  сказал  Ноттинсен.  -  Не
думаю, чтобы  он  решился  на  какой-нибудь  безумный  поступок,  не  имея
уверенности, что сможет опять... - произнес он, не глядя на товарища.
   - Много этого было? - отозвался тот.
   - Спор? Это как сказать. В несгораемом шкафу было шесть пробирок.
   - В его кабинете на третьем этаже? - спросил мужчина.
   - Да, там теперь воронка, в которой поместились бы два дома, - произнес
Ноттинсен и вздрогнул. Посмотрел вниз на мигающее пламя и добавил: - Кроме
воронок надо будет прокалить весь участок, все в радиусе пяти  километров.
Завтра утром приедет Альдермот. Он мне обещал мобилизовать воинские части,
нашим людям одним не справиться.
   - Какие ей нужны условия, чтобы начать? - осведомился мужчина.
   Ноттинсен смотрел на него с минуту, как бы не понимая вопроса.
   - Чтобы активизироваться? Темнота. В несгораемом шкафу горел свет, были
припасены специальные аккумуляторные батареи на случай перебоя в снабжении
электроэнергией - восемнадцать ламп, каждая с отдельной, независимой  друг
от друга цепью.
   - Темнота и больше ничего?
   - Темнота и какая-то плесень. Присутствие этой плесени было необходимо.
Она вырабатывала какие-то биологические катализаторы.  Вистер  не  изложил
этого подробно в своем докладе подкомиссии - все  бумаги  и  материалы  он
хранил внизу в своей комнате.
   - Видно, он не ожидал, - сказал мужчина.
   - А может быть, как раз напротив, - неопределенно буркнул Ноттинсен.
   - Вы думаете, что свет погас? Но  откуда  взялась  плесень?  -  спросил
мужчина.
   - Совсем не так! - Ноттинсен удивленно посмотрел на него. - Это не они.
Это... они размножаются без всякого взрыва.  Спокойно.  Думаю,  он  что-то
делал с этим большим паратреном в подземном помещении - речь  шла  о  том,
чтобы найти способ, позволяющий остановить их развитие  и,  не  зная  его,
быть наготове на случай...
   - Войны?
   - Да.
   - И что он там делал?
   - Неизвестно. Это имело какое-то отношение к антиматерии. Ведь Вистерия
уничтожает материю. Синтез антипротонов  -  образование  силового  поля  -
деление - таков ее жизненный цикл.
   Некоторое время они молча смотрели на работавших внизу людей.
   Огоньки на дне воронки гасли один за другим.  В  серо-голубых  сумерках
люди карабкались вверх, таща за собой гибкие змеи проводов, - огромные,  в
асбестовых масках, по которым стекал дождь.
   - Пошли, - отозвался Ноттинсен. - Ваши люди на шоссе?
   - Да, не беспокойтесь. Никто не пройдет.
   Дождь становился все мельче - порой казалось, что  на  лицах  и  одежде
оседают только мелкие капельки тумана.
   Они шли полем, обходя исковерканные, перекрученные и  обгорелые  стволы
деревьев, валявшиеся в высокой траве.
   -  Даже  сюда  занесло.  -  Мужчина,  шагавший  рядом  с   Ноттинсеном,
оглянулся. Однако все было покрыто серым, сгущающимся туманом.
   - Завтра в это время все будет кончено, - сказал Ноттинсен.
   Они подходили к шоссе.
   - А... ветер не мог разнести это дальше?
   Ноттинсен взглянул на него.
   - Не думаю. Вероятнее всего, само давление, образовавшееся при  взрыве,
обратило их в прах. Ведь то, что здесь лежит, - он взглянул на поле, - это
останки деревьев, а они росли  в  трехстах  метрах  от  здания.  От  стен,
аппаратуры, даже от фундамента ничего не осталось. Ни пылинки. Мы ведь все
просеивали сквозь сетки, вы были при этом.
   - Да, - подтвердил мужчина в плаще, не глядя на собеседника.
   - Вот видите. То, что мы делаем, - это на всякий  случай,  чтобы  иметь
полную уверенность.
   - Вот это было бы оружие, верно? Как оно называлось? Как вы говорили?
   - Вистерия Космолитика. - Ноттинсен тщетно  пытался  поднять  размокший
воротник дождевика. Ему становилось все холоднее. - Но  в  управлении  оно
значилось под шифром - они там любят шифры - "Темнота и плесень".



   2

   В комнате было холодно. По стеклам стекали капли дождя.  Гвоздь  выпал,
одеяло с одной стороны провисло, и потому была видна часть грязной  дороги
за садом и пузыри на лужах. Который час?  Он  определил  время  по  серому
небу, теням в углах  комнаты  и  тяжести  в  груди.  Потом  долго  кашлял.
Прислушался, как трещат суставы, когда он натягивал брюки.  Разогрел  чай,
отыскав чайник и пакетик с заваркой под грудой бумаг на письменном  столе.
Ложечка валялась на полу у окна. Он шумно  прихлебывал  горячую  жидкость,
терпкую и бледную. Разыскивая сахар, он обнаружил среди книг кисточку  для
бритья со следами засохшего мыла, запропастившуюся три дня назад. А может,
четыре? Он исследовал большим пальцем подбородок - щетина еще кололась.
   Кипа газет, книг и белья  угрожающе  накренилась  и  наконец  с  мягким
шелестом обрушилась за стол и исчезла, подняв  облачко  пыли,  от  которой
защекотало в носу. Он чихал медленно, с передышками, и  все  его  существо
наполнялось какой-то живительной силой. Когда он последний  раз  отодвигал
стол? До чего же нудная работа. Может, лучше пройтись? Идет дождь.
   Он поплелся к письменному столу, ухватился за  край  у  самой  стены  и
потянул.
   Стол дрогнул, заклубилась пыль.
   Он толкал его изо всех сил, тревожась лишь о своем сердце. "Если даст о
себе знать, перестану, - решил он. - Не должно". Все, что упало  за  стол,
вдруг потеряло для него интерес, важна была только проверка своих сил.  "А
я еще довольно крепок", - думал он с удовлетворением,  видя,  как  ширится
темная щель между столом и стеной. Торчавший там предмет скользнул вниз и,
звякнув, скатился на пол.
   Может, это вторая ложка, нет, скорее гребешок, с интересом подумал  он.
Только гребешок не издал бы такого металлического звука.  Может,  сахарные
щипцы?
   Между потрескавшейся штукатуркой и черной стенкой  стола  зияло  темное
пространство шириной с ладонь. По опыту он знал, что теперь начнется самое
трудное, так как ножка стола непременно застрянет в широкой щели пола. Так
и есть - попала. Некоторое время он возился с неподатливым грузом.
   Топором, топором эту дохлятину, подумал он с наслаждением, ощущая,  как
в груди закипает бодрящее гневное чувство. Он дергал стол,  хоть  и  знал,
что это бесполезно. Стол следует наклонить и, раскачав, стронуть с  места,
так как ножка со стороны стены  короче  и  выскакивает.  Лучше,  чтобы  не
выскочила, предостерегал рассудок, потом придется  подкладывать  книги,  в
поте лица выпрямлять гвозди, молотком вколачивать ножку в  гнездо.  Но  он
слишком ненавидел  эту  упрямую  махину,  которую  столько  лет  напихивал
бумагами.
   - Скотина!  -  простонал  он,  теряя  власть  над  собой,  -  взмокший,
преследуемый запахом пыли  и  пота,  напрягся  и  снова  стал  возиться  с
неповоротливым грузом, как обычно обольщаясь  пленительной  надеждой,  что
овладевшая им ярость сама по  себе  поднимет  и  сдвинет  эту  почерневшую
рухлядь без особых усилий с его стороны.
   Ножка выскочила из щели и придавила пальцы. К злобе  примешалась  жажда
мести. Подавив крик боли, он уперся спиной в стену и  толкал  теперь  стол
коленями  и  руками.  Черная  брешь  росла,  в  нее  можно  было  бы   уже
протиснуться, но человек в исступлении все продолжал толкать;  первый  луч
света  озарил  свалку,  открывшуюся  за  столом,  который  остановился   с
предсмертным скрипом.
   Человек опустился на груду книг - он и не заметил,  как  они  во  время
возни очутилась на полу.  Он  посидел  с  минуту,  чувствуя,  как  на  лбу
высыхает пот. Что надо было вспомнить - ах да, сердце не  отозвалось.  Это
хорошо.
   Был виден только вход в эту образовывавшуюся в густом мраке  за  столом
пещеру, и перед ним валялись мягкие, легкие как пух "летающие кошки".  Так
он называл серые космы и клубки пропыленной  паутины,  скапливавшиеся  под
старыми шкафами, в недрах диванов, проплесневевшие,  замшелые  и  насквозь
пропыленные.
   Человек не торопился исследовать содержимое отвоеванного закоулка.  Что
там может быть?  Он  испытывал  удовольствие,  хоть  и  не  помнил,  зачем
отодвигал стол. Грязное белье и газеты лежали  теперь  посреди  комнаты  -
вероятно, он машинально отшвырнул их туда пивком,  когда  отодвигал  стол.
Человек стал на четвереньки и осторожно сунул голову в полумрак.  Этим  он
окончательно заслонил свет, и ничего не смог разглядеть. В ноздри набилась
пыль. Он снова расчихался, но уже со злостью.
   Человек отступил назад, долго сморкался и решил отодвинуть стол дальше,
еще дальше - так далеко он его никогда не  отодвигал.  Он  ощупал  заднюю,
угрожающе  потрескивавшую  стенку,  примерился,   приналег,   в   стол   с
неожиданной легкостью выехал почти на середину комнаты,  опрокинув  ночной
столик. Чайник упал. Человек гул его ногой.
   Потом он вернулся к обнаруженному кладу. От малейшего движения  с  едва
заметных плиток  паркета,  заваленных  какими-то  предметами,  поднимались
облака пыли. Человек  принес  лампу,  поставил  ее  рядом  на  умывальник,
включил и обернулся. Стена за  столом  сплошь  заросла  бахромой  паутины,
местами толстой, как веревка. Из пожелтевшей  газеты  он  скрутил  жгут  и
принялся сгребать им все, что попадалось под руку, в  одну  кучу.  Работал
он, низко наклонившись, стараясь не дышать, в облаках пыли - нашел  кольцо
от занавески, крюк, обрывок ремня,  пряжку,  скомканный,  но  чистый  лист
почтовой  бумаги,  пустую  спичечную  коробку,  начатую  палочку  сургуча.
Остался  только  угол  у  самой   стены   между   плинтусами,   заваленный
заплесневевшим мусором и как бы поросший сероватыми волосками. Опасливо он
ткнул туда носком  туфли  и  насмерть  перепугался.  Большой  палец  ноги,
торчавший из дырявой туфли, наткнулся на  что-то  маленькое,  упругое.  Он
стал искать, но ничего не нашел.
   Померещилось, подумал он.
   Человек пододвинул к столу стул - не трехногий, тот он  предпочитал  не
трогать, а другой, на котором стояла миска, - миску он столкнул, и  она  с
грохотом покатилась по полу, он улыбнулся сел и стал изучать найденные  за
столом вещи.


   Он осторожно сдул серый покров пыли. Латунное  кольцо  заблестело,  как
золотое, попробовал надеть его на  палец  -  оказалось  велико.  Ржавый  и
погнутый крюк с приставшим к острию комком  извести  он  поднес  к  самому
носу. Крюк этот, судя по всему, изведал  немало  невзгод  на  своем  веку:
загнутый конец был сплющен - кто-то, видно, сорвал на нем свою злость,  от
ударов осталась бахрома заусениц, уже изъеденная ржавчиной, и  теперь  она
рассыпалась  в  прах  от  прикосновения.  Затупившееся  острие,  вероятно,
наткнулось на что-то твердое в  стене  -  вырванное  с  корнем  из  своего
гнезда, оно напоминало зуб. Человек озабоченно потрогал одиноко  торчавший
из десны обломок зуба, как бы выражая этим жестом свое сочувствие крюку.
   Остальные находки он бросил в ящик и повернул абажур лампы.
   Перегнувшись через стол, он смотрел вниз на пол - в желтом свете  лампы
чернела стена, заросшая отвратительной  косматой  плесенью,  а  от  стола,
поблескивая, тянулись сонно колыхавшиеся разорванные  паутинки.  Посредине
адресом и маркой вверх валялся на паркете запыленный старый конверт, а под
ним, приподымая край, лежало что-то совсем маленькое, величиной с орех.
   Он подумал: мышь - и к горлу подступил спазм отвращения. Затаив дыхание
и не глядя, он подтянул  к  себе  тяжелое  бронзовое  пресс-папье.  Сердце
замерло  от  ожидания  и  страха,  что  не  успеет,  что  сию  же   минуту
отвратительный зверек серой  стрелкой  метается  из-под  конверта.  Однако
ничего не произошло  -  конверт  со  слегка  приподнятым  краем  продолжал
спокойно лежать, освещенный лампой, и только паутинки мерно  дрожали,  как
живые. Он наклонился еще ниже и,  уже  лежа  на  столе,  с  силой  швырнул
пресс-папье, которое мягко шлепнуло по конверту, как бы прижимая  к  земле
что-то упругое, подскочило и в облаке серой пыли глухо стукнуло об пол.
   Тогда в каком-то порыве отвращения и отчаяния, не помня  себя,  человек
принялся исступленно бросать на конверт все, что было под  рукой:  толстые
тома немецкой истории, словари,  обитую  серебряной  жестью  шкатулку  для
табака; он бросал, пока до самых сонно колыхавшихся паутинок не  поднялась
беспорядочная куча, в недрах которой - он  каким-то  непостижимым  образом
улавливал это по стуку падавших  предметов  -  ему  упрямо  сопротивлялось
нечто живое, упругое.
   В припадке страха (он  инстинктивно  чувствовал,  что,  если  не  убьет
_этого_, - придет возмездие), кряхтя от напряжения,  он  приволок  широкий
литой колосник и, раскидав  ногой  кучу  книг,  с  нечеловеческим  усилием
метнул его в приподнятый краешек письма.
   Что-то как бы нехотя скользнуло по его ногам, он опять почувствовал  то
же, что и прежде - живое, теплое прикосновение, - и с  паническим  воплем,
который, казалось, разрывал горло, опрометью бросился к дверям. В передней
было гораздо светлее,  чем  в  комнате.  Человек  судорожно  ухватился  за
дверную ручку, стараясь  побороть  приступ  головокружения.  Потом  окинул
взглядом приоткрытую дверь. Он  собирался  с  силами,  чтобы  вернуться  в
комнату, и тут появилась черная точка.
   Человек ничего не заметил, пока не наступил на  нее.  Она  была  меньше
булавочной головки, походила на зернышко, пылинку  или  крошечный  кусочек
сажи, который ленивое дуновение ветерка несло над  самым  полом.  Нога  не
коснулась пола, она скользнула, вернее, проехала, словно  он  наступил  на
невидимый упругий мячик, тут же отскочивший в сторону.  Теряя  равновесие,
человек в каком-то отчаянном танце  рухнул  на  дверь  в  больно  ударился
локтем. Всхлипывая от досады, он медленно встал с пола.
   -  Ничего,  дорогой,  ничего,  -  бормотал  он,  поднимаясь  с   колен.
Посапывая, попробовал пошевелить ногой - цела. Теперь он стоял у порога  и
в отчаянии лихорадочно оглядывался по сторонам. Вдруг над  самым  полом  в
проеме приоткрытой двери в сад, откуда слышался монотонный шум  дождя,  он
заметил черную точку. Она слегка подрагивала в углу, между порогом входной
двери и щелью в половицах, постепенно замирая. Он склонялся  над  нею  все
ниже, пока не согнулся почти вдвое, и все смотрел на черную точку, которая
вблизи показалась ему продолговатой.
   Это паучок, с такими тоненькими ножками, я их  просто  не  вижу,  решил
человек. Мысль о нитевидных ногах этого существа наполнила его отвращением
и робостью. Он вытащил из кармана платок и замер. Затем накрыл им  ладонь,
чтобы поймать паучка, и нерешительно отвел  руку  назад.  Наконец  опустил
край свободно свисавшего платка и поднес его к черному паучку.
   Испугается и убежит, подумал он, и все будет в порядке.
   Черная точка не убегала. Кончик платка не дотронулся до нее, а согнулся
над  нею  на  расстоянии  толщины   пальца,   точно   встретил   невидимое
препятствие. Человек бессильно ударял по воздуху платком, который мялся  и
закручивался.  Наконец,  расхрабрившись  (у  него   захватывало   дух   от
собственной предприимчивости), достал из кармана ключ и  ткнул  им  черную
точку.
   Рука почувствовала опять это упругое сопротивление, ключ  завертелся  в
пальцах, а черная точка взвилась в воздух и нервно заплясала у самого  его
лица, постепенно снижаясь, пока снова не замерла в углу  между  порогом  и
полом. Он и испугаться как следует не успел, так быстро все произошло.
   Медленно щурясь, как подле разбрызгивающей жир сковородки,  на  которой
поджаривается грудинка, человек накрыл черную точку  развернутым  платком.
Ткань легко опустилась и вздулась, словно под ней лежал  мяч  для  игры  в
пинг-понг. Он осторожно собрал уголки платка, свел их вместе  и  связал  -
круглый предмет был пойман.  Человек  дотронулся  до  него  сперва  концом
ключа, потом пальцем.
   Шарик был упругим по природе, при нажиме пружинил, но  чем  сильнее  на
него давили, тем большее сопротивление он оказывал. Шарик  был  легок,  по
крайней мере человек не почувствовал, что платок сделался тяжелее. Человек
выпрямился и, опираясь свободной рукой о  стену,  заковылял  на  онемевших
ногах в комнату.
   Сердце его учащенно билось, когда он клал узелок под лампу на очищенную
от хлама крышку стола. Он зажег свет, поискал  очки,  потом,  поразмыслив,
решил не щадить сил и уже во втором по счету ящике нашел лупу -  величиной
с блюдце, в вороненой  оправе  с  деревянной  ручкой.  Он  подтащил  стул,
отшвырнув с дороги беспорядочно  разбросанные  раскрытые  книги,  и  начал
осторожно развязывать узелок. Он еще раз прервал свое занятие, встал  и  в
хламе у окна разыскал стеклянный треснутый  колпак  для  сыра,  накрыл  им
платок, оставив снаружи только уголки, и принялся тянуть за них,  пока  он
не развернулся, весь в пятнах и затеках.
   Человек ничего не видел. Он все ниже  склонял  голову  и  вздрогнул  от
неожиданности, прикоснувшись носом к холодному стеклу колпака.
   Черную точку удалось разглядеть лишь  через  лупу  -  она  походила  на
маленькое пшеничное зернышко. На одном конце его виднелась  более  светлая
сероватая выпуклость, а на другом - два зеленых пятнышка, едва  различимые
даже с помощью лупы. А может быть, свет,  преломившись  в  толстом  стекле
колпака, придавал им этот оттенок? Осторожно  дергая  за  уголки,  человек
вытащил платок. Это продолжалось с минуту. Тогда  у  него  родилась  новая
идея. Он передвинул колпак к самому краю стола и  в  щель,  образовавшуюся
между  стеклом  и  деревом,  ввел  внутрь  на  длинной  проволоке  заранее
приготовленную спичку, которой он в последний момент чиркнул о коробок.
   Сначала казалось, что спичка погаснет,  затем,  когда  она  разгорелась
ярче, он не смог переместить ее в нужном направлении,  но  наконец  и  это
удалось. Желтоватый язычок пламени приблизился к черной точке, висевшей на
высоте двух сантиметров над поверхностью стола, и вдруг тревожно  замигал.
Человек  подвинул  спичку  чуть  дальше  -  и  пламя   охватило   какой-то
шарообразный предмет. Спичка  горела  еще  с  минуту  и,  уронив  искорку,
погасла, только уголек мерцал еще "мгновение.
   Человек вздохнул,  опять  отодвинул  колпак  под  абажур  и  долго,  не
двигаясь, всматривался в черную  точку,  которая  едва  шевелилась  внутри
колпака.
   - Невидимый шарик, - пробормотал он, - невидимый шарик.
   Человек был почти счастлив, даже не подозревая об этом.  Следующий  час
ушел  на  то,  чтобы  поместить  под  колпак  чайное  блюдце,  наполненное
чернилами. Целая система палочек и проволочек понадобилась для того, чтобы
переместить  исследуемый  предмет  к  блюдцу.  Поверхность  чернил  слегка
прогнулась в одном месте, там, где с нею должна была соприкасаться  нижняя
часть шарика. Больше ничего не случилось. Попытка окрасить шарик чернилами
не удалась.
   В полдень его стало одолевать смутное чувство голода - он доел  овсянку
и  остатки  раскрошившегося  кекса  из  полотняного  мешочка,  выпил  чаю.
Вернувшись к столу, он не сразу нашел  черную  точку  и  вдруг  испугался.
Забыв об осторожности, он поднял колпак и, как  слепой,  широко  расставив
руки, стал лихорадочно ощупывать стол.
   Шарик сразу же прильнул к руке. Он сжал пальцы  и  сел,  преисполненный
благодарности, умиротворенный, что-то тихонько  мурлыча.  Невидимый  шарик
согревал его руку. Человек чувствовал исходящее от него тепло и все смелее
играл этим невесомым предметом, перекатывая  его  с  руки  на  руку,  пока
взгляд ни привлекло что-то блестящее в пыли у печки, среди  сора,  который
высыпался из опрокинутого мусорного ведра.  Это  была  смятая  станиолевая
обертка от шоколада. Он сейчас же принялся заворачивать в нее свой  шарик.
Это оказалось вопреки ожиданию совсем легким делом. Он  оставил  только  с
противоположных концов два отверстия, проделанные булавкой,  чтобы,  глядя
на свет, можно было убедиться, что маленький  черный  узник  находится  на
месте.
   Когда наконец ему пришлось выйти  из  дому,  чтобы  купить  чего-нибудь
съестного, он накрыл шарик стеклянным колпаком, прижал  его  и  для  пущей
важности со всех сторон обложил книгами.
   Для него настали прекрасные времена. Иногда  он  проделывал  с  шариком
какие-нибудь  эксперименты,  однако  чаще  лежал  в  постели,  перечитывая
любимые места в старых книгах. Свернувшись под одеялом, чтобы было теплее,
он вытаскивал  руку  только  для  того,  чтобы  перевернуть  страницу,  и,
поглощенный подробным описанием смерти товарищей Амундсена  во  льдах  или
мрачней исповедью Нобиле о случаях людоедства после катастрофы,  постигшей
его полярную экспедицию, он порой обращал взор на  мирно  блестевший  под"
стеклом шарик, который незначительно менял положение, спокойно перемещаясь
от одной стенки колпака к другой, словно подталкиваемый какой-то невидимой
силой.
   Ходить за покупками и готовить обед не  хотелось,  поэтому  он  уплетал
кексы, а если было немного дров,  пек  в  золе  картошку.  По  вечерам  он
погружал шарик в веду или пытался кольнуть его чем-нибудь острым,  затупил
о него бритву, но не получил никаких результатов - и это  продолжалось  до
тех пор, пока он не начал терять покой. Человек задумал нечто грандиозное:
хотелось притащить из  подвала  старые  тиски  и  сжать  в  них  шарик  до
маленькой точки в центре, но это было связано с таким  беспокойством  (бог
знает, сколько времени придется  рыться  в  старых  железках  и  хламе,  и
вдобавок он сомневался, поднимет ли тиски, которые три  года  назад  отнес
вниз); таким образом, эта мысль так и осталась неосуществленной.
   Однажды он долго нагревал шарик на огне,  но  добился  лишь  тоге,  что
прожег дно еще совсем новой кастрюльки. Станиоль потемнел и истлел, но сам
шарик нисколько не  пострадал.  Человек  уже  начинал  терять  терпение  и
подумывал о сильнодействующих средствах, все более убеждаясь  в  том,  что
шарик невозможно уничтожить. Эта стойкость доставляла ему удовольствие, но
однажды он обнаружил то, что,  собственно,  должен  был  заметить  гораздо
раньше.
   Станиолевая  обертка  (новая,  ибо  прежняя  от  разных   экспериментов
разлезлась в клочья) лопнула сразу в  нескольких  местах,  и  в  просветах
показалось содержимое. Шарик рос! Человек задрожал, когда наконец  осознал
это; поместив его без обертки под лупу, он долго исследовал  шарик  сквозь
двойное  стекло,  которое  выкопал  в  нижнем  ящике  стола,   и   наконец
удостоверился, что не ошибся.
   Шарик не только рос, но и менял форму. Он уже не был совсем  круглый  -
выпятились как бы два полюса, а черная точка вытянулась так, что  ее  было
видно даже невооруженным глазом. За шероховатой головкой  у  двух  зеленых
пятнышек  появилась  слабо  поблескивавшая  черточка,   которая   медленно
вращалась, и это было труднее уловить, чем движение часовой стрелки, но по
прошествии ночи у него не осталось в этом  ни  малейшего  сомнения.  Шарик
вытянулся, как яйцо с двумя одинаково утолщенными концами. Черная точка  в
центре заметно набрякла.
   На следующую ночь его разбудил короткий, но громкий звук, как будто  на
морозе лопнуло толстое стекло. Еще звенело в ушах, когда  он  выскочил  из
постели и босиком побежал к столу. Ослепленный,  он  стоял,  закрыв  рукой
лицо, и в отчаянии дожидался, когда глаза привыкнут к темноте. Колпак  был
цел. На первый взгляд ничего в нем не  изменилось.  Человек  искал  черную
продолговатую ниточку и не  находил.  Наконец  увидел  ее  и  ужаснулся  -
настолько она укоротилась. С опаской он поднял колпак, и что-то  прижалось
к его ладони. Низко наклонившись, он приблизил лицо к  пустой  поверхности
стола и наконец увидел.
   Их было два - теплые, словно только что вынутые из горячей  воды.  И  в
каждом темнело маленькое  ядрышко,  черная  матовая  точка.  Его  охватило
неизъяснимое  блаженство,  умиление.  Он  дрожал  не  от  холода,   а   от
возбуждения. Положив их на ладонь, теплых, как цыплята, и осторожно, чтобы
не сдуть почти невесомых на пол,  стал  согревать  своим  дыханием.  Потом
завернул каждый в станиоль и спрятал под колпак.  Долго  стоял  над  ними,
тщетно стараясь придумать для них  что-либо  еще,  и  наконец  с  учащенно
бьющимся сердцем вернулся в постель, несколько раздосадованный собственным
бессилием и вместе с тем спокойный и растроганный почти до слез.
   - Крошки мои, - бормотал он, забываясь блаженным и здоровым сном.
   Месяц спустя шарики уже не помещались под стеклянным  колпаком.  А  еще
через месяц он потерял им  счет.  Как  только  черное  зернышко  достигало
обычных размеров, шарик начинал вздуваться  на  полюсах.  Только  раз  ему
удалось подстеречь момент деления, который всегда  наступал  ночью.  Звук,
раздавшийся из-под колпака, оглушил  его  на  несколько  минут,  но  более
поразила вспышка, подобно крошечной молнии озарившая на  мгновение  темную
комнату. Он не понимал, что происходит, но, лежа в кровати,  почувствовал,
как  дрогнул  пол,  и  тут  уразумел,  что  в  крошечных  шариках   таится
неизмеримая мощь. Им овладело чувство, какое возникает перед  подавляющими
своим величием явлениями природы, - словно на мгновение перед ним открылся
зияющий провал водопада  или  затряслась  земля  под  ногами.  С  коротким
звоном, эхо которого еще, казалось, поглощали стены дома, ему на  какую-то
долю секунды открылась и сейчас же исчезла мощь, ни с  чем  не  сравнимая.
Испуг быстро прошел, а утром все это показалось ему кошмарным сновидением.
   На следующую ночь он постарался вести наблюдение в темноте.  И  впервые
тогда заметил, как одновременно с глухим звуком и воздушной волной вспышка
зигзагом разрезала набухшее яйцо и мгновенно  пропала  -  казалось,  ее  и
вовсе не было.
   Человек не помнил даже, был ли в ту зиму снег,  так  редко  он  покидал
дом, разве только затем, чтобы дойти до магазина за  поворотом  дороги.  К
весне комната кишела шариками.  Он  уже  не  пытался,  их  заворачивать  в
станиоль, да и где взять его столько. Они болтались  всюду,  попадали  под
ноги, бесшумно сыпались с книжных полок, где особенно хорошо  были  видны,
когда  залеживались,  припудренные  тонким  слоем  пыли,   которая   мягко
обрисовывала их контуры.
   И вечно что-нибудь приключалось с ними (он выуживал шарики из  овсянки,
из молока, находил в пакете с сахаром, они как невидимки  выкатывались  из
посуды, варились в супе); их обилие начинало подсказывать ему новые идеи и
слегка тревожить.
   Неудержимо разрастающаяся орава мало о нем заботилась.  Его  бросало  в
дрожь при мысли, что какой-нибудь шарик выскочит в сени и дальше,  в  сад,
где его могут найти дети. Тогда человек  установил  перед  порогом  частую
проволочную сетку" а через некоторое время, чтобы выйти на улицу, ему  уже
надо было выполнить целый сложный ритуал - он поочередно  выворачивал  все
карманы, заглядывал за отвороты брюк, для большей уверенности по нескольку
раз отряхивал их, двери открывал и закрывал медленно,  чтобы  сквозняк  не
унес невзначай какой-нибудь шарик. И чем больше их было, тем сложнее  было
с ними управляться.
   Ему докучало по-настоящему только  одно  большое  неудобство  подобного
сожительства, изобилующего переживаниями: их  была  такая  уйма,  что  они
размножались почти непрерывно, и мощный звенящий  звук  раздавался  иногда
пять-шесть раз в течение одного часа. Из-за того, что они  будили  его  по
ночам,  он  стал  отсыпаться  днем,  когда  царила   тишина.   Порой   эта
нарастающая, неуемная плодовитость внушала ему  безотчетную  тревогу,  все
труднее было двигаться,  на  каждом  шагу  из-под  ног  удирали  невидимые
упругие шарики, разбегались во все  стороны.  Он  знал,  что  скоро  будет
бродить в них по колено, словно  в  воде.  Над  тем,  как  они  жили,  чем
питались, он не задумывался.
   Хотя конец зимы выдался холодный, с частыми заморозками и метелями,  он
давно уже не топил печь. Скопление шариков  равномерно  излучало  теплоту.
Давно  в  комнате  не  было  так  уютно,  как  сейчас,  когда  по  следам,
оставленным в пыли, можно было догадаться, как забавно они подпрыгивали  и
катались, словно ими только что играли котята.
   Чем больше было шариков, тем легче узнавались их  повадки.  Можно  было
заключить, что они не любят  друг  друга,  во  всяком  случае,  не  терпят
слишком близкого соседства с себе подобными: всегда между двумя ближайшими
шариками оставалась тоненькая воздушная  прослойка,  которую  нельзя  было
уничтожить даже значительными усилиями. Особенно это  бросалось  в  глаза,
когда обернутые станиолем шарики он подносил один к другому.  Со  временем
он стал убирать лишние шарики - сваливал их в жестяную ванночку,  где  под
слоем пыли они лежали, как куча крупнозернистой лягушечьей икры, время  от
времени сотрясаемые изнутри, когда какое-нибудь прозрачное  яйцо  делилось
на два новых.
   Надо признаться, что иногда им овладевали самые  удивительные  прихоти.
Например, он долго боролся с собой - так ему хотелось проглотить одного из
своих подопечных. Кончилось тем, что он решил взять  его  в  рот.  Человек
осторожно поворачивал  шарик  языком,  чувствуя  небом  и  деснами  мягкую
упругость его боков, излучающих слабое тепло.
   На другой день после этого случая он заметил на языке  кровоподтек.  Но
не связал эти два  факта.  Все  чаще  случалось,  что  шарики  попадали  в
постель, и он не мог взять  в  толк,  почему  наволочки  и  пододеяльники,
прекрасно до этого ему служившие, расползались, словно  вдруг  истлели.  В
конце концов от простыни остались одни  клочья  -  дыр  было  больше,  чем
полотна, а он все еще ничего не понимал.
   Однажды ночью он проснулся от жгучей боли  в  ноге.  Включив  свет,  он
увидел на коже несколько красных пятен. Потом обнаружил,  что  их  гораздо
больше, - они напоминали ожог. Невидимые шарики прыгали по  всей  постели,
когда он снова лег.  Эта  картина  возбудила  его  подозрительность  -  их
ядрышки мельтешили, как блошки.
   -  Черт  возьми,  неужели  вы  отца  родного  кусаете?!  -  шепнул   он
укоризненно и оглядел комнату.
   Матово поблескивали разбросанные повсюду  шарики;  они  покрывали  весь
стол, лежали на полу, на полках, в кастрюлях и горшках,  даже  в  чашке  с
остатками чая что-то подозрительно мерцало. Мгновенно заколотилось  сердце
от  непостижимого   страха.   Дрожащими   руками   он   отряхнул   одеяло,
пододеяльник, потряс, высоко подняв, подушку, сбросил все шарики  на  пол,
еще раз озабоченно осмотрел красноватые припухлости на икрах, закутался  в
одеяло и погасил свет.
   Комната то и дело оглашалась звуком,  похожим  на  металлический  голос
фанфар,  прерываемый  внезапным  ударом,  -  будто  захлопывалась   крышка
сундука.
   "Не может быть! Не может быть!" - подумал он.
   - Выброшу вас. Выгоню всех до единого вон на улицу, - заявил  он  вдруг
шепотом; слова застревали в пересохшем горле. Безмерная обида давила  его,
выжимала из глаз слезы.
   - Неблагодарные скоты! - шептал  он,  прислонившись  к  стене,  и  так,
полусидя, полулежа, заснул.
   Утром человек проснулся совершенно разбитый, с ощущением, что произошло
несчастье, катастрофа. В отчаянии он искал мутными глазами следы вчерашних
ожогов, напрягал память, потом вдруг очнулся, вылез из кровати и, поставив
лампу на стул, приступил к тщательному исследованию пола.
   Сомнений не было, на нем отчетливо виднелись следы как от укусов, точно
кто-то обрызгал доски невидимой кислотой. Такие же следы, хоть и в меньшем
количестве, оказались на письменном столе. Особенно пострадали кипы старых
газет и журналов - почти все верхние листы были продырявлены  как  решето.
Эмалированные кастрюли также покрылись изнутри эрозией. Он долго смотрел в
оцепенении на комнату, потом принялся собирать шарики. Ведрами носил их  в
ванну, она наполнилась выше краев, а комната  по-прежнему  была  заполнена
ими. Они перекатывались у стен, он чувствовал их  тревожное  тепло,  когда
они касались его ног. Шарики были повсюду - матовые груды  на  полках,  на
столе, в банках, по углам - целые горы.
   Он возился, напуганный и сбитый с толку, целый  день  сметал  шарики  с
места на место, наконец  заполнил  ими  частично  старый  пустой  комод  и
вздохнул с облегчением. Ночью канонада гремела громче обычного. Деревянный
ящик комода превратился в огромный резонатор, изрыгающий глухой чудовищный
гул, как будто невидимые узники били изнутри колоколами в  его  стены.  На
другой день шарики стали уже пересыпаться через предохранительную сетку  у
двери. Он перенес матрац, одеяло и  подушку  на  письменный  стол,  и  там
устроил себе постель. Уселся на нее,  поджав  ноги.  Надо  было  сразу  же
принести тиски, мелькнула у него мысль, а теперь что? Выбросить их ночью в
реку?
   Решил, что так будет лучше всего, однако произнести  вслух  эту  угрозу
побоялся. Никто другой их не получит, а себе он оставит несколько  штук  -
не больше. Несмотря ни на что, он был к  ним  привязан,  только  теперь  к
привязанности примешивался страх. Он утопит их... как котят!
   Подумал о  тачке  (иначе  не  управишься  с  переноской),  но  едва  он
попытался сдвинуть ее с места, как тачка застряла  в  старом  котловане  у
стены. Ни с  чем  поплелся  домой.  Он  был  слаб,  очень  слаб.  Пришлось
отложить. Он решил побольше есть.
   Ночь была ужасной. Утомленный, он, несмотря ни на что, уснул. Первый же
металлический звук разбудил его, он приподнялся в темноте, а  вся  комната
озарялась короткими зигзагами, вспышки вырывали из тьмы то часть стены, то
запыленную полку, то вытертый коврик у кровати, отражались в подрагивающей
стеклянной посуде. Вдруг тусклое мерцание пробилось сквозь пододеяльник  -
значит, и там  спряталась  какая-то  хитрая  бестия!  Он  вытряхнул  ее  с
отвращением.
   Это  кошмарное  размножение  напоминало  пейзаж,  озаряемый   вспышками
молний, с той только разницей, что вместо раскатов грома  после  маленькой
вспышки слышался звон, от  которого  подрагивали  стекла.  Человек  уснул,
прислонившись к стене. На рассвете он снова проснулся и слабо вскрикнул  -
волна голубых брызг освещала комнату, заливала  ее;  бесчисленные  зигзаги
уже почти достигали поверхности стола, который вдруг,  сильно  качнувшись,
отодвинулся от стены, - делясь, невидимый шарик оттолкнул  его.  От  этого
толчка - он осознал его неумолимую силу - человека бросило в холодный пот.
Он смотрел на комнату  вытаращенными  глазами,  бормоча  что-то,  и  опять
забылся, окончательно обессилев.
   Проснувшись утром, человек почувствовал себя скверно, так скверно,  что
едва спустился на пол, чтобы выпить остатки холодного  горького  чая.  Его
затрясло, когда он погрузился до пояса в мягкую невидимую массу, - шариков
было так много, что он едва мог передвигаться и с огромным  трудом  добрел
до стола. Комната наполнилась тяжелым, нагретым воздухом,  будто  топилась
невидимая печь. С ним произошло нечто странное: он скользнул на пол, но не
упал - поддержала эластичная упругая масса, и ее  прикосновение  заполнило
его невыразимой тревогой, такое оно было нежное, мягкое, в  голову  пришла
страшная мысль - не  проглотил  ли  он  шарик  вместе  с  овсянкой,  самый
мельчайший, и нынешней ночью во внутренностях...
   Хотелось убежать. Выйти. Выйти! Не мог отворить дверь. Она приоткрылась
на несколько сантиметров, потом эластичная масса, упруго подавшись вперед,
задержала ее и не пустила дальше. Он боялся дергать  дверь  и  чувствовал,
что у него начинает кружиться голова. Надо выбить стекло, подумал  он,  но
сколько потом возьмет стекольщик?
   Дрожа, проложил себе дорогу к письменному столу,  влез  на  него,  тупо
глядя на  комнату,  -  шарики  серым  зернистым  туманом,  еле  различимым
безмолвным облаком окружали его со всех сторон. Он был голоден, но  слезть
не решался. Несколько раз неуверенно, глухо вскрикнул с закрытыми глазами:
   - На помощь! На помощь!
   Человек уснул, когда начало смеркаться. В сгустившемся сумраке  комната
ожила от вспышек и все более мощных  раскатов.  Освещаемая  изнутри  масса
росла, пенилась, медленно  вздымалась  вверх,  колебалась,  словно  кто-то
слегка  ее  встряхивал.  С  полок,  расталкивая  книги,   выскакивали   и,
вычерчивая голубые  жирные  параболы,  разлетались  горячие  подрагивающие
шарики. Один скатился сверху ему на грудь, другой  коснулся  щеки,  третий
припал к губам, огромное скопище их облепило матрац вокруг его  наполовину
облысевшего черепа, они вспыхивали прямо перед его полуоткрытыми  глазами,
но он уже не просыпался.
   На следующую ночь, в третьем часу утра,  по  дороге  в  город  проезжал
грузовик. Он вез молоко в двадцатигаллоновых  бидонах.  Шофер,  утомленный
долгой ездой, клевал носом над баранкой. Это  было  самое  тяжелое  время,
когда просто невозможно побороть сонливость. Вдруг он  услышал  донесшийся
издалека раскатистый гул.  Машинально  притормозил,  увидел  за  деревьями
ограду, в глубине - темный сад, в нем  одноэтажный  домик,  окна  которого
озарялись вспышками.
   "Пожар!" -  подумал  шофер,  съехал  на  обочину,  резко  затормозил  и
подбежал к калитке, чтобы разбудить жильцов.
   Он уже пробежал половину заросшей травой тропинки, когда увидел, что из
окон с  остатками  разбитых  стекол  вырывается  не  пламя,  а  пенящийся,
беспрерывно звенящий и искрящийся поток и  кипящей  массой  разливается  у
стен. По его  рукам  и  лицу  заскользило  что-то  мягкое,  словно  тысячи
невидимых крыльев ночных бабочек. Он подумал, что это  сон,  когда  увидел
вокруг на траве и кустах вспышки  голубоватых  огоньков;  левое  чердачное
оконце засветилось,  напоминая  широко  открытый  огромный  кошачий  глаз,
входная дверь затрещала и с грохотом раскололась - и он  бросился  бежать,
все еще видя перед собой гору мерцающей икры, которая с раскатистым  гулом
разваливала дом.



    Станислав Лем.
    Реджинальд Гулливер "Эрунтика"

   -----------------------------------------------------------------------
   Stanislaw Lem. Reginald Gulliver "Eruntyka" (1973).
   Пер. с польск. - К.Душенко.
   "Собрание сочинений", т.10. М., "Текст", 1995.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 11 April 2001
   -----------------------------------------------------------------------



   ПРЕДИСЛОВИЕ

   Самой верной моделью нашей культуры историки,  вероятно,  признают  два
взаимопроникающих взрыва. Лавины интеллектуальных  продуктов,  механически
выбрасываемых на рынок, сталкиваются с потребителями так же случайно,  как
молекулы газа: никто не в состоянии объять  целиком  эти  несметные  толпы
товаров. И хотя затеряться легче всего в толпе,  бизнесмены  от  культуры,
публикующие все, что предлагают им авторы, пребывают в блаженном,  хотя  и
ложном убеждении, что теперь-то уж  ничего  ценного  не  пропадает.  Новую
книгу  замечают  постольку,  поскольку  так  решит  компетентный  эксперт,
устраняющий  из  поля  своего  зрения  все,  что  не   относится   к   его
специальности. Это устранение - защитный рефлекс любого эксперта: будь  он
менее категоричен, его захлестнул бы бумажный потоп. Но в результате всему
совершенно  новому,  опрокидывающему   правила   классификации,   угрожает
бесхозность, означающая гражданскую смерть. Книга, которую  я  представляю
читателю, как раз и  находится  на  ничейной  земле.  Возможно,  это  плод
безумия, - безумия, вооруженного точными методами;  возможно,  перед  нами
логичное с виду коварство, - но тогда оно недостаточно коварно,  поскольку
не раскупается. Рассудок на пару с поспешностью  велит  замалчивать  такую
диковину, но в книге, как ни скучно изложение,  проглядывает  неподдельный
еретический дух, приковывающий внимание. Библиографы отнесли ее к  научной
фантастике, а эта провинция давно уже стала свалкой всевозможных  курьезов
и вздора, изгнанного из более почтенных сфер. Если б сегодня Платон  издал
свое "Государство", а Дарвин - "О  происхождении  видов",  то,  снабженные
этикеткой "Фантастика", они попали бы в  разряд  бульварного  чтива  -  и,
читаемые всеми и потому не замечаемые никем, потонули  бы  в  сенсационной
трескотне, никак не повлияв на развитие мысли.
   Книга посвящена бактериям, -  но  ни  один  бактериолог  не  примет  ее
всерьез. Речь в ней идет и о лингвистике - от которой волосы встанут дыбом
у всякого языковеда. Наконец, она приходит к футурологии,  идущей  вразрез
со всем тем, чем занимаются профессиональные футурологи. Вот потому-то ей,
как изгою всех научных дисциплин, и суждено опуститься до  уровня  научной
фантастики и играть ее роль, впрочем, не рассчитывая на читателей: ведь  в
ней не найдешь ничего, что утоляло бы жажду приключений.
   Я не способен по-настоящему оценить "Эрунтику", но полагаю, что автора,
достаточно компетентного, чтобы написать  предисловие  к  ней,  просто  не
существует. Итак, я узурпирую эту роль не без тревоги: кто знает,  сколько
правды кроется в дерзости, зашедшей так далеко! При беглом просмотре книга
кажется научным пособием, на самом же деле это собранье курьезов.  Она  не
претендует   на   лавры   литературной   фантазии,   потому   что   лишена
художественной композиции. Если написанное в ней - правда, то  эта  правда
не оставляет почти ничего от всей современной науки. Если это  ложь  -  то
чудовищного масштаба.
   Как объясняет автор,  эрунтика  ("Die  Eruntizitatslehre",  "Eruntics",
"Eruntique"; название образовано  от  "erunt"  -  "будут"  -  третье  лицо
множественного числа будущего времени глагола "esse") задумывалась  отнюдь
не как разновидность прогностики или футурологии.
   Эрунтике нельзя научиться: никто не знает принципов ее действия. Нельзя
с ее помощью предвидеть то, что вам хотелось  бы.  Это  вовсе  не  "тайное
знание" вроде астрологии или дианетики, но естественно-научной ортодоксией
ее тоже не назовешь. Словом, перед нами и впрямь нечто обреченное на титул
"изгнанницы всех миров".
   В первой главе Р.Гулливер отрекомендовывается  как  философ-дилетант  и
бактериолог-любитель, который однажды - восемнадцать  лет  назад  -  решил
научить бактерии  английскому  языку.  Замысел  родился  случайно.  В  тот
памятный день он доставал из термостата чашечки Петри - плоские стеклянные
сосудики, в которых на агаровой  пленке  разводят  бактерии  in  vitro  [в
пробирке  (лат.)].  До  этого,  как  он  сам  говорит,  бактериологией  он
занимался  для  собственного  удовольствия,  из  увлечения,   без   особых
претензий и надежд на какие-либо открытия. Просто ему нравилось  наблюдать
за  ростом   микроорганизмов   на   агаровом   субстрате;   его   поражала
"сметливость" невидимых "растеньиц", образующих на мутноватой  питательной
пленке  колонии  размером   с   булавочную   головку.   Чтобы   определить
эффективность бактерицидных средств,  их  наносят  на  агар  пипеткой  или
тампоном; там, где они проявляют  свое  действие,  агар  освобождается  от
бактерийного налета.  Как  иногда  делают  лаборанты,  Р.Гулливер,  смочив
тампон в антибиотике, написал им на ровной  поверхности  агара  "Yes".  На
другой день  эта  незримая  надпись  проступила:  интенсивно  размножаясь,
бактерии усеяли бугорками колоний весь агар за исключением следа,  который
оставил тампон, заменивший перо. Тогда-то, утверждает автор, ему и  пришло
на ум, что этот процесс можно "перевернуть".
   Надпись стала видимой, потому что была свободна от бактерий. Но если  б
микробы  сами  сложились  в  буквы,  значит,  они  писали  бы  -  то  есть
изъяснялись бы средствами языка. Идея была заманчивая, но  вместе  с  тем,
признает автор, совершенно абсурдная. Ведь это он написал на агаре  "Yes",
а бактерии лишь "проявили" надпись, потому что не могли размножаться в  ее
пределах. Но сумасшедшая мысль уже не покидала его.  На  восьмой  день  он
принялся за работу.
   Бактерии стопроцентно без-думны, а значит, и без-разумны. Однако место,
занимаемое ими  в  Природе,  вынуждает  их  быть  превосходными  химиками.
Болезнетворные  микробы  уже   сотни   миллионов   лет   назад   научились
преодолевать телесные преграды и защитные силы организма животных.  Оно  и
понятно: ведь они испокон веку ничего другого не  делали,  так  что  имели
достаточно времени, чтобы при помощи агрессивных, хотя  и  слепых,  уловок
своего  химизма  проникнуть  за  белковые  укрепления,  которыми,   словно
панцирем, окружают себя  крупные  организмы.  А  когда  на  арене  истории
появился человек, они напали и на него и на  протяжении  десяти  с  лишним
тысяч лет существования цивилизации нанесли ему громадный урон, вплоть  до
гибели целых популяций во время больших  эпидемий.  Лишь  неполных  восемь
десятилетий назад человек перешел в контратаку и обрушил на бактерии целые
полчища боевых средств - избирательных синтезируемых ядов.  За  это  очень
короткое  время   он   изготовил   более   сорока   восьми   тысяч   видов
противобактерийного химического оружия, синтезируемого с  таким  расчетом,
чтобы оно поражало самые чувствительные, самые невралгические точки обмена
веществ, роста и размножения противника. Он действовал  так  в  убеждении,
что вскоре сметет микробов с лица земли, но с удивлением  обнаружил,  что,
сдерживая экспансию микробов, то есть эпидемии,  он  ни  одну  болезнь  не
одолел окончательно. Бактерии оказались  противником,  вооруженным  лучше,
чем представлялось создателям избирательной химиотерапии. Какие  бы  новые
препараты из реторт ни пускал в ход человек, они, принося гекатомбы  жертв
в этом, казалось бы, неравном бою, вскоре приспособляют  яды  к  себе  или
себя к ядам, приобретая невосприимчивость к ним.
   Науке неизвестно доподлинно, как они это делают, а то, что ей известно,
выглядит крайне неправдоподобно.  Бактерии,  ясное  дело,  не  располагают
познаниями в теории химии или иммунологии. Им не  дано  проводить  научные
опыты и военные советы; они не способны предвидеть, какое  оружие  обрушит
на них человек завтра, - и все же выходят с честью из этого труднейшего  с
военной точки зрения положения. Чем больше  знаний  и  умений  приобретает
медицина, тем меньше она возлагает надежд  на  полное  очищение  земли  от
болезнетворных  микробов.  Конечно:  упорная  жизнестойкость  бактерий   -
результат их изменчивости. Но какую бы тактику ни  использовали  бактерии,
чтобы выжить, ясно, что действуют они бессознательно, как микроскопические
химические устройства. Новые штаммы своей сопротивляемостью  обязаны  лишь
генетическим мутациям, которые, вообще говоря, случайны. Если бы речь  шла
о человеке, этому соответствовала бы  примерно  такая  картина:  неведомый
враг, используя неведомые запасы знаний,  создает  неведомые  смертоносные
средства и целыми тучами мечет их в человека; мы же, погибая во множестве,
в отчаянных поисках противоядия признаем лучшей оборонительной  стратегией
доставание  из  шляпы  страниц,  вырванных  из  химической   энциклопедии.
Возможно, на одной из них мы и отыщем формулу  спасительного  противоядия.
Но следует полагать, что  скорее  мы  погибли  бы  все  без  остатка,  чем
добились бы своего - таким лотерейным методом.
   И все же он дает результаты, когда его применяют  бактерии.  Между  тем
совершенно немыслимо, чтобы в их генетический код были прозорливо  вписаны
структуры всех смертоносных химических тел. Таких соединений  больше,  чем
звезд и атомов в целой  Вселенной.  Впрочем,  убогий  аппарат  бактерийной
наследственности не вместил бы даже информацию  о  тех  48.000  средствах,
которые человек уже использовал в борьбе с возбудителями болезней. Так что
одно   несомненно:   химические   познания   бактерий,   хотя   и    чисто
"практические", по-прежнему превосходят  огромные  теоретические  познания
человека.
   Но  раз  так,  раз  бактерии  настолько  универсальны,  почему  бы   не
использовать их для совершенно новых целей?  При  объективном  взгляде  на
вещи ясно, что написать пару слов по-английски куда проще, чем разработать
несчетные тактики защиты от несчетных отрав и ядов. Ведь  за  этими  ядами
стоит громада  современной  науки,  библиотеки,  лаборатории,  мудрецы  со
своими  компьютерами  -  и  вся   эта   мощь   пасует   перед   невидимыми
"растеньицами"! Итак, дело лишь в том, как принудить бактерии  к  изучению
английского языка,  как  сделать  овладение  речью  обязательным  условием
выживания. Следует поставить их  в  ситуацию  с  двумя,  и  только  двумя,
выходами: либо учитесь писать, либо погибайте.
   Р.Гулливер  утверждает,  что  в  принципе  можно   научить   золотистый
стафилококк или кишечную палочку (Escherichia coli)  обычному  письму,  но
этот путь неслыханно кропотлив и связан со множеством трудностей.  Гораздо
проще научить бактерии азбуке Морзе, состоящей из точек и тире, тем  более
что точки они уже ставят. Каждая колония - не что иное, как точка.  Четыре
точки, соприкасающиеся на одной оси, образуют тире. Что может быть проще?
   Таковы были посылки  и  побуждения  Р.Гулливера  -  с  виду  достаточно
безумные, чтобы любой специалист, дочитав до этого  места,  зашвырнул  его
книжку в угол. Но мы-то с вами не специалисты и можем опять склониться над
текстом. Р.Гулливер сперва решил обусловить выживание появлением на  агаре
коротких черточек. Вся трудность в том (говорит он во II  главе),  что  не
может быть речи о каком-либо обучении бактерий в том смысле слова, который
применим к людям или даже  к  животным,  способным  вырабатывать  условные
рефлексы. У обучаемого нет нервной системы, нет конечностей,  глаз,  ушей,
осязания  -  нет   ничего,   кроме   поразительной   скорости   химических
превращений. Они - его жизненный процесс, вот и все. Значит,  именно  этот
процесс и надо заставить изучать каллиграфию -  процесс,  а  не  бактерии,
ведь речь идет не об особах  и  даже  не  об  особях:  обучать  нужно  сам
генетический код; за него-то и следует взяться, а вовсе  не  за  отдельные
организмы!
   Бактерии не способны к разумному поведению, но благодаря  коду,  своему
кормчему, могут приспосабливаться к  ситуациям,  с  которыми  сталкиваются
впервые в своей миллионнолетней истории. Так что надо создать  условия,  в
которых  единственно  возможной  тактикой   будет   знаковое   письмо,   и
посмотреть, справится ли код с этой задачей. Вся тяжесть задачи ложится на
экспериментатора: он должен создать  невиданные  до  сих  пор  в  эволюции
условия бактерийного существования!
   Следующие главы "Эрунтики" с описанием экспериментов невероятно  скучны
- педантичны, растянуты, заполнены фотограммами, таблицами, графиками, - и
разобраться в них нелегко.
   Эти двести шестьдесят страниц мы изложим вкратце. Начало было  простым.
На агаре имеется одинокая колония кишечной палочки (Е.coli), в четыре раза
меньше буквы "о".  За  поведением  этого  серого  пятнышка  сверху  следит
оптическая головка, подключенная к компьютеру. Обычно колония разрастается
по всем направлениям, в  эксперименте  же  -  только  по  одной  оси;  при
отклонении от нее лазерный  проектор  ультрафиолетом  убивает  бактерии  с
"неправильным" поведением. Налицо  ситуация,  сходная  с  описанной  выше,
когда надпись на агаре появилась потому, что бактерии не могли развиваться
на участках, смоченных антибиотиком. Вся разница в  том,  что  теперь  они
могут жить лишь в пределах тире (тогда как раньше - лишь вне  его).  Автор
повторил эксперимент 45.000 раз, используя  две  тысячи  чашечек  Петри  и
столько же датчиков, подключенных к компьютеру. Расходы были  немалые,  но
времени  потребовалось  немного,  ведь  одно  поколение   бактерий   живет
каких-нибудь 10-12 минут.  В  двух  чашечках  (из  двух  тысяч)  случилась
мутация, приведшая к появлению  нового  штамма  кишечной  палочки  (E.coli
orthogenes [кишечная палочка, направленно развитая (лат.)]),  который  мог
развиваться только черточками;  эта  новая  разновидность  покрывала  агар
пунктиром: - - - - - - - -.
   Развитие по одной  оси,  таким  образом,  стало  наследуемым  признаком
бактерии-мутанта. Размножив этот штамм, Р.Гулливер получил еще одну тысячу
чашечек с колониями, ставших полигоном для  следующего  этапа  бактерийной
орфографии. Получив штамм, размножавшийся попеременными точками и тире  (.
- . - . - . - . -), он достиг предела данной стадии обучения.
   Бактерии вели себя в  соответствии  с  навязанными  им  условиями,  но,
разумеется,  воспроизводили  не  письмо,  а  лишь  его  внешние  элементы,
лишенные какого бы то ни было смысла. В главах IX, X и XI  рассказывается,
как автор сделал следующий шаг, вернее, заставил сделать его E.coli.
   Вот ход его рассуждений: следует поставить бактерии в такое  положение,
чтобы они вели себя неким специфическим образом и чтобы это поведение,  на
уровне их собственного существования чисто химическое, визуально оказалось
знаками, о чем-то сигнализирующими.
   В  ходе  четырех  миллионов  опытов  Р.Гулливер  размачивал,  высушивал
порошок, поджаривал, растворял, вымораживал, душил и истреблял посредством
катализа миллиарды бактерий  -  пока  наконец  не  получил  штамм  E.coli,
который на угрозу для жизни реагировал выстраиванием своих колоний  в  три
точки: ... ... ...
   Буква "s" (три точки  означают  "s"  в  азбуке  Морзе)  символизировала
"стресс", или  угрозу  жизни.  Понятно,  бактерии  по-прежнему  ничего  не
соображали, но спастись могли, только выстраивая  свои  колонии  по  этому
образцу; тогда и только тогда подключенный к  компьютеру  датчик  устранял
смертоносный фактор (например,  введенный  в  агар  сильнодействующий  яд,
ультрафиолетовое излучение и т.д.). Бактерии, которые _не_ выстраивались в
три точки, гибли все до единой; на агаровом поле боя - и школьных  занятий
-  остались  лишь  те,  что  посредством  мутаций  овладели   необходимыми
химическими навыками. Бактерии ничего не понимали... но сигнализировали  о
своем состоянии - состоянии "смертельной опасности", и  теперь  три  точки
действительно стали _знаком_, обозначающим ситуацию.
   Р.Гулливер понимал, что может вывести штамм, передающий сигналы  "SOS",
но счел этот этап совершенно излишним. Он  пошел  другим  путем  и  научил
бактерии  _различать_  сигналы  по  _видам_  опасности.   Так,   например,
свободный кислород, который для них смертоносен, штаммы  E.coli  loquativa
67 и E.coli  philograhica  213  [кишечная  палочка  говорливая  67  (и)...
письмолюбивая 213 (лат.)] могли  устранить  из  своего  окружения,  только
передавая  сигнал:  ...  -  -  -  ("SO"  -  то  есть  "стресс,   вызванный
кислородом").
   Автор прибегает к эвфемизму,  когда  говорит,  что  получение  штаммов,
сигнализирующих о своих потребностях, оказалось  "довольно-таки  непростым
делом".  Выведение  E.coli  numerativa  [кишечная  палочка   перечисляющая
(лат.)], которая сообщала, какая концентрация водородных  ионов  (pH)  для
нее предпочтительна, потребовало двух лет,  a  proteus  calculans  [протей
считающий (лат.)] начал выполнять простейшие арифметические  действия  еще
после трех лет экспериментов. Он сумел сосчитать, что дважды два - четыре.
   На следующей стадии Р.Гулливер расширил  свою  экспериментальную  базу,
обучив морзянке стрептококки и гонококки,  но  эти  микробы  оказались  не
слишком смышлеными. Тогда  он  вернулся  к  кишечной  палочке.  Штамм  201
выделялся своей мутационной адаптивностью; он передавал все более  длинные
сообщения,  как  информирующие,  так  и  постулативные:  другими  словами,
бактерии сообщали не только о том, что их беспокоит, но  и  о  том,  какие
компоненты питания им хотелось бы  получить.  По-прежнему  следуя  правилу
сохранять лишь наиболее эффективно мутирующие  штаммы,  через  одиннадцать
лет   он   вывел   штамм   E.coli   eloquentissima    [кишечная    палочка
красноречивейшая (лат.)], который первым начал откликаться сам по себе,  а
не только под угрозой уничтожения.  Как  вспоминает  автор,  прекраснейшим
днем его жизни был  день,  когда  E.coli  eloquentissima  отреагировал  на
включение света в лаборатории словами "доброе утро" - составленными  путем
разрастания агаровых колоний в знаки морзянки...
   Английской грамматикой в  объеме  "бейсик  инглиш"  [сильно  упрощенный
английский язык] первым овладел Proteus  orator  mirabilis  [протей-оратор
необыкновенный (лат.)], тогда  как  E.coli  eloquentissima  даже  в  21000
поколении делал, увы, грамматические ошибки. С той минуты, как генный  код
усвоил  правила  грамматики,  сигнализация  морзянкой  стала  неотъемлемым
проявлением его жизнедеятельности, и  наконец  микробы  начали  передавать
развернутые сообщения. Поначалу они были не особенно интересны. Р.Гулливер
хотел  задавать  бактериям  наводящие  вопросы,  но   двусторонняя   связь
оказалась невозможной. Причину фиаско он объясняет  так:  артикулируют  не
бактерии, но генетический код - _ими_, а  код  _не_  наследует  признаков,
приобретаемых индивидуально. Код высказывается, но,  передавая  сообщения,
сам  никаких  сообщений  не  в  состоянии  принять  непосредственно.   Это
унаследованное  поведение,  закрепившееся  в  борьбе   за   существование;
сообщения, которые передает генетический код,  группируя  колонии  coli  в
виде знаков морзянки, правда, осмысленны, но вместе с тем без-разумны; для
иллюстрации  можно  сослаться  на  хорошо  известный  способ  реагирования
бактерий:   вырабатывая   пенициллиназу,   защищающую    от    воздействия
пенициллина, они ведут себя осмысленно, но вместе  с  тем  бессознательно.
Так что разговорчивые  штаммы  Р.Гулливера  не  перестали  быть  "обычными
бактериями", а заслугой экспериментатора было создание условий, наделивших
красноречием наследственность штаммов-мутантов.
   Итак, бактерии говорят, но к ним обратиться нельзя. Ограничение это  не
столь фатально,  как  кажется,  ведь  именно  благодаря  ему  со  временем
обнаружилось особое лингвистическое свойство бактерий, положенное в основу
эрунтики.
   Р.Гулливер не ожидал его вовсе; оно открыто случайно,  в  ходе  опытов,
имевших целью  выведение  E.coli  poetica  [кишечная  палочка  поэтическая
(лат.)]; короткие стишки, сложенные кишечной палочкой, были  до  крайности
банальны и к тому же не годились для чтения  вслух,  ведь  бактерии  -  по
понятным причинам! - ничего не знают об английской фонетике. Так  что  они
могли овладеть стихотворным размером,  но  не  правилами  рифмовки;  кроме
двустиший  наподобие  "Agar-agar  is  my  love  as  were  [ошибка  сделана
бактериями: прим.авт.предисл.] stated above" ["агар-агар любовь  моя,  как
были сказано выше" (англ.)] бактерийная  поэзия  ничего  не  создала.  Как
порою бывает, на  помощь  Гулливеру  пришел  случай.  В  поисках  средств,
стимулирующих красноречие, он изменял состав питательной среды, насыщая ее
всевозможными препаратами (химический состав которых он,  кстати  сказать,
скрывает). Результатом этого поначалу была пустопорожняя болтовня;  и  вот
27 ноября  E.coli  loquativa  после  очередной  мутации  начал  передавать
сигналы тревоги, хотя ничто не  указывало  на  наличие  в  агаре  каких-то
вредных для его здоровья соединений.  Тем  не  менее  на  следующий  день,
спустя  двадцать  девять  часов  после  сигнала  тревоги,  штукатурка  над
лабораторным столом отслоилась и, осыпавшись  с  потолка,  уничтожила  все
чашечки Петри, находившиеся  на  столе.  Сперва  исследователь  счел  этот
странный факт стечением обстоятельств,  однако  на  всякий  случай  провел
контрольный  эксперимент,   который   показал,   что   бактерии   обладают
предчувствиями.  Уже  следующий  штамм  -   Gulliveria   coli   prophetica
[прорицающая Гулливерова палочка (лат.)] - неплохо предвидел  будущее,  то
есть пытался адаптироваться к неблагоприятным  изменениям,  которые  могли
ему угрожать в течение ближайших суток. Автор считает, что  он  не  открыл
ничего абсолютно  нового,  а  лишь  случайно  напал  на  след  древнейшего
механизма микробной наследственности, который позволяет успешно бороться с
микробоистребляющими препаратами. Но до тех пор, пока бактерии  оставались
немыми, мы не знали, что такой механизм возможен.
   Высшим достижением автора стало выведение Gulliveria coli prophetissima
и proteus delphicus recte mirabilis [прорицательнейшая Гулливерова палочка
(и) дельфийский  поистине  чудесный  протей  (лат.)]  -  штаммов,  которые
предвидят явления будущего, касающиеся  не  только  их  самих.  Р.Гулливер
предполагает,  что  природа  этого  феномена  чисто  физическая.   Колонии
бактерий группируются в точки и тире потому, что иначе уже размножаться не
могут; о событиях будущего извещает не  какая-то  "палочка-Кассандра"  или
"пророк-стафилококк" - нет, это сочетания неких  физических  событий  -  в
такой зачаточной, микроскопической форме, что мы их  никак  обнаружить  не
можем, -  воздействуют  на  обмен  веществ  и,  следовательно,  на  химизм
штаммов-мутантов. Биохимическая деятельность Gulliveria coli prophetissima
оказывается,  таким  образом,  своего  рода  трансмиссией  между   разными
интервалами пространства-времени.  Бактерии  являются  сверхчувствительным
приемником неких  возможностей  -  и  ничем  больше.  И  хотя  бактерийная
футурология  стала  реальностью,   объекты   ее   предвидений   совершенно
непредсказуемы,  так  как  провидческой  деятельностью   бактерий   нельзя
управлять. Иногда proteus mirabilis выводит морзянкой ряды цифр,  и  очень
трудно  установить,  к  чему  они  относятся.  Однажды  он  с  полугодовым
опережением предсказал показания электросчетчика в лаборатории;  в  другой
раз предрек, сколько котят родит соседская кошка. Бактериям - это очевидно
- все равно, что предсказывать; к информации, передаваемой азбукой  Морзе,
они относятся так же, как радиоприемник к радиосигналам. Можно еще  как-то
понять, почему они предсказывают события, затрагивающие их  самих;  но  их
чувствительность  к  прочим  событиям  остается  загадкой.  Растрескивание
штукатурки   на   потолке   они   могли   воспринять    через    изменение
электростатических зарядов в  помещении  лаборатории  или  через  какие-то
другие физические явления. Но  автор  не  знает,  почему  они  сверх  того
передают сообщения, скажем, о состоянии мира после 2050 года.
   Перед автором встала задача: как отличить бактерийную  псевдологию,  то
есть безответственную болтовню, от настоящих предсказаний, и он  решил  ее
остроумно и просто. А  именно:  он  создал  "параллельные  прогностические
батареи", назвав их бактерийными  эрунторами.  Такая  батарея  состоит  по
меньшей мере из шестидесяти профетических  штаммов  coli  и  протея.  Если
каждый из них болтает  свое,  сигнализацию  следует  признать  не  имеющей
ценности. Но если сообщения передаются дружным хором, перед нами  прогноз.
Размещенные в особых  термостатах,  на  особых  чашечках  Петри,  бактерии
передают морзянкой одинаковые или очень близкие тексты. На протяжении двух
лет автор составил антологию бактерийной  футурологии  и  ее  презентацией
увенчал свой труд.
   Самые  лучшие  результаты   он   получил   благодаря   штаммам   E.coli
bibliographica и telecognitiva [Гулливерова палочка библиографическая  (и)
познающая  на  расстоянии  (лат.)].  Они  выделяют  такие  ферменты,   как
плюсквамперфектный футуразин и футурогностический эксцитин.  Под  влиянием
этих  ферментов  прогностические  способности  приобретают   даже   штаммы
кишечной палочки, которые (как, например,  E.poetica)  ни  на  что,  кроме
сочинения слабых стишков, не пригодны. Однако в своих прорицаниях бактерии
ограничены  довольно  узкими  рамками.  Во-первых,  они  не  предсказывают
никаких событий непосредственно, а лишь  так,  как  если  бы  передавалось
содержание  публикаций,  посвященных  этим  событиям.  Во-вторых,  они  не
способны  надолго  сосредоточиться.  Их  производительность   -   максимум
пятнадцать машинописных страниц. И наконец, все тексты бактерийных авторов
относятся к периоду между 2003 и 2089 годами.
   Честно признавая, что тут  возможны  различные  толкования,  Р.Гулливер
отдает предпочтение следующей гипотезе. Через пять - десять лет  на  месте
его нынешнего дома возникнет городская библиотека. Бактерийный  код  ведет
себя как устройство, которое вслепую блуждает по  книгохранилищу,  выбирая
тома наудачу. Правда, этих томов еще нет, как нет и самой  библиотеки,  но
Р.Гулливер, желая  упрочить  достоверность  бактерийных  предвидений,  уже
написал завещание, согласно которому городской  совет  как  раз  и  должен
устроить в его доме библиотеку. Нельзя утверждать, что  он  действовал  по
подсказке своих микробов, - скорее наоборот, это они предвидели содержание
его завещания, прежде чем оно было составлено. Объяснить,  откуда  микробы
узнали о несуществующих книгах несуществующей пока  библиотеки,  несколько
труднее. На правильный след наводит нас то обстоятельство,  что  микробная
футурология ограничивается вполне определенными фрагментами  произведений,
а именно предисловиями к ним.  Похоже,  что  какой-то  неизвестный  фактор
(излучение??) исследовал _закрытые_ книги, как бы просвечивая их, а тогда,
понятно,  легче  всего  прозондировать  содержание  первых  страниц.   Эти
объяснения  довольно  туманны.  Впрочем,  Гулливер  признает,  что   между
завтрашним  отслоением  штукатурки  на  потолке  и  размещением  фраз   на
страницах  томов,  которые  выйдут  в  свет  через  пятьдесят  или   через
восемьдесят лет, разница довольно существенная.  Но  наш  автор,  сохраняя
трезвомыслие до конца, не претендует на  исключительное  право  толкования
основ эрунтики; напротив, в заключительном слове  он  призывает  читателей
продолжить его дело.
   "Эрунтика" опровергает не только бактериологию, но и  всю  совокупность
наших знаний о мире. В настоящем предисловии мы не  собираемся  давать  ей
оценку и тем более - высказываться по поводу бактерийных пророчеств. Сколь
бы ни казалась сомнительной ценность эрунтики,  нельзя  не  признать,  что
среди предсказателей будущего не  было  еще  таких  смертельных  врагов  и
вместе с тем неразлучных товарищей нашей судьбы,  как  микробы.  Возможно,
будет уместно добавить, что Р.Гулливера уже нет среди нас. Он  умер  всего
через несколько месяцев после издания "Эрунтики", во время обучения  новых
адептов микробиологической словесности,  а  именно  вибрионов  холеры.  Он
рассчитывал на их способности, ведь по форме они -  настоящие  запятые,  а
значит,   в   родстве    с    хорошей    стилистикой.    Воздержимся    от
снисходительно-грустной  улыбки  при  мысли  о  нелепости   этой   смерти;
благодаря ей завещание вступило в законную силу и в  фундамент  библиотеки
уже заложен краеугольный, а вместе с тем надгробный камень в честь того, в
ком ныне мы видим лишь чудака. Но кто может знать, кем он окажется завтра?



    Станислав Лем.
    "Идиот"

   -----------------------------------------------------------------------
   Stanislaw Lem. "Idiota" (1971). Пер. с польск. - К.Душенко.
   "Собрание сочинений", т.10. М., "Текст", 1995.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 11 April 2001
   -----------------------------------------------------------------------

   Gian Carlo Spallanzani "IDIOTA" (Mondadori Editore)


   Итак, в  Италии  есть  молодой  писатель,  какого  нам  не  хватало,  -
заговоривший полным голосом. А я опасался, что молодых  заразит  пессимизм
знатоков, утверждающих, будто вся литература давно написана и нам остается
подбирать со  стола  былых  мастеров  объедки,  именуемые  мифами  или  же
архетипами. Эти апостолы литературного оскудения (мол, ничего  нет  нового
под солнцем) свою веру проповедуют не с отчаянием, но так, словно  картина
пустых до скончания века столетий, тщетно взыскующих Искусства, доставляет
им непонятное удовольствие. Они  вменяют  в  вину  современному  миру  его
технический взлет и предрекают самое худшее с тем же злорадством, с  каким
старые тетушки  ожидают  крушения  брака,  легкомысленно  заключенного  по
любви. Вот почему у нас есть шлифовщики и ювелиры (ибо  родословная  Итало
Кальвино восходит не к Микеланджело, но  к  Бенвенуто  Челлини),  а  также
натуралисты, которые, устыдившись собственного натурализма,  дают  понять,
что пишут совсем не так, как могли бы (Альберто Моравиа), -  и  ни  одного
настоящего смельчака. Да  и  откуда  им  взяться  там,  где  каждый  может
прикинуться лихим удальцом, обзаведясь разбойничьей бородищей.
   Джан Карло Спалланцани дерзок до наглости. Прорицания знатоков  он  как
будто принимает всерьез, чтобы затем показать им кукиш. Ибо его "Идиот" не
одним лишь  названием  напоминает  роман  Достоевского:  сходство  гораздо
глубже. Не знаю кому как, но мне легче писать о книге, если  я  вижу  лицо
автора. Спалланцани на  снимке  несимпатичен:  молокосос  с  низким  лбом,
опухшими веками, маленькими, черными, злыми глазками, а точеный подбородок
вызывает чувство тревоги. Enfant  terrible?  Хитрющий  негодяй  и  садист?
Правдолюб в обличье невиннейшего младенца? Не могу  подобрать  подходящего
определения, но остаюсь под впечатлением первого  чтения  "Идиота":  такое
коварство  само  по  себе  есть  дело  искусства.  Неужели  он  писал  под
псевдонимом? Ведь великий, исторический Спалланцани  был  вивисектором,  а
наш тридцатилетний прозаик  идет  по  его  следам.  Трудно  поверить,  что
совпадение имен совершенно случайно.  Молодой  писатель  -  нахал;  своего
"Идиота" он снабдил предисловием, где с  показной  искренностью  объясняет
причины  отказа  от  первоначального  намерения   -   написать   еще   раз
"Преступление и наказание" в виде истории ("Соня"),  рассказанной  дочерью
Мармеладова.
   И с апломбом, не лишенным известной грации, он сообщает, что не  сделал
этого лишь потому, что опасался развенчать оригинал!  Иначе  (говорит  он)
ему пришлось бы, пусть помимо воли, пошатнуть  монумент,  который  воздвиг
Достоевский своей непорочной проститутке. Будучи "третьим лицом",  Соня  в
"Преступлении и наказании" появляется  от  случая  к  случаю;  в  качестве
"первого лица", от имени которого ведется повествование, мы видели  бы  ее
постоянно,  в  том  числе  во  время  профессиональных  занятий,   которые
разъедают душу, как никакие другие. Аксиома об ее духовной  девственности,
незапятнанной опытом падшего тела, понесла бы немалый ущерб.  Оправдавшись
столь хитроумным способом, автор, однако, совершенно умалчивает о  главном
- то есть об "Идиоте". И  это  уже  коварство;  он  добился,  чего  хотел,
направил наше внимание в нужную ему сторону, но ни словом  не  упомянул  о
настоятельной необходимости, заставившей его  обратиться  к  этой  теме  -
после Достоевского!
   История - вполне реалистическая, жизненная  -  поначалу,  казалось  бы,
разворачивается в сферах далеко не возвышенных. В самой обычной,  среднего
достатка семье, у заурядных, благополучных супругов -  достопочтенных,  но
не хватающих звезд с неба, растет умственно отсталый ребенок, Как и  любой
ребенок,  он  обещал  очень  много;  первые  его  слова,   первые   фразы,
удивительно свежие в своей непосредственности (побочный результат освоения
речи), свято хранятся  в  сокровищнице  родительских  воспоминаний.  Милые
младенческие наивности и нынешний ужас - таков  контраст  между  тем,  что
могло быть, и тем, что стало.
   Ребенок растет идиотом. Жизнь рядом с  ним,  уход  за  ним  -  сплошное
мучение, особенно жестокое как раз потому, что  развилось  оно  из  любви.
Отец старше матери почти двадцатью годами; иные семьи в  подобных  случаях
пробуют  еще  раз,  здесь  что-то  мешает,  физиология   или   психология,
неизвестно. Но все же, скорее всего, любовь.  В  нормальных  условиях  она
никогда бы  не  выросла  до  таких  размеров.  Как  раз  благодаря  своему
кретинизму ребенок одаряет родителей гениальностью. Он совершенствует их в
степени, соответствующей его духовной ущербности. Это могло бы стать идеей
романа, его ведущим мотивом, но оказывается лишь предпосылкой.
   В контактах с окружающими (родственниками, врачами,  юристами)  отец  и
мать - обыкновенные люди, глубоко озабоченные, конечно, но без аффектации,
ведь все это началось не вчера; чтобы взять  себя  в  руки,  времени  было
достаточно! Эра отчаяния, надежды, поездок по разным столицам  к  светилам
медицинской науки давно миновала. Им уже ясно: надежды нет никакой. Они не
питают ни малейших иллюзий. Визиты к  врачу,  адвокату  должны  обеспечить
идиоту в меру достойный, в меру терпимый модус вивенди, когда некому будет
о нем позаботиться. Нужно найти душеприказчика, уберечь состояние; все это
делается не спеша,  зато  серьезно,  толково  и  осмотрительно.  Скучно  и
обстоятельно - что может быть естественнее? Но когда они  приходят  домой,
когда они остаются втроем,  все  меняется,  словно  по  волшебству.  Я  бы
сказал: словно актеры выходят на сцену. Хорошо, но где она, эта сцена?  Об
этом речь впереди. Никогда не сговариваясь, не обменявшись ни словом  (что
было бы психологически невозможно), родители  постепенно  создали  систему
таких толкований поступков идиота, которая позволяет считать их  разумными
- во всякое время и в каждой детали.
   Зародыш подобного поведения Спалланцани  отыскал  в  нормальной  жизни.
Умиляясь выходящему из грудного возраста младенцу, взрослые, как известно,
толкуют его слова и реакции  на  вырост:  в  случайном  повторении  звуков
находят смысл, в неотчетливом лепете  -  сообразительность  и  даже  юмор;
непроницаемость  младенческой  психики  предоставляет   огромную   свободу
наблюдателям, в особенности ослепленным любовью. Именно так,  наверное,  и
началось когда-то истолкование поведения  идиота.  Должно  быть,  родители
соревновались между собой, отыскивая примеры того, что ребенок говорит все
лучше, все отчетливее, что  и  сам  он  становится  все  лучше,  добрее  и
ласковее. Я говорю  "ребенок";  но  когда  начинается  действие,  это  уже
четырнадцатилетний подросток. Насколько же искусную систему  интерпретации
нужно создать, к каким приемам и способам перетолкования -  прямо-таки  до
смешного  безумным  -  нужно  прибегнуть  для  спасения  фикции,   которую
действительность так безжалостно отрицает! И что же? Все  это  возможно  -
как раз из таких усилий и состоит жертва, возлагаемая родителями на алтарь
идиота.
   Изоляция должна быть полной: мир ему ничего не даст, ничем не  поможет,
а следовательно, не нужен ему; да,  да,  мир  -  ему,  а  не  он  -  миру.
Истолкование его поведения должно быть уделом одних посвященных,  то  есть
отца с матерью; тем самым все можно переиначить. Мы не узнаем, убил  идиот
или только добил больную бабку; улик, однако, накапливается немало:  бабка
в него не верила (то есть в ту  версию,  которую  предложили  родители,  -
впрочем, остается неясным,  в  какой  степени  мог  идиот  осознавать  это
"неверие"); она страдала от астмы; ее придыхания и  стоны  проникали  даже
через обитую войлоком дверь; когда приступы обострялись, он не мог  спать;
они доводили его до бешенства;  его  нашли  безмятежно  спящим  в  спальне
покойницы, под кроватью, на которой остывал ее труп.
   Прежде чем заняться собственной матерью, отец перенес  его  в  детскую;
подозревал ли он что-нибудь? Этого мы  не  узнаем.  Родители  ни  разу  не
коснутся запретной темы: есть вещи, которые они  делают,  не  называя  их,
словно поняв, что любая импровизация имеет свои границы; когда уже  нельзя
избежать "этих дел", они начинают петь. Они выполняют все, что должно быть
выполнено, но при этом ведут себя как  папенька  с  маменькой,  напевающие
колыбельную (если дело происходит вечером) или старые песни своего детства
(если вмешательство необходимо днем). Пение оказалось лучшим  выключателем
разума, чем молчание. Мы слышим его в самом начале романа, точнее,  слышит
прислуга, садовник; "грустная песенка",  замечает  он,  и  только  гораздо
позже мы начинаем догадываться, каким кошмарным  поступкам,  должно  быть,
служила она аккомпанементом: это было в то самое утро, когда  нашли  труп.
Что за адская утонченность чувств!
   Идиот ведет себя ужасающе - с изобретательностью, свойственной  нередко
крайнему отупению, которое как-то сочетается с хитростью; но родителей это
только подстегивает: ведь они должны оказаться на высоте  любого  задания.
Иногда их слова точно соответствуют  поступкам,  но  это  редкость;  самые
поразительные эффекты возникают,  когда  делают  они  одно,  а  говорят  -
другое. Выпады кретиноидной изобретательности неутомимо парирует другая  -
самоотверженная, любовная, преданная, и только лежащая между ними пропасть
обращает жертвенность опекунов в кошмар. Но родители этого, наверное,  уже
не видят: ведь так продолжалось годы! Перед лицом очередной  неожиданности
(эвфемизм: идиот заставит их все  испытать)  сначала  нас  вместе  с  ними
словно  поражает  ударом  молнии;  какую-то  долю   секунды   мы   ощущаем
парализующий страх, что  это  вдребезги  сокрушит  не  только  сиюминутное
равновесие,  но  опрокинет  все  здание,  заботливо  возводимое  месяц  за
месяцем, год за годом.
   Ничуть не бывало:  после  первого  -  часто  непроизвольного  -  обмена
взглядами, после двух-трех лаконических  реплик  в  тоне  самого  обычного
разговора родители взваливают на себя и  этот  крест,  прилаживают  его  к
своей системе интерпретаций; мрачный  комизм  и  неожиданная  высота  духа
проявляются в этих  сценах  -  разумеется,  благодаря  их  психологической
достоверности. Слова, которые подбирают родители, когда уже нельзя наконец
не надеть "рубашечку"! Когда неизвестно, что делать с бритвой;  или  когда
мать, выскочив из-под душа, баррикадируется в  ванной  комнате,  а  потом,
устроив в доме короткое замыкание, на ощупь, в  кромешной  тьме  разбирает
баррикаду из мебели, которая противоречит канонической  версии  ребенка  и
потому  опаснее,  чем  авария  электросети.  В  залитой  водой   прихожей,
завернувшись в толстый ковер  -  из-за  бритвы,  конечно,  -  она  ожидает
прихода отца; до чего же грубо, коряво и того хуже -  неправдоподобно  все
это выглядит вне контекста, в беглом моем пересказе!  Родители  в  глубине
души осознают, что подобные происшествия,  как  бы  ни  истолковывать  их,
нельзя привести к норме, и потому шаг за  шагом,  сами  не  ведая,  как  и
когда, переступают  границу  нормы  и  забредают  в  область,  недоступную
обыкновенным служащим и домашним хозяйкам. Не  в  область  безумия,  вовсе
нет: неправда, будто каждый может свихнуться. Но каждый  может  уверовать.
Чтобы не стать обесславленной семьей, им пришлось  превратиться  в  святое
семейство.
   Слово это в книге не произносится; идиот, по вере своих родителей  (ибо
так это надо назвать), не является ни богом, ни божеством; он только иной,
чем все остальные; он сам по себе, он не похож на любого другого  ребенка,
любого другого подростка, и в этой своей непохожести он - их любимый и  их
единственный, бесповоротно. Не может быть? Тогда прочтите "Идиота" сами, и
вы увидите, что вера не сводится к метафизической  устремленности  разума.
Ситуация всеми своими  корнями  настолько  вросла  в  кошмар,  что  только
нелепица веры может спасти ее от проклятия, то есть от психопатологических
этикеток. Если святых психиатры принимали за параноиков,  то,  собственно,
почему невозможно обратное? Идиот? Это слово встречается в книге, но  лишь
тогда, когда родители имеют дело с другими. Они говорят о  ребенке  языком
этих других - врачей, адвокатов, родственников,  но  про  себя  они  знают
лучше; другим они лгут, потому что их вере чуждо миссионерство, а  значит,
и  агрессивность,  которая  домогалась  бы  обращения  неверных.  Впрочем,
родители слишком трезвы, чтобы  хоть  на  минуту  поверить  в  возможность
подобного обращения, и они о нем не заботятся:  ведь  спасти  надлежит  не
весь мир, а только три существа. Пока они живы - живет их  общая  церковь.
Не о стыде, не о престиже, не о безумии стареющей  пары  (folie  en  deux)
идет речь; нет, это всего лишь земной, минутный, совершающийся  в  доме  с
центральным отоплением триумф любви, девиз которой: "Credo, quia  absurdum
est" [верую, ибо это абсурдно (лат.)]. Если это безумие, то не больше, чем
любая иная вера.
   Спалланцани все время ступает  по  натянутой  проволоке,  ведь  опасней
всего для романа было бы превратиться в карикатуру  на  Святое  семейство.
Отец немолод? Значит, Иосиф. Мать на столько-то лет моложе? Мария. А тогда
ребенок... Так вот, если бы Достоевский не написал "Идиота", я думаю,  эта
ассоциация не появилась  бы  вообще,  во  всяком  случае,  была  бы  почти
незаметна. Если можно так  выразиться,  Спалланцани  ничего  абсолютно  не
имеет против Евангелия, он вовсе не хочет  затрагивать  Святое  семейство;
если же, несмотря ни на что, возникает (чего нельзя  избежать  совершенно)
именно  такой  смысловой  рикошет,  "вину"  за  это  несет   исключительно
Достоевский со своим "Идиотом". Ну да, конечно: вот куда целит  взрывчатый
заряд романа - в гениального романиста! Князь  Мышкин,  святой  эпилептик,
молодой подвижник, непонятый окружением,  Иисус  с  симптомами  grand  mal
[судорожный припадок при эпилепсии (фр.)] - вот где точка соприкосновения,
связующее звено.  Идиот  Спалланцани  порой  напоминает  его  -  только  с
перестановкой знаков! Один оказывается бешеным двойником другого, и именно
так  можно  представить  себе  взросление  Мышкина,  этого   болезненного,
бледного мальчика, когда припадки падучей,  с  их  мистическим  ореолом  и
скотскими судорогами, впервые разбивают  ангелоподобный  образ  подростка.
Малыш оказывается кретином? Да, и на каждом шагу;  но  тупость  его  порою
граничит со взлетами духа - например, когда, ошалев  от  музыки  Баха,  он
разбивает пластинку (при этом поранившись) и пробует ее проглотить  вместе
с  собственной  кровью.  Ведь  это  же  форма  -  пусть  несовершенная   -
пресуществления! Как видно, что-то баховское  дошло  до  его  помраченного
разума, коль скоро он попытался сделать Баха частью себя самого  -  поедая
его.
   Если б родители предоставили все официальному Господу Богу или попросту
создали эрзац-религию для  трех  человек,  что-нибудь  наподобие  секты  с
дефективным  существом,  занявшим  место  Бога,  их  поражение  стало   бы
очевидным.  Но  они  ни  на  миг  не  перестают  быть  обычными,  земными,
измученными родителями; они  даже  не  помышляют  о  чем-либо  сакральном,
вообще - о чем-либо таком, что не было бы необходимо  сейчас,  вот  в  эту
минуту. Они, собственно, никакой системы  не  создавали:  та  сама,  силой
вещей, сложилась у них и возвестила о себе - помимо их ведома и намерений.
Они же никакого благовещения не имели; как были одни, так и остались  одни
до конца. Итак, земная и только земная любовь. Мы  отвыкли  от  такого  ее
могущества  в  литературе,  усвоившей  уроки  цинизма;  после   того   как
психоаналитические доктрины перебили романтический позвоночник литературы,
она ослепла к той части человеческого предназначения, которая питала ее  и
которая создала классику прошлого.
   Жестокий роман. Сначала - о безграничной способности к самокомпенсации,
а значит, и к творчеству, которым наделен каждый, каков бы и кто бы он  ни
был, если судьба подвергла его пытке подобным заданием. Потом - о  формах,
в которых существует любовь, лишенная всякой надежды, но не отрекшаяся  от
своего предмета. В этом контексте слова "credo, quia  absurdum..."  звучат
как земной эквивалент слов "finis vitae, sed non amoris" [жизнь  проходит,
но не любовь (лат.)].  Наконец  (и  это  уже  философско-антропологический
эксперимент, а не трагедия несчастных родителей) - о том,  как  возникает,
на  микроскопическом  уровне,   чистая   интенциональность   _называющего_
сотворения мира. А значит, не просто уход в  потустороннее,  нет:  речь  о
том, что мир, не изменившийся ни на йоту в своем сколь угодно  разительном
безобразии и бесславии, можно переиначить, то есть о том,  что  выражается
словом" "преображение". Мы не могли бы  существовать,  если  бы  не  умели
преображать кошмары в подобие райских видений; об этом-то и написан роман.
Оказывается, вера в потустороннее вовсе не обязательна - и без  нее  можно
сподобиться благодати (или муки) теодицеи, ибо  не  в  детальном  познании
обстоятельств, но в их истолковании человек обретает свободу. Если это  не
истинная свобода (ничто ведь не порабощает  сильнее  любви!),  то  никакой
иной  быть  не  может.  "Идиот"  Спалланцани  -  не   бесполая   аллегория
христианского мифа, но атеистическая ересь.
   Подобно психологу, экспериментирующему на крысах,  Спалланцани  подверг
своих  героев  испытанию,  которое  должно  было   стать   проверкой   его
представлений о человеке. Вместе с тем эта книга  -  еще  и  выпад  против
Достоевского, как если бы тот жил и творил  сегодня.  Спалланцани  написал
своего "Идиота", желая доказать Достоевскому, что тот _никудышный_ еретик.
Не могу утверждать, что покушение  оказалось  удачным,  но  цель  его  мне
понятна: речь шла о том, чтобы выйти из заколдованного  круга  проблем,  в
который заключил свою и нашу эпоху великий русский. О том,  что  искусство
не может смотреть лишь назад,  не  может  ограничиваться  эквилибристикой;
необходимо новое зрение, новый взгляд и прежде всего  -  новая  мысль.  Не
будем к тому же забывать, что перед нами первая книга писателя. Следующего
романа Спалланцани я буду ждать, как давно уже ничего не ждал.



    Станислав Лем.
    "Гигамеш"

   -----------------------------------------------------------------------
   Stanislaw Lem. "Gigamesh" (1971). Пер. с польск. - К.Душенко.
   "Собрание сочинений", т.10. М., "Текст", 1995.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 11 April 2001
   -----------------------------------------------------------------------

   Patrick Hannahan "GIGAMESH" (Trans world Publishers - London)


   Вот романист, который позавидовал лаврам  Джойса.  Автор  "Улисса"  всю
"Одиссею" уместил в одном-единственном  дублинском  дне,  фоном  La  belle
epoque [прекрасной эпохи (фр.),  то  есть  кануна  первой  мировой  войны]
сделал адский дворец Цирцеи, сплел для торгового  агента  Блума  петлю  из
трусиков Герты Мак-Дауэлл, лавиной в четыреста  тысяч  слов  обрушился  на
викторианство, изничтожив его всеми  стилями,  какими  только  располагало
перо, от потока сознания до следственного протокола. Разве не было уже это
кульминацией жанра романа, а заодно - пышным его  погребением  в  семейном
склепе искусств (в "Улиссе" немало и музыки)? Как видно, нет;  как  видно,
сам Джойс думал иначе, коль скоро решил  идти  дальше  и  написать  книгу,
которая не только сфокусировала бы всю культуру на _одном_ языке, но стала
бы _всеязыковым_ фокусом,  спустилась  до  самого  фундамента  вавилонской
башни. Мы не намерены ни подтверждать, ни отрицать великолепия "Улисса"  и
"Поминок  по  Финнегану",   своею   двойною   дерзостью   аппроксимирующих
бесконечность. Одинокая рецензия ничего не прибавит к Гималаям почестей  и
проклятий,  придавившим  оба  эти  романа.  Ясно  одно:  Патрик  Ханнахан,
соотечественник Джойса, никогда бы не написал своего "Гигамеша", если б не
великий пример, воспринятый им как вызов.
   Казалось бы,  этот  замысел  заведомо  обречен  на  неудачу.  Создавать
второго "Улисса" бессмысленно, второго "Финнегана"  -  тоже.  На  вершинах
искусства в зачет идут только свершения первопроходцев, подобно тому как в
истории альпинизма - лишь первое восхождение по непокоренной стене.
   Ханнахан, весьма снисходительный к "Поминкам  по  Финнегану",  "Улисса"
ставит невысоко. "Что за мысль, -  говорит  он,  -  запихнуть,  под  видом
Ирландии, европейский девятнадцатый век  в  замшелый  саркофаг  "Одиссеи"!
Оригинал Гомера - сам сомнительного качества. Это античный комикс, который
воспевает супермена Улисса и имеет свой хеппи-энд.  Ex  ungue  leonem  [по
когтям (узнают) льва (лат.)]: по выбору образца узнается калибр  писателя.
Ведь "Одиссея" - плагиат "Гильгамеша", переиначенного на потребу греческой
публике. То, что в вавилонском эпосе  было  трагедией  борьбы,  увенчанной
поражением,  греки  переделали  в   живописную   авантюрную   поездку   по
Средиземному морю. "Navigare necesse est", "жизнь - это странствие" - тоже
мне, великие  житейские  мудрости.  "Одиссея"  -  плагиат  самого  худшего
разбора, ибо сводит на нет все величие подвига Гильгамеша".
   Надо признать, что в  "Гильгамеше",  как  учит  шумерология,  и  впрямь
содержатся мотивы, которыми воспользовался Гомер, например, мотив Одиссея,
Цирцеи или Харона, и что это едва ли не самая  старая  версия  трагической
онтологии; ее герой,  говоря  словами  Райнера  Марии  Рильке,  сказанными
тридцать шесть столетий спустя, "Ждет, чтобы высшее начало  Его  все  чаще
побеждало, Чтобы расти ему  в  ответ".  Человеческая  судьба  как  борьба,
неизбежно ведущая к поражению, - таков конечный смысл "Гильгамеша".
   Вот  почему  Патрик  Ханнахан  именно  на  основе  вавилонского   эпоса
развернул свое эпическое полотно, весьма своеобразное, заметим,  поскольку
действие  "Гигамеша"  крайне  ограничено  во   времени   и   пространстве.
Закоренелый гангстер, наемный убийца, американский солдат времен последней
мировой войны, G.I.J.Maesh (т.е. "Джи Ай Джо" - Governement Issue Joe, или
"Джо в государственном издании", как называли рядовых американской армии),
изобличенный в  своих  преступлениях  благодаря  доносу  некоего  Н.Кидди,
приговорен военным трибуналом к повешению в городишке округа Норфолк,  где
расположена его часть. Романное время длится 36  минут  -  именно  столько
нужно, чтобы доставить смертника из тюрьмы к месту исполнения приговора. В
финале возникает образ петли: чернея на фоне ясного неба, она обвивает шею
спокойно стоящего Меша. Он-то и есть Гильгамеш, герой-полубог вавилонского
эпоса, а отправивший его на виселицу старый  приятель  Н.Кидди  -  не  кто
иной, как ближайший соратник Гильгамеша, Энкиду, сотворенный богами ему на
погибель. При  таком  изложении  бросается  в  глаза  сходство  творческих
принципов  "Улисса"  и  "Гигамеша".  Справедливость  требует   подчеркнуть
различия. Сделать это тем легче, что Ханнахан - в  отличие  от  Джойса!  -
снабдил свою книгу "Истолкованием",  которое  вдвое  толще  самого  романа
(если быть точным: в "Гигамеше" 395 страниц, в "Истолковании"  -  847).  О
методе Ханнахана мы можем  судить  уже  по  первому  семидесятистраничному
разделу "Истолкования", где объясняется, какое богатство ассоциаций таится
в одном-единственном слове, а именно в  заголовке.  "Гигамеш",  во-первых,
прямо указывает "на "Гильгамеша", то есть на свой мифический прообраз, как
и у Джойса - ведь  его  "Улисс"  отсылает  к  античности  прежде,  чем  мы
успеваем прочесть первое слово повествования. Пропуск буквы "Л" в заглавии
отнюдь  не  случаен;  "Л"  -  это   Люцифер,   Lucipherus,   Князь   Тьмы,
присутствующий в романе, однако открыто не появляющийся. А  следовательно,
буква "Л" так относится к заглавию "Гигамеш", как  Люцифер  -  к  романным
событиям: присутствует, но _незримо_. Отсылая нас к Логосу, "Л"  указывает
на Начало (Божественное Творящее Слово); отсылая к  Лаокоону  -  на  Конец
(ведь конец Лаокоону пришел из-за змей: он был _удушен_, как будет  удушен
- посредством странгуляции - герой "Гигамеша"), "Л" содержит в себе еще 97
отсылок, но мы не можем перечислить их здесь.
   Далее: "Гигамеш" - это "A GIGAntic  MESS"  -  сумбур,  беда,  постигшая
героя, - он ведь приговорен к  повешению.  С  именем  героя  перекликаются
также: "gig" - гичка (Меш топил свои жертвы в шлюпке, перед тем  облив  их
цементом);  "GIGgle"  -  адский  хохот  -  отсылка  (N_1)  к  музыкальному
лейтмотиву сошествия во ад согласно  "Klage  Dr.Fausti"  ["Жалоба  доктора
Фаустуса" (нем.)]; ниже мы еще скажем об этом. ГИГА - это: а)  итальянское
giga - скрипка (снова намек на музыкальный подтекст  эпоса);  b)  в  слове
ГИГАВАТТЫ "ГИГА" означает миллиарды единиц  мощности,  в  нашем  случае  -
мощности Зла, т.е. технической цивилизации. "Geegh" - это  древнекельтское
"прочь" или  "вон".  От  итальянского  "giga"  через  французское  "gigue"
приходим  к  "geigen"  (жаргонное   обозначение   копуляции   по-немецки).
Дальнейшую   этимологическую   интерпретацию   приходится   опустить    за
недостатком места. Другое членение заголовка: "Gi-GAME-Sh" -  подчеркивает
иные аспекты произведения: "Game" - игра, но  также  охота  (на  человека;
здесь - на Меша). Это не все; смолоду Меш выступал в роли жиголо (GIGolo);
"Ame" ("Amme") на древненемецком  означает  "кормилица";  в  свою  очередь
"MESH" - это сеть: например, та, в которую Гефест поймал свою божественную
супругу вместе с любовником, то есть силки, верша, КАПКАН  (петля);  кроме
того, система зубчатых колес ("synchroMESH" - коробка передач).
   Особый раздел посвящен заглавию, прочитанному наоборот, - поскольку  по
дороге на виселицу Меш мысленно возвращается _назад_,  пробуя  отыскать  в
своей памяти такое чудовищное злодеяние, которое _искупило_  бы  казнь.  В
его уме, таким образом, идет игра (game!) за самую высшую ставку: если  он
вспомнит поступок _бесконечно_ омерзительный, то уравновесит _бесконечную_
Жертву божественного Искупления, т.е.  станет  Антиискупителем.  Это  -  в
метафизическом   плане;   разумеется,   сознанию   Меша   чужда   подобная
антитеология, просто он ищет -  в  психологическом  плане  -  нечто  столь
ужасающее, что позволило бы ему  остаться  невозмутимым  при  виде  петли.
Выходит, G.I.J.Maesh - это Гильгамеш, который в момент поражения достигает
_отрицательного_ совершенства; перед нами абсолютная обратная симметрия по
отношению к вавилонскому герою.
   "Гигамеш",  прочитанный  задом   наперед,   -   "Шемагиг".   "Шема"   -
древнееврейское слово, взятое из Пятикнижия  ("Шема  Исраэл!"  -  "Слушай,
Израиль, твой Бог есть Бог единый!"). Поскольку это перевертыш, речь  идет
об Антибоге, т.е. о персонификации Зла. "Гиг" теперь -  безусловно,  "Гог"
(Гог и Магог!). "Шем" - это, собственно, "Сим", первая часть имени Симеона
Столпника; петля свисает со столба, а значит, Меш, будучи повешен,  станет
"столпником наоборот": он будет не  стоять  на  столбе,  но  висеть  _под_
столбом.  Таков  следующий  шаг  антисимметрии.  Приведя  по  ходу  такого
истолкования 2912 выражений -  древнешумерских,  вавилонских,  халдейских,
греческих,   старославянских,   готтентотских,   банту,    южнокурильских,
сефардийских, на диалекте апачей (боевой клич которых - "Иг" или "Гуг")  -
вместе  с  их  санскритскими   соответствиями   и   отсылками   к   сленгу
преступников, Ханнахан подчеркивает, что это отнюдь  не  склад  случайного
хлама, но точная семантическая роза ветров, тысячестрелочный компас и план
произведения, его картография, - поскольку  уже  здесь  намечены  все  без
исключения связи, полифонически воплощенные в романе.
   Ханнахан  решил   сделать   свою   книгу   не   только   всекультурным,
всеэтническим и всеязыковым узлом (петля!); чтобы пойти выше и дальше, чем
удалось Джойсу, все это было, конечно, необходимо (так,  одна-единственная
буква "М" в "ГигаМеше" отсылает нас к истории майя, богу  Вицли-Пуцли,  ко
всем ацтекским  космогониям  и  иррумациям),  но  недостаточно!  "Гигамеш"
соткан из _всей совокупности_ человеческих знаний. И опять-таки, мы  имеем
в виду не только современное их состояние, но также историю науки, то есть
клинописные  вавилонские   арифметики;   испепеленные,   потухшие   образы
мироздания  -   как   халдейские,   так   и   египетские;   птолемеизм   и
эйнштейнианство, исчисление матричное  и  патричное,  алгебру  тензоров  и
групп, способы обжига  ваз  в  эпоху  династии  Минь,  машины  Лилиенталя,
Иеронимуса, Леонардо, гибельный воздушный шар Саломона Андре  и  дирижабль
генерала  Нобиле  (то,  что  во  время  экспедиции  Нобиле   были   случаи
каннибализма, имеет особый  и  глубокий  смысл  для  читателя,  ибо  роман
Ханнахана можно уподобить точке, в которой некий  фатальный  груз  упал  в
воду и возмутил ее гладь; и кругами волн, концентрически расходящихся  все
дальше  и  дальше  от  "Гигамеша",  оказывается   "все-все"   человеческое
существование на  Земле,  начиная  с  Homo  Javanensis  [человек  яванский
(лат.)] и  палеопитека).  Вся  эта  информация  покоится  в  "Гигамеше"  -
укрытая, но ее можно извлечь, - как будто в реальном мире.
   Так мы  доходим  до  главного  творческого  принципа  Ханнахана:  чтобы
превзойти своего великого земляка и предшественника, ему  было  необходимо
уместить в беллетристическом произведении не одно лишь культурно-языковое,
но вообще все наследие истории - всю сумму познаний и умений (Пангнозис).
   Несбыточность этого замысла, казалось бы, очевидна,  его  легко  счесть
манией глупца, и в самом деле: как может  один  роман,  история  повешения
какого-то гангстера, стать экстрактом,  матрицей,  кодом  и  сокровищницей
всех  знаний,  распирающих  библиотеки  планеты!  Предвидя  заранее   этот
холодный  и  даже  издевательский   скептицизм   читателя,   Ханнахан   не
ограничивается обещаниями - в "Истолковании" он дает доказательства.
   Изложить их все немыслимо; творческий метод писателя мы можем  показать
лишь на мелком, второстепенном примере. Первая глава  "Гигамеша"  занимает
восемь страниц, на  протяжении  которых  смертник  оправляется  в  нужнике
военной тюрьмы, читая - над писсуаром -  бесчисленные  граффити,  которыми
солдатня успела испещрить стены. Эти надписи остаются где то на пограничье
его сознания, и как раз потому их  безудержное  похабство  оказывается  не
дном бытия, а люком, ведущим нас прямо  в  неопрятное,  горячее,  огромное
нутро  рода  людского,  в  пекло  его  копролалической  и  физиологической
символики, восходящей, через "Камасутру" и  китайскую  "войну  цветов",  к
сумрачным пещерам со стеатопигическими  [стеатопигия  -  ожирение  ягодиц]
Венерами пралюдей, ведь именно  их  обнаженный  срам  проглядывает  сквозь
похабные силуэты, коряво нацарапанные на стене; вместе с  тем  фаллическая
откровенность других  рисунков  ведет  нас  к  Востоку  с  его  ритуальной
сакрализацией Фаллоса-Лингама [лингам - стилизованный фаллический символ в
индуизме], причем Восток означает местонахождение первоначального Рая - то
есть искусной лжи,  неспособной  укрыть  ту  истину,  что  в  Начале  была
скверная информация. Да, да: ибо Пол и "грех" возникли  еще  тогда,  когда
праамебы утратили свою однополую девственность, поскольку  эквиполентность
и двуполюсность Пола прямиком вытекают из Теории Информации  Шеннона;  так
вот что означает последняя буква ("Ш") в названии эпоса! А стало быть,  со
стены нужника открывается путь  в  бездну  природной  эволюции...  которая
вместо фигового листка прикрылась муравейником  культур.  Но  и  это  лишь
капля из океана, потому что в первой главе, кроме того, содержится:
   a)   Пифагорейское   число   "пи",   символизирующее   женское   начало
(3,14159265358979...); именно столько тысяч букв  насчитывается  в  тысяче
слов этой главы.
   b) Если взять числа, обозначающие даты  рождения  Вейсмана,  Менделя  и
Дарвина, и приложить их к тексту, как  ключ  к  шифру,  то  окажется,  что
мнимый хаос клозетной скатологии [литература (или шутки) на тему нечистот,
в более широком смысле - на темы, вызывающие  отвращение]  есть  изложение
сексуальной  механики,  в  которой  сталкивающиеся  (коллизирующие)   тела
заменяются копулирующими. Вся эта  цепочка  значений  входит  в  сцепление
(SYNCHROMESH!) с  другими  частями  романа,  а  именно:  через  III  главу
(Троица!) она соотносится  с  X  главой  (беременность  длится  10  лунных
месяцев!), а эта последняя, прочитанная наоборот,  оказывается  изложением
фрейдизма _по-арамейски_. Мало  того:  как  следует  из  III  главы  (если
наложить ее на четвертую, перевернув книгу  вверх  ногами),  фрейдизм,  то
есть  учение  о  психоанализе,  есть  обмирщенная   версия   христианства.
Состояние до Невроза - Рай; детская душевная травма  -  это  Грехопадение;
Невротик - Грешник; Психоаналитик - Спаситель,  а  фрейдовское  лечение  -
Спасение через благодать.
   c)  Выходя  из  нужника,  в  конце   I   главы,   Дж.Меш   насвистывает
шестнадцатитактную  мелодию  (шестнадцать   было   девушке,   которую   он
обесчестил и  удушил  в  шлюпке);  слова  же  -  крайне  вульгарные  -  он
произносит лишь про себя. Этот  эксцесс  психологически  обоснован;  сверх
того, силлабо-тонический анализ песенки  дает  нам  прямоугольную  матрицу
преобразований для следующей главы (которая получает при  этом  совершенно
другое значение). Глава II - развитие  богохульной  песенки,  которую  Меш
насвистывает  в  первой  главе;  после  применения  матрицы   богохульство
оборачивается ангельским пением. Роман в целом имеет  три  отсылки:  1)  к
"Фаусту" Марло (действие II, явление VI  и  след.);  2)  к  "Фаусту"  Гете
("Alles vergangliche ist nur ein  Gleichniss"  [все  преходящее  -  только
подобье (нем.)]), а также 3) к "Доктору Фаустусу" Т.Манна, причем  отсылка
к этому роману - просто  чудо  искусства!  Подобрав  по  очереди  ко  всем
_буквам_  II  главы  ноты  согласно  старогрегорианскому  нотному   ключу,
получаем  музыкальную  композицию  -  _обратное_   переложение   (согласно
"Фаустусу" Манна)  оратории  "Apocalypsis  cum  Figuris"  ["Апокалипсис  с
фигурами"  (лат.)],  которую  Манн,  как  известно,  приписал  композитору
Адриану Леверкюну.  Эта  адская  музыка  присутствует  и  в  то  же  время
отсутствует в романе Ханнахана (ведь в явном виде ее там  нет)  -  подобно
Люциферу (буква "Л", опущенная в заглавии). IX, X и XI главы  (слезание  с
грузовика, причащение перед смертью, приготовления к  казни)  также  имеют
музыкальный подтекст (а именно "Klage Dr.Fausti"), но, так сказать,  между
прочим. Ибо, если проанализировать их как адиабатическую систему  согласно
Сади Карно,  они  оказываются  Собором,  который  покоится  на  постоянной
Больцмана, а в Соборе этом  совершается  Черная  Месса.  (Ритуалу  говения
соответствуют смутные воспоминания Меша в  кузове  грузовика;  завершаются
они матерщиной, сочное глиссандо которой венчает VIII главу.) Эти главы  -
самый  настоящий  Собор,  поскольку  межфразовые   и   межфразеологические
пропорции образуют синтаксический скелет, эквивалентный  _изображению_  на
мнимой плоскости - в  проекции  Монжа  -  собора  Нотр-Дам  со  всеми  его
башенками, консолями, контрфорсами, с монументальным порталом,  знаменитой
готической Розой и т.д. и т.п. Таким образом,  в  "Гигамеше"  заключено  и
богословие, вдохновленное  архитектурой.  В  "Истолковании"  (стр.  397  и
след.) читатель найдет подробную проекцию Собора в том виде,  в  каком  он
содержится в тексте упомянутых глав, в масштабе  1:1000.  Но  если  вместо
стереометрической проекции  Монжа  применить  неравноугольную  проекцию  с
исходной дисторсией согласно матрице из I главы, то получим Дворец Цирцеи,
а Черная Месса  превратится  в  карикатуру  на  изложение  августинианской
доктрины (опять-таки иконоборчество: августинианство - во  Дворце  Цирцеи,
зато в Соборе - Черная Месса). Итак, Собор или августинианство  не  просто
механически вставлены в роман; они - звенья общего идейного замысла.
   Уже этот скромный пример показывает,  каким  образом  автор,  благодаря
своему ирландскому упорству, вогнал в один роман весь мир человека  с  его
мифами, симфониями, храмами,  физическими  теориями  и  анналами  всеобщей
истории. Пример  этот  снова  отсылает  нас  к  заглавию,  ибо  (в  данном
контексте) "Гигамеш" - это "гигантская  мешанина",  что  имеет  необычайно
глубокий  смысл.  Ведь  Космос,  согласно  второму  закону  термодинамики,
движется к финальному  хаосу.  Энтропия  _должна_  возрастать,  и  поэтому
всякое бытие обречено на поражение. А значит,  ГИГАнтская  МЕШанина  -  не
только то, что случилось с каким-то экс-гангстером; Вселенная  в  целом  -
тоже Гигантская Мешанина (в просторечии беспорядок - "бардак", поэтому все
бордели, о которых вспоминает Меш по  дороге  на  виселицу,  суть  подобия
Космоса). Одновременно  совершается  ГИГАнтская  МЕССа  -  пресуществление
Порядка в финальный Беспорядок. Отсюда сочетание  Сади  Карно  с  Собором,
отсюда же - воплощение в Соборе постоянной  Больцмана:  Ханнахан  _должен_
был это сделать, поскольку именно _хаос_ будет последним, Страшным  судом!
Миф о Гильгамеше, само собой,  целиком  воплощен  в  романе,  но  верность
Ханнахана вавилонскому образцу - сущий  пустяк  по  сравнению  с  безднами
толкований,  кишащих  в  каждом  из  241.000  слов  книги.  Предательство,
совершенное Н.Кидди (Энкиду)  по  отношению  к  Мешу  -  Гильгамешу,  есть
квинтэссенция и сплав всех предательств в истории человечества; Н.Кидди  -
это _также_ Иуда, Дж.А.Дж.Меш - это _также_ Спаситель, и т.д., и т.п.
   Открыв  книгу  наудачу,  на  стр.131,  строка   4   сверху,   встречаем
восклицание "Ба!", которое  вырывается  у  Меша  при  виде  пачки  сигарет
"Кэмел", предложенной ему шофером. В указателе к "Истолкованию" находим 27
различных "ба!", а нашему "ба" на  стр.131  соответствует  следующий  ряд:
Баал,  Байя,  Баобаб,  Бахледа  (можно  было  бы  подумать,  что  Ханнахан
_ошибся_, дав неверное написание имени этого польского альпиниста: Bahleda
вместо Bachleda; но ничего подобного! Опущенное "c" отсылает, согласно уже
известному  нам  принципу,  к  символу  "c",  которым   Кантор   обозначил
трансфинитный  континуум!),  Бахомет,  Бабелиски  (багдадские  обелиски  -
типичный для автора неологизм), Бабель (Исаак), Авраам,  Иаков,  лестница,
пожарные, мотопомпа, уличные беспорядки, хиппи, бадминтон,  ракета,  луна,
горы, Берхтесгаден (поскольку в БАварии начал свою  карьеру  Гитлер,  этот
поклонник Черной Мессы XX века).
   Так работает на всех высотах и широтах _одно_  лишь  словечко,  обычное
восклицание,  казалось  бы,  совершенно  невинное!  Нечего  и  говорить  о
семантических лабиринтах, что ожидают нас  на  следующих  этажах  языковой
постройки, какую являет собой "Гигамеш"! Теории преформизма борются там  с
теориями эпигенеза (гл. III, стр. 240  и  след.);  движениям  рук  палача,
цепляющего веревку за крюк, синтаксически  аккомпанирует  теория  Хойла  -
Милна о двух временнЫх шкалах _скручивания в петлю_ Спиральных Галактик; а
воспоминания Меша о своих  злодеяниях  суть  полный  каталог  грехопадений
человека ("Истолкование" показывает,  как  соотносятся  с  черными  делами
героя крестовые походы,  империя  Карла  Мартелла,  избиение  альбигойцев,
резня  армян,  сожжение  Джордано  Бруно,  охота  на  ведьм,  коллективные
помешательства,  самоистязания   секты   бичевников,   моровые   поветрия,
гольбейновские  пляски  смерти,  ноев  ковчег,  Арканзас,  -  ad  calendas
graecas, ad nauseam [до греческих календ,  до  тошноты  (лат.)]  и  т.п.).
Гинеколог,  которого  Меш  пнул   ногой   в   Цинциннати,   звался   Кросс
Б.Андроидисс,  то  есть  именем  ему  служил  Крест  (Cross),  фамилией  -
сингломерат Человекообразности (Андроид, Антропос) и Улисса  (Одиссей),  а
серединная буква - Б (В) означает тональность си бемоль, поскольку в  этом
фрагменте текста закодированы "Жалобы доктора Фауста".
   Да: бездонная бездна этот роман; в любой его точке  сходится  несчетное
множество путей (не случайно топология запятых  в  VI  главе  есть  аналог
карты Рима!), и притом не каких  попало  -  их  разветвления  гармонически
сплетаются в единое целое (что Ханнахан доказывает методами топологической
алгебры -  см.  "Истолкование",  Математическое  Приложение,  стр.  811  и
след.). Итак, все обещанное  исполнилось.  Остается  лишь  одно  сомнение:
сумел  ли   Патрик   Ханнахан   своим   романом   сравняться   с   великим
предшественником или хватил через край, поставив под вопрос свое  -  но  и
Джойса! - место в царстве искусств. Ходят слухи, будто Ханнахану  помогала
группа компьютеров, которыми снабдил его концерн IBM. Если даже и так,  не
вижу  тут  ничего  зазорного:  композиторы  сплошь  и   рядом   пользуются
компьютерами - почему же это непозволительно романистам? Кое-кто полагает,
что созданные по этой методе книги доступны одним лишь  цифровым  машинам,
поскольку человеческий ум не в силах объять такой океан  фактов  и  связей
между ними. Тогда попрошу вас  ответить:  а  есть  ли  на  свете  человек,
способный объять целиком "Поминки по  Финнегану"  или  хотя  бы  "Улисса"?
Подчеркиваю: не в плане буквального  прочтения,  но  со  всеми  отсылками,
ассоциациями,  культурно-мифологическими  соответствиями,  со  всеми   без
исключения системами парадигм и архетипов, на которых держатся эти  романы
и возрастают в славе. Уж верно, в одиночку всякий бы  тут  спасовал!  Ведь
никому не по силам даже прочесть всю груду толкований и интерпретаций, уже
написанных о прозе Джеймса Джойса! Так что спор  о  правомочности  участия
компьютеров в сочинении книг попросту беспредметен.
   Зоилы  утверждают,  что  Ханнахан   изготовил   величайший   _логогриф_
литературы, чудовищный семантический _ребус_, поистине адскую _шараду_ или
_головоломку_. Что запихивание миллиона или миллиарда всех этих отсылок  в
беллетристическое произведение, игра в этимологические,  фразеологические,
герменевтические  хороводы,  нагромождение  все  новых   слоев   значений,
нескончаемых  и  коварных  в  своей  антиномичности,  -  не   литературное
творчество,  но  фабрикация  умственных  развлечений  для   узкого   круга
хоббистов-параноиков,   для   маньяков   и   коллекционеров,   распаленных
библиографическим собирательством. Что, словом,  это  крайнее  извращение,
патология культуры, а не свидетельство ее здорового развития.
   Простите - но где проходит граница между многозначностью как  признаком
гениального синтеза  и  таким  приращением  значений  и  смыслов,  которое
становится чистой шизофренией культуры? Подозреваю, что антиханнахановская
партия литературоведов просто опасается безработицы. Ведь  Джойс,  сочинив
свои изумительные шарады, не снабдил их авторскими толкованиями, и  каждый
может продемонстрировать духовные бицепсы, редкую проницательность и  даже
интерпретаторскую гениальность, на свой лад толкуя "Улисса" и "Финнегана".
Напротив, Ханнахан все сделал сам. Не удовольствовавшись созданием романа,
он добавил к нему - вдвое больший -  филологический  аппарат.  Вот  в  чем
коренное различие, а вовсе не в том,  что  Джойс,  дескать,  все  "выдумал
сам", а Ханнахану  ассистировали  компьютеры,  подключенные  к  Библиотеке
Конгресса (23 миллиона томов). Так что я не  вижу  выхода  из  западни,  в
которую загнал нас этот ирландец своей убийственной скрупулезностью:  либо
"Гигамеш" есть  сумма  новой  и  новейшей  литературы,  либо  ни  ему,  ни
повествованию о Финнегане, вместе с джойсовской  Одиссеей,  нет  входа  на
беллетристический Олимп.



    Станислав Лем.
    Король Глобарес и мудрецы

   -----------------------------------------------------------------------
   Stanislaw Lem. Krol Globares i medrcy (1964).
   Пер. с польск. - К.Душенко.
   "Собрание сочинений", т.6. М., "Текст", 1993.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 11 April 2001
   -----------------------------------------------------------------------



   Однажды Глобарес, властелин Гепариды,  призвал  к  себе  трех  мудрецов
величайших и сказал им:
   - Поистине плачевна судьба короля, который познал все на  свете  и  для
которого любая речь звучит пусто, словно кувшин надтреснутый. Я хочу, чтоб
меня удивили, а на меня наводят скуку;  ищу  потрясений,  а  слышу  глупую
болтовню; жажду необычайного, а получаю грубую лесть. Знайте же,  мудрецы,
что нынче велел я казнить всех моих шутов и паяцев вместе  с  советниками,
тайными и явными, и та же судьба ожидает  вас,  коли  не  выполните  моего
повеления. Пусть каждый из вас расскажет самую удивительную историю, какую
знает, и ежели не вызовет у меня смех или слезы, не поразит  меня  или  не
напугает, не развлечет или не заставит задуматься - не сносить ему головы!
   Король подал знак, и мудрецы услышали железную поступь: палачи окружили
их у ступеней трона, обнаженные мечи  сверкали  как  пламя.  Встревожились
мудрецы и давай подталкивать друг друга локтями - кому же хотелось навлечь
на себя государев гнев и подставить голову под  топор?  Наконец  заговорил
первый:
   - Король и господин мой!  Без  сомненья,  всего  удивительней  в  целом
Космосе, видимом и невидимом,  история  звездного  племени,  именуемого  в
летописях наоборотами. Уже на заре  своей  истории  наобороты  делали  все
совершенно иначе, нежели прочие разумные существа. Предки их поселились на
Урдрурии, планете, знаменитой своими вулканами;  каждый  год  она  рождает
горные гряды, сотрясаясь в ужасных судорогах, от которых рушится все. И  в
довершение этих бед заблагорассудилось небесам  пересечь  орбиту  Урдрурии
большим Метеоритным Потоком; двести дней в году долбит он  планету  стаями
каменных таранов. Наобороты (которые тогда еще назывались иначе) возводили
постройки из закаленной стали, а самих себя обивали многослойным  стальным
листом, так что подобны  были  бронированным  ходячим  холмам.  Но  земля,
разверзаясь  при  сотрясениях,  поглощала  стальные  их  грады,  а  молоты
метеоритов сокрушали их панцири. Всему их народу грозила  гибель.  Сошлись
тогда мудрецы на совет, и  сказал  первый  из  них:  "Не  спастись  нам  в
нынешнем нашем обличье, и нет иного спасения,  кроме  преображения.  Земля
разверзается снизу, поэтому, чтобы  туда  не  свалиться,  каждый  наоборот
должен иметь широкое и плоское  основание;  метеориты  же  падают  сверху,
поэтому каждый пусть  станет  остроконечным.  Уподобившись  конусу,  можем
ничего не бояться".
   И сказал второй: "Нужно сделать иначе.  Если  земля  разинет  свой  зев
широко, то проглотит и конус, а косо падающий метеорит  пробьет  его  бок.
Идеальной будет форма шара. Если земля  начнет  дрожать  и  перекатываться
волнами, шар откатится сам; а падающий метеорит ударится о его круглый бок
и соскользнет по нему; преобразившись так, мы покатимся в лучшее будущее".
   И сказал третий: "Шар точно так же может быть сокрушен  или  проглочен,
как любая материальная форма. Нет такого щита,  которого  не  пробьет  меч
достаточно мощный, и нет меча, который  не  зазубрится  на  твердом  щите.
Материя, братья, это вечные перемены,  непостоянство  и  пертурбации,  она
непрочна, и не в ней надлежит обитать существам,  действительно  разумным,
но в том, что неизменно, вечно и совершенно, хотя и посюсторонне!"
   "А что же это такое?" - спросили прочие мудрецы.
   "Отвечу не словами, но делом", - молвил  третий  мудрец.  И  у  них  на
глазах принялся раздеваться; снял одеяние верхнее, усыпанное  кристаллами,
и следующее, златотканое, и исподнее, из серебра,  снял  крышку  черепа  и
грудь, и чем дальше, тем быстрее  и  тщательней  раздевался,  от  шарниров
перешел к муфтам, от муфт к винтикам, от винтиков к проводочкам, а там и к
мельчайшим частицам, пока не дошел до атомов. И начал лущить свои атомы, и
лущил их так споро, что не было видно уже ничего,  кроме  исчезновения  да
пропадания; но действовал  столь  искусно  и  столь  проворно,  что  после
раздевания на глазах изумленных  сотоварищей  остался  в  виде  идеального
своего отсутствия, в виде изнанки столь точной,  что  она  обретала  новое
бытие. Ибо там, где прежде имел он один атом, теперь у него не было одного
атома; там, где только что было их шесть, появилась нехватка шести атомов,
а вместо винтика возникло отсутствие винтика, зеркально точное и ничем  от
винтика не отличающееся. Короче,  становился  он  пустотой,  упорядоченной
точно так же, как прежде была упорядочена его полнота; и было небытие  его
не омраченным ничем бытием: до того он был проворен и ловок, что  ни  одна
частица, ни один материальный пришелец не осквернили своим вторженьем  его
идеально отсутствующего присутствия! И  прочие  видели  его  как  пустоту,
сформированную в точности так же, как  и  он  минутою  раньше,  глаза  его
узнавали по отсутствию черного цвета, лицо -  по  отсутствию  голубоватого
блеска, а члены - по исчезнувшим пальцам,  шарнирам  и  наплечникам.  "Вот
так, братья, - молвил Сущий Несуществующий, - путем воплощения  в  небытие
обретем мы не только невиданную живучесть, но и бессмертие. Ведь  меняется
только  материя,  небытие  же  не  следует  за  ней  по  пути   постоянной
изменчивости, значит, совершенство обитает не в  бытии,  а  в  небытии,  и
второе надлежит предпочесть первому!"
   Как решили они, так и сделали. И стали наобороты племенем  непобедимым.
Жизнью своей обязаны они не тому, что в них есть, ибо в них ничего нет,  а
лишь тому, что их окружает. И ежели кто-нибудь из них  входит  в  дом,  то
увидеть его можно как домашнюю неполноту, а ежели вступает в туман  -  как
локальное  отсутствие  тумана.  Изгнав  из  себя  материю,  ненадежную   и
переменчивую, они невозможное учинили возможным...
   - А как же они путешествуют в космической пустоте? - спросил Глобарес.
   - Только этого они и не могут, государь, ибо внешняя пустота слилась бы
с  их  собственной  и  они  перестали   бы   существовать   как   локально
упорядоченные несуществования. Потому-то они неустанно  оберегают  чистоту
своего небытия, пустоту своих естеств и в таковом бдении проводят время  -
а называют их также ничтоками, или небывальцами...
   - Мудрец, - молвил король, - твою историю мудрой не назовешь:  возможно
ли  разнообразие  материи  заменить  единообразием  небытия?  Разве  скала
подобна дому? А между тем отсутствие скалы может принять такую  же  форму,
что и отсутствие дома, значит, то и другое становится как бы одним  и  тем
же.
   - Государь, - защищался мудрец, - имеются разные виды небытия...
   - Посмотрим, - сказал король, - что случится,  когда  я  велю  отрубить
тебе голову: станет ли ее отсутствие присутствием, как ты полагаешь? - Тут
премерзко засмеялся монарх и дал знак палачам.
   - Государь! - закричал мудрец, схваченный стальными их пальцами.  -  Ты
соблаговолил рассмеяться, значит, моя история возбудила в тебе  веселость,
и ты по уговору должен меня помиловать.
   - Нет, это я сам себя развеселил, - ответил  король.  -  Разве  что  мы
уговоримся вот как: ежели ты добровольно выберешь  смерть,  твое  согласие
позабавит меня и я исполню твое желание.
   - Согласен! - крикнул мудрец.
   - Ну так казните его, коли сам просит! - повелел король.
   - Но, государь, я согласился ради того, чтобы ты меня не казнил...
   - Раз уж согласился, надо тебя казнить, - пояснил король. - А ежели  ты
не согласен, значит, не развеселил меня и все равно надо тебя казнить...
   - Нет, нет, наоборот!  -  закричал  мудрец.  -  Если  я  согласен,  ты,
развеселившись, должен меня помиловать, а если я не согласен...
   - Ну, хватит! - сказал король. - Палач, принимайся за дело!
   Сверкнул меч, и отлетела голова мудреца.
   Наступила мертвая тишина, а затем отозвался второй мудрец:
   - Король и господин мой! Удивительнейшее из всех звездных  племен,  без
сомненья, народ полионтов,  или  множистов,  именуемых  также  многистами.
Каждый из них имеет, правда, одно лишь тело, зато ног тем больше, чем выше
он саном. Что же касается голов, то их носят по обстоятельствам:  в  любую
должность у них  вступают  с  приличествующей  ей  головой;  бедные  семьи
довольствуются одной головой на всех, а богачи  собирают  в  сокровищницах
самые  разные,  для  всякой  надобности:  головы  утренние   и   вечерние,
стратегические, на случай войны, и скоростные, если нужно поторопиться,  а
равно холодно-рассудительные, вспыльчивые, страстные, свадебные, любовные,
траурные; короче, они экипированы для любой оказии.
   - Это все? - спросил король.
   - Нет, государь! - ответил мудрец, видя, что дела его плохи. - Множисты
называются так еще и потому,  что  все  до  единого  подключены  к  своему
властелину и, если большая их часть сочтет его деяния вредными для  общего
блага, оный владыка теряет устойчивость и рассыпается на кусочки...
   - Банальная идея, чтобы не сказать -  цареборческая!  -  хмуро  заметил
Глобарес. - Коль скоро ты, старче, столько наговорил мне о головах, может,
ответишь, казню я тебя или помилую?
   "Если я скажу, что казнит, - быстро подумал мудрец, - он так и сделает,
поскольку разгневан. Если скажу, что помилует, то удивлю его,  а  если  он
удивится, то должен будет сохранить мне жизнь по уговору". И сказал:
   - Нет, государь, ты не предашь меня казни.
   - Ты ошибся, - молвил король. - Палач, принимайся за дело!
   - Но разве я не удивил тебя, государь? - кричал мудрец уже  в  объятиях
палачей. - Разве ты не ожидал скорее услышать, что предашь меня казни?
   - Твои слова не удивили меня, - ответил  король,  -  ведь  их  диктовал
страх, что написан у тебя на лице. Довольно! Снимите эту голову с плеч!
   И покатилась со звоном по полу еще одна голова.  Третий  мудрец,  самый
старший, взирал на все это в полном спокойствии.  Когда  же  король  снова
потребовал необычайных историй, промолвил:
   - Государь! Я бы мог рассказать историю поистине необычайную, да только
не стану - мне важнее  открыть  настоящие  твои  побуждения,  нежели  тебя
удивить. И я заставлю тебя казнить меня не под жалким предлогом забавы,  в
которую ты пытаешься обратить  смертоубийство,  но  так,  как  свойственно
твоей природе, которая, хоть и жестока, потрафлять себе отваживается  лишь
под прикрытием лжи. Ты намерен  казнить  нас  так,  чтобы  после  сказали:
король-де  казнил  глупцов,  не  по  разуму  именуемых  мудрецами.  Я   же
предпочитаю, чтобы сказали правду, и поэтому буду молчать.
   - Нет,  я  не  отдам  тебя  палачу,  -  сказал  король.  -  Я  всерьез,
непритворно жажду необычайного. Ты хотел разгневать меня, но я  умею  свой
гнев укрощать. Говори, и ты спасешь, быть может,  не  только  себя.  Пусть
даже то, что ты скажешь,  будет  граничить  с  оскорблением  величества  -
которое ты, впрочем, уже  совершил,  -  но  пусть  оскорбление  это  будет
настолько  чудовищным,  что   окажется   лестью,   которая   из-за   своей
грандиозности снова становится  поношением!  Итак,  попробуй  одновременно
возвысить и унизить, возвеличить и развенчать своего короля!
   В  наступившей  тишине  еле  заметно  зашевелились  придворные,  словно
проверяя, прочно ли держатся головы у них на плечах.
   Третий мудрец глубоко задумался и наконец сказал:
   - Государь, я исполню твое желание и объясню тебе почему. Я сделаю  это
ради всех присутствующих здесь, ради себя, но также  и  ради  тебя,  чтобы
годы спустя не сказали, что был, мол, король, который из  пустого  каприза
уничтожил мудрость в своем государстве; и даже если сейчас твое желание не
значит ничего или почти ничего, я наделю значением эту причуду, придам  ей
осмысленность и долговечность - и потому я буду говорить...
   -  Старче,  мне  надоело  это  вступление,  которое  снова  граничит  с
оскорблением величества, отнюдь не соседствуя с лестью,  -  гневно  сказал
король. - Говори!
   - Государь, ты злоупотребляешь своим могуществом, - ответил  мудрец,  -
но это пустяк по  сравнению  с  тем,  что  выделывал  твой  отдаленнейший,
неизвестный тебе предок, основатель династии Гепаридов. Этот  прапрапрадед
твой, Аллегорик, тоже злоупотреблял монаршею властью. Чтобы понять, в  чем
заключалось его величайшее злоупотребление, соизволь взглянуть  на  ночной
небосвод, видимый в верхних окнах дворцовой залы.
   Король посмотрел на небо, вызвездившее и чистое, а  старец  неторопливо
продолжал:
   - Смотри и слушай! Все существующее бывает предметом насмешек.  Никакой
титул  не  спасает  от  них,  ведь  иные  дерзают  насмехаться  даже   над
королевским величеством.  Смех  колеблет  троны  и  царства.  Одни  народы
посмеиваются над другими, а то и над самими собою. Высмеивается  даже  то,
чего нет, - разве не насмехались  над  мифическими  божествами?  Предметом
насмешек бывают явления, куда как серьезные и даже трагические. Достаточно
вспомнить о кладбищенском юморе, о шутках, отпускаемых  по  поводу  смерти
или покойников. Издевка добралась и до небесных тел. Взять хотя бы  солнце
или луну. Месяц изображают лукавым  заморышем  в  шутовском  колпаке  и  с
острым, как серп, подбородком, а солнце - в виде  пухлощекого  толстяка  в
растрепанном ореоле. И все же, хотя предметом  насмешек  одинаково  служит
царство жизни и царство смерти, малое и великое, есть  нечто  такое,  чего
никто еще не осмелился высмеять. К тому  же  это  предмет  не  из  тех,  о
которых  легко  забыть,  упустить  из  виду,  ибо  речь  идет   обо   всем
существующем, то есть о Космосе. Если же ты, государь, призадумаешься  над
этим, ты поймешь, насколько Космос смешон...
   Тут впервые удивился король Глобарес и с возрастающим вниманием  слушал
речь мудреца, а тот продолжал:
   - Космос состоит из звезд. Это звучит довольно  внушительно,  но,  если
взглянуть поглубже, трудно сдержать улыбку. И в самом  деле  -  что  такое
звезды? Огненные шары, подвешенные среди вечной  ночи.  Картина  вроде  бы
патетическая. Но почему? В силу своей природы? Да  нет  же  -  единственно
из-за своих размеров. Но сами по себе размеры не  очень-то  много  значат.
Разве мазня идиота, перенесенная с листка бумаги  на  бескрайний  простор,
перестает быть мазней?
   Глупость размноженная - все та же глупость,  только  еще  смехотворнее.
Космос -  это  каракули  из  разбросанных  как  попало  отточий!  Куда  ни
взглянуть, чего ни коснуться -  сплошные  отточия!  Монотонность  Творения
представляется мне замыслом самым  банальным  и  плоским  из  всех,  какие
только бывают на свете. Ничто в крапинку, и притом бесконечное, -  кто  бы
состряпал конструкцию столь убогую, если б  ее  лишь  предстояло  создать?
Разве только кретин. Это надо же - взять безмерные пустые  пространства  и
ставить точку за точкой, наобум, как попало, - ну, где тут  гармония,  где
тут величие? Ты скажешь, Вселенная повергает нас на колени? Разве  что  от
отчаяния при мысли, что уже ничего  не  поправить.  Ведь  это  всего  лишь
результат автоплагиата, совершенного в самом начале; само же  начало  было
бестолковей всего, что только можно придумать. Ну, что можно сделать, имея
перед собой чистый лист бумаги, в руке - перо, но  не  имея  ни  малейшего
понятия, чем этот лист заполнить? Рисунками? Но рисунок надо вообразить. А
если в голове пустота? Если  нет  ни  капли  фантазии?  Ну  что  ж,  перо,
прикоснувшись к бумаге, как бы непроизвольно поставит точку. И в состоянии
тупой отрешенности, обычном для творческого бессилия,  тот,  кто  поставил
первую точку, создаст узор, впечатляющий только тем, что больше на  бумаге
нет ничего и без особых  усилий  можно  повторять  этот  узор  бесконечно.
Повторять, но как? Ведь точки могут сложиться в какую-нибудь  конструкцию.
А если и на это ты не способен? При такой  немочи  остается  одно:  трясти
пером и разбрызгивать  чернила  как  попало,  заполняя  бумагу  случайными
крапинками.
   При этих словах мудрец взял большой лист  бумаги  и,  обмакнув  перо  в
чернильницу, тряхнул им несколько раз, а затем достал из-под кафтана карту
звездного неба и показал ее королю вместе с листом бумаги.  Сходство  было
разительное. На бумаге были разбросаны миллиарды  точек,  одни  покрупнее,
другие помельче, поскольку перо иной раз брызгало  обильнее,  а  иной  раз
пересыхало. И небо на карте выглядело  точно  так  же.  Король  глядел  со
своего трона на оба листа бумаги и хранил молчание.
   А мудрец продолжал:
   - Тебя учили, государь, что Вселенная - это постройка, изумительная  до
бесконечности,  поражающая  величием   громадных   пространств,   расшитых
звездами. Но взгляни, разве эта почтенная, всеприсутствующая и  вековечная
конструкция не есть свидетельство крайней глупости, насмешка над разумом и
порядком? Ты спросишь, почему никто  этого  до  сих  пор  не  заметил?  Да
потому,  что  эта  глупость  повсюду!  Но  такая  повсюдность  заслуживает
язвительного,  отстраненного  смеха  уже  потому,   что   смех   стал   бы
предвестником бунта и освобождения. Несомненно, стоило бы в  таком  именно
духе написать пасквиль  на  Вселенную  -  чтобы  этот  продукт  величайшей
тупости был оценен по заслугам, чтобы отныне его сопровождал  уже  не  хор
молитвенных воздыханий, но ироническая улыбка.
   Король слушал, застыв в удивлении, а мудрец  после  минутного  молчания
продолжал:
   - Написать такой пасквиль было бы долгом каждого ученого, если б не то,
что тогда ему пришлось бы коснуться первопричины нынешнего порядка  вещей,
именуемого Универсумом,  которое  заслуживает  разве  что  снисходительной
усмешки. Начало же этому было положено тогда, когда Безмерность  была  еще
совершенно  пуста  и  лишь  ожидала  акта  творения,  а  мир,  почкующийся
посредством небытия из чего-то  меньшего,  нежели  небытие,  породил  лишь
горсточку скученных тел, на которых правил твой прапрапращур Аллегорик.  И
замыслил он невозможное и безумное дело, а именно:  помочь  Природе  в  ее
бесконечно терпеливых и неспешных трудах! Решил он, вслед за нею,  создать
Космос, обильный и полный бесценных чудес; поскольку же сам  не  сумел  бы
этого сделать, велел построить наиразумнейшую машину, чтобы  поручить  это
ей. Строили этого молоха триста лет и еще триста -  впрочем,  время  тогда
считали иначе, чем ныне. Не жалели ни  сил,  ни  средств,  и  механическое
чудовище достигло размеров и мощи, едва ли не безграничных.  Когда  машина
была готова, узурпатор велел  пустить  ее  в  ход,  не  догадываясь,  что,
собственно, делает. Машина, по причине его безграничной  спеси,  оказалась
чересчур велика, и потому  ее  мудрость,  оставив  далеко  позади  вершины
разума,  проскочила  кульминацию  гениальности  и  скатилась  до   полного
умственного распада  -  в  косноязыкую  тьму  центробежных  токов,  всякое
содержание разрывающих в клочья;  страшилище  это,  закрученное  спиралью,
словно галактика, заработало на бешеных оборотах  и  растеклось  сознанием
при первых же невысказанных словах, и из этого якобы мыслящего со страшным
напряжением  хаоса,  в  котором  громады  недоразвитых   понятий   взаимно
упраздняли друг друга, из этих судорог, корчей  и  столкновений  напрасных
зародились и начали поступать в послушные исполнительные  подсистемы  лишь
обессмысленные знаки препинания! То была уже  не  машина,  разумнейшая  из
всех возможных, Всемогущий Космотворитель, но развалюха, плод опрометчивой
узурпации, который в знак того, что предназначался для великих  свершений,
только  и  мог  заикаться  точками.  Что  же   потом?   Правитель   ожидал
всесотворения,  которое  подтвердило  бы  правоту  его   замысла,   самого
дерзкого, какой когда-либо рождался  у  мыслящего  существа,  и  никто  не
осмелился открыть ему, что он  стоит  у  истоков  бессвязного  бормотанья,
механической  агонии  монстра,  который  уже   родился   полумертвым.   Но
безжизненные и послушные громадины машин-исполнительниц, готовые выполнить
любой приказ, в  заданном  такте  стали  лепить  из  материального  месива
проекцию точки в трехмерном пространстве, то есть шар;  вот  так,  штампуя
без устали одно и то же, пока внутренний жар не распалил вещество, швыряла
машина в пустую бездну огненные шары, и в такт ее заиканию возник  Космос!
А значит, твой прапрапрадед был творцом Мироздания,  и  он  же  -  автором
глупости столь грандиозной,  что  второй  такой  никогда  не  будет.  Ведь
уничтожение этого  выкидыша  было  бы,  конечно,  гораздо  более  разумным
поступком, а главное - совершенно сознательным, чего о Творении  никак  не
скажешь. Вот и  все,  что  я  хотел  рассказать  тебе,  государь,  потомок
Аллегорика, зодчего миров.
   Когда король распрощался уже с мудрецами, осыпав их милостями, и больше
всех - старца, сумевшего разом преподнести ему величайшую лесть и  нанести
величайшее оскорбление, один из молодых любомудров, оставшись  со  старцем
наедине, спросил, много ли правды содержалось в его рассказе.
   - Что ответить тебе? - молвил старец. - Рассказанное мною не из  знаний
проистекало. Наука не занимается такими свойствами бытия,  как  смешное  и
несмешное. Наука объясняет мир,  но  примирить  нас  с  ним  может  только
искусство. Что мы действительно знаем  о  возникновении  Космоса?  Пустоту
столь обширную можно заполнить лишь мифами и преданиями. Я хотел,  сочиняя
миф, достигнуть предела неправдоподобия и был,  кажется,  близок  к  цели.
Впрочем, ты знаешь об этом и хочешь только узнать, точно ли Космос смешон.
Но на этот вопрос каждый пусть отвечает сам.



    Станислав Лем.
    "Группенфюрер Луи XVI"

   -----------------------------------------------------------------------
   Stanislaw Lem. "Gruppenfuhrer Louis XVI" (1971).
   Пер. с польск. - Е.Вайсброт.
   "Собрание сочинений", т.10. М., "Текст", 1995.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 11 April 2001
   -----------------------------------------------------------------------

   Alfred Zellermann "GRUPPENFUHRER LOUIS XVI" (Suhrkampf Verlag)


   "Группенфюрер  Луи  XVI"  -  литературный  дебют  Альфреда  Целлермана,
известного  историка  литературы.  Ему   почти   шестьдесят,   он   доктор
антропологии, гитлеризм  пережил  в  Германии,  поселившись  в  деревне  у
родителей жены; будучи отстранен в то время от работы в университете,  был
пассивным наблюдателем жизни третьего рейха. Мы  берем  на  себя  смелость
назвать рецензируемый роман произведением выдающимся,  добавив  при  этом,
что, пожалуй, только такой немец, с таким капиталом жизненного опыта  -  и
такими теоретическими познаниями в области литературы! - мог его написать.
   Несмотря на название, перед нами отнюдь не фантастическое произведение.
Место действия романа - Аргентина первого десятилетия по окончании мировой
войны.   Пятидесятилетний   Группенфюрер   Зигфрид   Таудлиц   бежит    из
разгромленного и  оккупированного  рейха,  добирается  до  Южной  Америки,
прихватив  с  собой  обитый   стальными   полосами   сундук,   заполненный
стодолларовыми банкнотами, - малую толику сокровищ, накопленных  печальной
памяти академией СС ("Ahnenerbe").  Сколотив  вокруг  себя  группу  других
беглецов  из  Германии,  а  также  разного  рода  бродяг  и  авантюристов,
ангажировав для неизвестных  пока  целей  нескольких  девиц  сомнительного
поведения  (некоторых  Таудлиц   лично   выкупает   из   публичных   домов
Рио-де-Жанейро),  бывший  генерал  СС  организует   экспедицию   в   глубь
аргентинской территории, блестяще подтвердив тем  самым  свои  способности
штабного офицера.
   В районе, удаленном на сотни миль  от  ближайших  цивилизованных  мест,
экспедиция находит руины, которым по  меньшей  мере  двенадцать  веков,  -
руины строений, возведенных, вероятно, ацтекскими племенами, и  поселяется
там. Прельщенные  заработками,  в  это  место,  нареченное  Таудлицем  (по
неизвестным пока причинам) Паризией, собираются индейцы и метисы  со  всей
округи. Бывший группенфюрер разбивает их на хорошо организованные  рабочие
команды,  за  которыми  присматривают  его  вооруженные   люди.   Проходит
несколько лет, и  понемногу  начинают  вырисовываться  контуры  режима,  о
котором возмечтал Таудлиц.  Он  объединяет  в  своей  особе  стремление  к
крайнему абсолютизму с полусумасшедшей идеей воспроизведения  -  в  сердце
аргентинских джунглей! -  французского  государства  времен  блистательной
монархии; себе же он отводит роль новоявленного Людовика XVI.
   Хотелось бы сразу отметить, что мы не просто  пересказываем  содержание
романа. Мы сознательно стараемся воссоздать некую хронологию событий,  ибо
так идея произведения и весь исходный замысел проявляются  особенно  ярко.
Впрочем, мы постараемся в данной работе  изложить  также  главные  эпизоды
действия, изображенного Альфредом Целлерманом в его эпопее.
   Итак, возвращаемся к сюжету: возникает королевский двор с  придворными,
рыцарями, духовенством, челядью; дворец  с  часовней  и  бальными  залами,
окруженный  зубчатыми  крепостными  стенами,  в  которые   люди   Таудлица
преобразили почтенные ацтекские руины, перестроив их бессмысленным с точки
зрения архитектуры образом. Опираясь на трех беззаветно  преданных  людей:
Ганса Мерера, Иоганна Виланда и Эриха  Палацки  (они  вскоре  превращаются
соответственно  в  кардинала  Ришелье,  герцога  де  Рогана  и  графа   де
Монбарона), новый Людовик  ухитряется  не  только  удерживаться  на  своем
поддельном троне, но и формировать жизнь  вокруг  себя  в  соответствии  с
собственными замыслами. При этом - что весьма существенно  -  исторические
познания экс-группенфюрера не просто фрагментарны и  полны  пробелов;  он,
собственно, вообще не обладает такими познаниями;  его  голова  забита  не
столько обрывками  истории  Франции  семнадцатого  века,  сколько  хламом,
оставшимся со времен детства, когда он зачитывался романами Дюма,  начиная
с "Трех мушкетеров". Позже,  будучи  юношей  с  "монархическими"  (по  его
собственному   разумению,   а   в   действительности   лишь   садистскими)
наклонностями, он поглощал книги Карла Мая.  А  так  как  впоследствии  на
воспоминания  о  прочитанном  наложилась  куча   низкопробных   бульварных
романов,  он  воплощает  в  жизнь  не  историю  Франции,  а   лишь   грубо
примитивизированную, откровенно кретинскую галиматью, которая заменила ему
эту историю и стала его символом веры.
   Собственно,  насколько  можно  судить  по  многочисленным   деталям   и
упоминаниям, разбросанным по всему произведению, Таудлиц выбрал  гитлеризм
только по необходимости: в тогдашней ситуации он максимально ему подходил,
наиболее соответствовал его "монархическим" мечтам. Гитлеризм в его глазах
приближался к средневековью, правда, не совсем так, как ему  хотелось  бы.
Во всяком случае, нацизм был ему милее любой формы демократического строя.
Однако, тайно лелея и пестуя в  третьем  рейхе  свой  собственный  "сон  о
короне", Таудлиц никогда магнетизму Гитлера не поддавался, в его  доктрину
так и не уверовал, а посему и не  собирался  оплакивать  падение  "Великой
Германии". Просто, будучи достаточно прозорливым, чтобы вовремя предвидеть
поражение "тысячелетней империи", Таудлиц, никогда не отождествлявший себя
с элитой третьего рейха (хотя и  принадлежавший  к  ней),  подготовился  к
разгрому  как  полагается.   Приверженность   культу   Гитлера   не   была
самообманом; Таудлиц десять лет разыгрывал циничную  комедию,  потому  что
имел свой собственный "миф", который придавал ему  иммунитет  против  мифа
гитлеровского.  Не  секрет,  что  некоторые  приверженцы   "Майн   кампф",
принимавшие доктрину всерьез,  позже  отшатнулись  от  Гитлера,  как  это,
например, случилось с Альбертом Шпеером.  Таудлиц  же,  будучи  человеком,
который каждый день исповедовал предписанные на этот именно день  взгляды,
никакой ересью заразиться не мог.
   Таудлиц до конца и без оговорок верит только в силу  денег  и  насилия;
знает, что с помощью материальных благ людей можно склонить  к  тому,  что
запланирует щедрый хозяин,  лишь  бы  он  сам  был  достаточно  твердым  и
последовательным в соблюдении  единожды  установленных  порядков.  Таудлиц
поставил свой фарс так, что любому  непредубежденному  зрителю  с  первого
взгляда видна вся тупость, пошлость и безвкусица  разыгрываемых  сцен,  но
его абсолютно не интересует, принимают ли всерьез  это  представление  его
"придворные", эта пестрая толпа, состоящая из немцев,  индейцев,  метисов,
португальцев. Ему безразлично, верят ли  эти  актеры  в  разумность  двора
Людовиков и в какой степени верят или только играют свои роли  в  комедии,
рассчитывая на мзду, а может быть, и  на  то,  что  после  смерти  владыки
удастся растащить "королевскую казну". Такого рода проблемы для  Таудлица,
по-видимому, не существуют.
   Жизнь придворного сообщества отдает такой откровенной  фальшью,  что  у
наиболее прозорливых людей из прибывших в Паризию позже, а  также  у  тех,
кто собственными глазами видел становление псевдомонарха и псевдознати, не
остается никаких иллюзий. Поэтому, особенно в  первое  время,  королевство
напоминает существо, шизофренически разодранное надвое: то, что болтают на
дворцовых аудиенциях и балах, особенно вблизи Таудлица, никак не совпадает
с тем, что говорят в отсутствие монарха и трех его наушников, сурово (даже
пытками)  проводящих  в  жизнь  навязанную  игру.  А  игра  эта   блистает
великолепием  отнюдь  не   фальшивым,   потому   что   потоки   караванов,
оплачиваемых твердой  валютой,  позволяют  за  двадцать  месяцев  возвести
дворцовые  стены,  украсить  их  фресками  и  гобеленами,  покрыть  паркет
изумительными  коврами,  уставить  покои  зеркалами,  золочеными   часами,
комодами, проделать тайные ходы и заложить тайники в  стенах,  оборудовать
альковы, галереи, террасы, окружить замок огромным, великолепным парком, а
затем  -  частоколом  и  рвом.  Каждый  немец  здесь  -  надзиратель   над
индейцами-рабами  (это   их   трудом   и   потом   создано   искусственное
королевство), он одет, как рыцарь семнадцатого века, однако при этом носит
за  золоченым   поясом   армейский   пистолет   системы   "парабеллум"   -
окончательный  аргумент  в  спорах  между   феодализирующимся   долларовым
капиталом и трудом.
   Монарх и его приближенные медленно, но систематически ликвидируют  все,
что может  разоблачить  фиктивность  двора  и  королевства:  прежде  всего
возникает специальный язык, на котором разрешено  формулировать  сведения,
поступающие извне. Причем эти формулировки должны скрывать - иначе говоря,
не называть - несуверенность монарха и трона. Например, Аргентину  именуют
не иначе как Испанией и рассматривают как соседнее государство.  Понемногу
все настолько вживаются в свои роли, привыкают  так  свободно  чувствовать
себя в роскошных одеяниях, так ловко  пользоваться  мечом  и  языком,  что
фальшь как бы уходит вглубь, в основы и корни  этого  здания,  этой  живой
картины. Она по-прежнему остается бредом, но теперь уже бредом, в  котором
пульсирует кровь подлинных желаний, ненависти, споров, соперничества,  ибо
на фальшивом дворе разворачиваются подлинные  интриги  -  одни  придворные
пытаются одолеть других, чтобы занять  их  места  подле  короля;  то  есть
сплетня, яд, донос, кинжал  начинают  свою  скрытую,  совершенно  реальную
деятельность. Однако монархического и феодального элемента  во  всем  этом
по-прежнему содержится ровно столько, сколько Таудлиц,  этот  новоявленный
Людовик XVI, сумел втиснуть в свой сон об абсолютной  власти,  реализуемый
ордой бывших эсэсовцев.
   Таудлиц предполагает,  что  где-то  в  Германии  живет  его  племянник,
последний отпрыск рода - Бертран Гюльзенхирн, которому в момент  поражения
Германии было тринадцать лет. На поиски юноши (теперь ему  двадцать  один)
Людовик XVI  отправляет  герцога  де  Рогана,  то  бишь  Иоганна  Виланда,
единственного "интеллектуала" в свите: Виланд в свое время был  эсэсовским
врачом и в концлагере  Маутхаузен  проводил  "научные  работы".  Сцена,  в
которой король дает врачу секретное поручение отыскать юношу  и  доставить
его  ко  двору  в  качестве  инфанта,  одна  из  лучших  в  романе.  Почти
сумасшедший привкус ее состоит в том, что король сам себе не признается  в
обмане: он как будто озабочен своей  бездетностью.  Ему  удается  удержать
взятый тон. Правда, он не  знает  французского,  но,  пользуясь  немецким,
утверждает в нужных случаях (как и все следом за ним), что говорит  именно
по-французски, на языке Франции семнадцатого века.
   Это не сумасшествие: теперь сумасшествием было бы  признаться,  что  ты
немец,  пусть  даже  только  по  языку;  Германии  вообще  не  существует;
единственным соседом Франции является Испания (то  есть  Аргентина)!  Тот,
кто отважится произнести что-либо по-немецки, дав  при  этом  понять,  что
говорит именно на этом  языке,  рискует  жизнью:  из  беседы  архиепископа
Паризии и дюка де  Салиньяка  можно  понять  (т.1,  стр.311),  что  герцог
Шартрез,   обезглавленный   по   обвинению   в   государственной   измене,
всего-навсего по пьянке назвал дворец  не  просто  борделем,  но  борделем
немецким. Кстати, обилие в романе французских фамилий,  живо  напоминающих
названия коньяков и вин - взять,  к  примеру,  маркиза  Шатонеф  дю  Папа,
церемониймейстера! - несомненно, следствие того, что (хотя автор нигде  об
этом не говорит) в памяти Таудлица  по  вполне  понятным  причинам  засело
больше названий ликеров и водок, нежели фамилий французских дворян.
   Обращаясь к своему посланцу, Таудлиц разговаривает с ним так,  как,  по
его представлениям, обращался бы к доверенному лицу Людовик, отправляя его
с подобной миссией. Он не приказывает скинуть фиктивные одежды герцога, но
"рекомендует"  переодеться  англичанином  либо  голландцем,  что  попросту
означает  -  принять  нормальный  современный  вид.  Слово  "современный",
однако, не может быть произнесено - оно принадлежит  к  разряду  тех,  что
могут раскрыть фиктивность королевства. Даже доллары здесь всегда называют
талерами.
   Прихватив  солидное  количество  наличных,  Виланд  едет  в  Рио,   где
действует торговый агент "двора"; достав  добротные  фальшивые  документы,
посланец Таудлица плывет в Европу. О перипетиях поисков  племянника  роман
умалчивает. Мы узнаем только, что одиннадцатимесячные  труды  увенчиваются
успехом, и роман, в  сущности,  начинается  со  второй  уже  беседы  между
Виландом и молодым Гюльзенхирном, который работает кельнером  в  ресторане
крупного  гамбургского  отеля.  Бертран  (это  имя  ему  будет   разрешено
сохранить: по мнению Таудлица, оно звучит хорошо) вначале слышит только  о
дяде-крезе, который готов усыновить его,  и  этого  достаточно,  чтобы  он
бросил работу и поехал с Виландом. Путешествие этой оригинальной пары, как
интродукция романа, отлично выполняет свою задачу, поскольку речь  идет  о
таком перемещении в пространстве, которое  одновременно  является  как  бы
отступлением    во    времени:    путешественники     пересаживаются     с
трансконтинентального реактивного самолета в поезд, потом в автомобиль, из
автомобиля  в  конный  экипаж  и,  наконец,   последние   230   километров
преодолевают верхом.
   По мере того как ветшает гардероб  Бертрана,  "исчезают"  его  запасные
рубашки, и он облачается в архаичные одежды, предусмотрительно припасенные
и при случае подсовываемые ему  Виландом,  причем  сам  Виланд  постепенно
преображается в герцога де Рогана. По мере того как  Виланд,  явившийся  в
Европу под именем Ганса Карла  Мюллера,  трансформируется  в  вооруженного
псевдорыцаря герцога де Рогана, аналогичное превращение, по  крайней  мере
внешнее, происходит и с Бертраном.
   Бертран ошеломлен и ошарашен. Он ехал к дяде, о котором знал,  что  это
хозяин огромных владений; он бросил профессию кельнера, чтобы унаследовать
миллионы, а взамен ему приходится разыгрывать не то комедию, не  то  фарс,
суть и цель которых он не в состоянии уразуметь.  От  поучений  Виланда  -
Мюллера - де Рогана сумбур в его  голове  только  возрастает.  Иногда  ему
кажется, что спутник просто смеется, приоткрывая  перед  ним  фрагмент  за
фрагментом  непонятной  аферы,  полный  объем  которой  Бертран  пока   ни
охватить, ни понять не может; придет  час,  когда  юноша  будет  близок  к
сумасшествию. При этом поучения ни о чем не говорят "в лоб",  не  называют
вещи своими именами; эта инстинктивная мудрость является  общим  свойством
двора.
   "Надо, - заявляет Мюллер,  преображаясь  в  герцога,  -  придерживаться
формы,  соблюдения  которой  требует  дядя  ("ваш  дядюшка",  потом   "Его
Светлость", наконец, "Его Величество"!), имя его Людовик, а не  Зигфрид  -
последнее запрещено произносить. Он отверг его - и быть по сему". "Имение"
превращается в "латифундию", а "латифундия" в "государство" - и так шаг за
шагом в долгие дни верховой езды сквозь джунгли,  а  в  последние  часы  в
золоченом паланкине,  который  несут  восемь  нагих  мускулистых  метисов,
Бертран  видит  из-за  занавески  колонну  конных  рыцарей  в  шишаках   и
убеждается  в  правильности  слов  загадочного  спутника.  Потом   Бертран
начинает подозревать в сумасшествии самого Мюллера и уповает уже только на
встречу с дядей, которого, кстати, почти не  помнит  -  последний  раз  он
видел  его,  будучи  девятилетним  мальчонкой.  Но  встреча  оборачивается
изумительным, эффектным торжеством, неким конгломератом церемоний, обрядов
и ритуалов, о которых  Таудлиц  начитался  в  детстве.  Поет  хор,  играют
серебряные фанфары, появляется  король  в  короне,  предваряемый  лакеями,
которые протяжно возглашают: "Король! Король!" - и распахивают  перед  ним
резные  двустворчатые   двери.   Таудлица   окружают   двенадцать   "пэров
королевства" (которых он по ошибке позаимствовал не там,  где  следовало),
и, наконец, наступает возвышенная минута  -  Луи  XVI  осеняет  племянника
крестом, нарекает инфантом и дает облобызать  перстень,  руку  и  скипетр.
Когда же они вдвоем усаживаются завтракать и их обслуживают  выряженные  в
ливреи индейцы, Бертран, изумленно глядя на эту роскошь, на далекую полосу
дивно зеленых джунглей, окружающих владения "короля", просто  не  решается
спросить дядю о чем-либо  и,  выслушивая  его  мягкие  поучения,  начинает
именовать  дядю  "Ваше  Величество".  "Так  надо...  того  требуют  высшие
соображения... в этом заинтересованы и я и ты..."  -  милостиво  объясняет
ему группенфюрер СС в короне.
   Разумеется, бывшие жандармы, лагерные надзиратели и врачи,  водители  и
башенные стрелки бронетанковой дивизии СС "Великая Германия", изображающие
придворных, герцогов  и  духовенство  двора  Людовика  XVI,  -  это  такая
кошмарная, такая сумасшедшая смесь, в  такой  степени  не  соответствующая
неписаным ролям, в какой это вообще возможно.
   Необычность этой книги  проистекает  из  того,  что  в  ней  сочетаются
элементы, кажущиеся совершенно несоединимыми. Перед нами лживая  истина  и
правдивая ложь - то есть нечто такое, что одновременно является и  правдой
и ложью. Если бы придворные Таудлица  только  разыгрывали  бы  свои  роли,
бубня  наизусть  тексты,  -  это  был  бы  всего  лишь  мертвый  кукольный
спектакль; однако каждый из них настолько сжился с  этим  спектаклем,  что
даже когда после приезда Бертрана  они  начинают  плести  против  Таудлица
заговор, то все равно оказываются не  в  состоянии  отойти  от  навязанной
схемы. Их заговор выглядит психопатической мешаниной и напоминает  торт  с
вареньем, макаронами и мышиными трупиками, фаршированными орешками.
   Впрочем, если гитлеровским живодерам и тошно было  напяливать  на  себя
кардинальский пурпур, епископские  одеяния  и  золоченые  доспехи,  то  уж
наверняка  с  меньшим  неудовольствием  -  ибо  это  было  забавно  -  они
переименовывали проституток, взятых из матросских борделей, в своих супруг
- герцогинь, виконтесс и графинь-наложниц, если дело касалось  духовенства
короля Людовика. Купаясь в  фальшивом  величии,  эти  твари  любовались  и
кичились собой, стремясь приблизиться к собственному идеалу  блистательной
персоны.
   Страницы романа, где говорится о бывших палачах в кардинальских  митрах
и кружевных жабо, представляют собою  изумительную  по  силе  демонстрацию
психологического мастерства автора. Эта голь ухитряется выжать  из  своего
положения утехи, чуждые истинному аристократизму, и  наслаждения,  вдвойне
усиленные оттенком облагороженного  или  даже  узаконенного  преступления.
Известно, что преступник пожинает  плоды  зла  с  наивысшим  удовольствием
только тогда, когда творит зло с сознанием  своей  правоты;  этих  штатных
спецов концлагерного садизма восхищает возможность повторить былые дела  в
ореоле и  славе  изысканного  великолепия,  как  бы  усиливающего  гнусное
действо; именно поэтому, творя  мерзости,  они  уже  по  собственной  воле
стараются хотя бы на словах не выйти из епископской или  герцогской  роли.
Самые тупые из них, например Мерер, завидуют герцогу  де  Рогану,  который
ухитряется объявить измывательства над  индейскими  детьми  "действом"  со
всех точек зрения "придворным", в высшей степени приличествующим дворянину
(кстати, в полном соответствии  с  основной  идеей  они  именуют  индейцев
неграми, потому что раб-негр "лучше соответствует стилю").
   Нам понятно, почему Виланд (герцог де Роган)  домогается  кардинальской
митры; только кардинальского сана ему и недостает, чтобы иметь возможность
заниматься своими вырожденческими  "шалостями"  -  в  качестве  одного  из
наместников самого Господа Бога на земле. Правда, Таудлиц отказывает ему в
посвящении,  словно  понимает,  какая  бездна  мерзости  стоит  за  мечтой
Виланда. Таудлица в этой игре привлекает другое: он хочет забыть  о  своем
эсэсовском прошлом - ведь у него был  "иной  сон,  иной  миф",  он  жаждет
истинного королевского пурпура. Таудлиц ничуть не  лучше  Виланда,  просто
его занимает другое, ибо он стремится к трансфигурации пусть  невозможной,
но абсолютной. Отсюда "пуританство короля", которое так  не  нравится  его
ближайшему окружению.
   Что до придворных, то мы видим, как  вначале  они  по  разным  причинам
стараются играть свою роль, а позже  вдесятером  принимаются  плести  сети
заговора  против  монарха-группенфюрера,  стремясь  лишить  его   сундука,
набитого долларами, а может, и убить - им так не хотелось  расставаться  с
сенаторскими креслами, титулами, орденами, званиями. Безвыходный лабиринт.
Ловушка. Порой они уже  и  сами  верят  в  реальность  своего  немыслимого
положения, поскольку немыслимость эта в  высшей  степени  пришлась  им  по
душе. Мешала же им лишь беспощадная жестокость Таудлица  как  монарха:  не
лезь из него ежеминутно группенфюрер  СС,  не  давай  он  им  -  молча!  -
чувствовать, что все они зависят от него, от  акта  его  воли  и  минутной
милости, то, вероятно, дольше продержалась бы Франция Анжу  на  территории
Аргентины.  Актеры  теперь  ставили   в   вину   режиссеру   недостаточную
достоверность спектакля; эта банда  хотела  быть  более  монархичной,  чем
допускал сам монарх...
   Естественно, все ошибались, потому что не могли сравнить  себя  в  этих
ролях с истинной пышностью подлинного  блистательного  двора.  Разумеется,
этих тварей немного утомляют спектакли, которые они вынуждены разыгрывать,
а уж труднее всех достается тем, кто призван изображать высшее духовенство
римско-католической церкви.
   Католиков в колонии нет, о какой-либо  религиозности  бывших  эсэсовцев
нечего  и  говорить;  поэтому  повелось,  что  так  называемые  молебны  в
дворцовой  часовне  чрезвычайно  коротки  и  сводятся  к  чтению  нараспев
библейских  псалмов;  кое-кто  предлагал  монарху   вообще   ликвидировать
богослужение,  но  Таудлиц  оказался  неумолим;  впрочем,  оба  кардинала,
архиепископ Паризии и остальные епископы именно тем и  "оправдывают"  свои
высокие титулы, что несколько минут  в  неделю  посвящают  богослужению  -
чудовищной пародии на  мессу.  Это  дает  им  основание,  прежде  всего  в
собственных глазах,  занимать  высокие  духовные  посты;  они  проводят  у
алтарей считанные минуты, чтобы потом часами компенсировать их в  попойках
и под пышными балдахинами чужих супружеских кроватей. Сюда же относится  и
затея с кинопроекционным аппаратом, привезенным (без  ведома  короля!)  из
Монтевидео: в дворцовом  подземелье  показывают  порнографические  фильмы,
причем функции киномеханика выполняет архиепископ Паризии  (он  же  бывший
шофер  гестапо  Ганс  Шефферт),  а  помогает  ему  кардинал   де   Сотерне
(экс-интендант); эпизод этот одновременно дьявольски комичен и достоверен,
как все остальные элементы трагифарса,  который  и  существовать-то  может
только потому, что ничто не в состоянии разрушить его изнутри.
   У этих людей все со всем согласуется, все ко всему подходит, да  это  и
неудивительно: достаточно показательны, например,  воспоминания  некоторых
из них - разве комендант  третьего  блока  Маутхаузена  не  владел  "самой
большой коллекцией канареек во всей Баварии", о которой он теперь с тоской
вспоминает, и разве не пробовал он кормить своих пташек так, как советовал
один капо, утверждавший, что канарейки лучше всего поют,  если  их  кормят
человеческим мясом? Итак,  перед  нами  преступление,  творимое  на  таком
уровне неосознанности, что, по сути, следовало бы  говорить  о  _невинных_
бывших убийцах - если бы только критерий преступности человека основывался
исключительно на самодиагнозе, на самостоятельном распознании  вины.  Быть
может, кардинал  де  Сотерне  в  некотором  смысле  знает,  что  настоящий
кардинал ведет себя не так, как он; настоящий, конечно же, верит в Бога и,
скорее всего, не насилует индейских детей, прислуживающих  в  стихарях  во
время мессы, но, поскольку в радиусе  четырехсот  миль  наверняка  нет  ни
одного другого  кардинала,  такого  рода  мысли  отнюдь  не  досаждают  де
Сотерне.
   Ложь,  питаемая  ложью,  рождает   поразительное   многообразие   форм.
Гениальность Таудлица - если так можно сказать - и состоит в том, что  ему
достало смелости и настойчивости захлопнуть созданную им систему.
   Эта  система,  поразительно   ущербная,   функционирует   исключительно
благодаря своей замкнутости, поскольку любое проникновение реального  мира
было бы для нее смертельной  угрозой.  Именно  такую  угрозу  представляет
собою юный Бертран, который, однако, не находит в себе  сил  назвать  вещи
своими именами. Бертран боится принять то - самое  простое  -  объяснение,
которое все  ставит  с  головы  на  ноги.  Ординарная,  тянущаяся  годами,
систематическая, насмехающаяся над здравым смыслом  ложь?  Нет,  не  может
быть; уж скорее - всеобщая паранойя либо какая-то непонятная  таинственная
игра на рациональной основе, имеющая  реальные  мотивы;  все  что  угодно,
только бы не чистая ложь, самоувлеченная, самолюбующаяся, самораздувшаяся.
   И  тогда  Бертран  капитулирует;  позволяет  вырядить  себя  в   одежды
наследника трона, выучить дворцовому этикету, то бишь тому  рудиментарному
набору поклонов, жестов, слов, который кажется ему поразительно  знакомым,
что неудивительно: ведь и он читал бульварные романы и  псевдоисторические
повести,   которые   были   источником   вдохновения    короля    и    его
церемониймейстера. Но все же Бертран сопротивляется, хотя и не отдает себе
отчета, насколько его  инертность,  безразличие,  раздражающие  не  только
придворных, но и короля, вскрывают  его  сопротивление  такой  ситуации  -
толкающей к тихому помешательству. Бертран не хочет захлебнуться  во  лжи,
хотя сам не понимает, откуда исходит его  сопротивление,  и  на  его  долю
достаются насмешки, иронические замечания, величественно-кретинские выпады
- особенно во время второго большого пиршества, когда король,  разъяренный
подтекстом внешне вялых речей  Бертрана,  речей,  смысл  которых  поначалу
скрыт и от самого юноши, начинает в припадке истинного гнева кидать в него
кусками жаркого, причем часть пирующих одобряет разъяренного монарха  -  с
поощрительным гоготом они бросают в  бедолагу  Бертрана  жирными  костями,
хватая их с серебряных подносов; другие настороженно молчат,  они  думают,
не пытается ли Таудлиц на свой излюбленный манер  устроить  присутствующим
ловушку и не действует ли он в сговоре с инфантом?
   Труднее всего здесь отобразить суть - то, что при  всей  тупости  игры,
при всей пошлости представления, которое, некогда начавшись "лишь бы как",
обрело такую силу, что никак не желает кончаться, а не желает, потому  что
не может, а не может, потому  что  иначе  невольных  актеров  ожидает  уже
только абсолютное _ничто_ (они уже не могут не быть епископами, герцогами,
маркизами, поскольку  для  них  нет  возврата  на  роли  шоферов  гестапо,
стражников крематория,  комендантов  концлагерей,  -  да  и  король,  даже
пожелай он  того,  не  смог  бы  вновь  превратиться  в  группенфюрера  СС
Таудлица), при всей, повторяем, банальности и  чудовищной  пошлости  этого
государства и двора в нем,  однако,  вибрирует  единым  чутким  нервом  та
беспрестанная хитрость, та взаимная  подозрительность,  которая  только  и
позволяет разыгрывать в фальшивых декорациях  истинные  битвы,  устраивать
подвохи, подкапываться под фаворитов  трона,  строчить  доносы  и  молчком
отхватывать  для  себя  хозяйские  милости;  однако  на   деле   не   сами
кардинальские митры, орденские ленты, кружева, жабо, латы есть  цель  этой
кротовьей возни, интриг - в конце концов какой прок участникам сотен  битв
и вершителям тысяч убийств от внешних знаков фиктивной славы? Нет,  именно
сами эти подкопы, мошенничества, капканы,  само  _стремление_  ошельмовать
противников в  глазах  короля,  заставить  их  сбросить  фальшивые  одежды
становится величайшей всеобщей страстью...
   Лавирование,   поиск   нужных   ходов   на   дворцовом   паркете,   эта
непрекращающаяся бескровная (исключение - подземелья дворца) битва и  есть
суть их бытия; для них полно смысла действо, достойное разве  что  безусых
сопляков, - но не мужчин, знающих цвет крови... Меж тем несчастный Бертран
уже не может оставаться один на один со своей невысказанной дилеммой;  как
тонущий хватается за соломинку, так и он ищет  родственную  душу,  которой
мог бы поверить сомнения, нарастающие в нем.
   Бертран - еще одна заслуга автора! - понемногу превращается  в  Гамлета
этого спятившего двора. Он инстинктивно  чувствует  себя  здесь  последним
праведником ("Гамлета" он не читал никогда), поэтому считает,  что  должен
сойти с ума. Он не обвиняет всех в цинизме - для этого в нем слишком  мало
интеллектуальной отваги; Бертран, сам того не ведая,  хочет  лишь  одного:
говорить то, что постоянно жжет ему  язык  и  просится  на  уста.  Он  уже
понимает, что нормальному человеку это не пройдет безнаказанно. А вот если
он спятит  -  о,  тогда  другое  дело.  И  Бертран  начинает  симулировать
сумасшествие, с холодным расчетом, словно  шекспировский  Гамлет;  не  как
простак, наивный, немного истеричный, - нет,  он  пытается  сойти  с  ума,
искренне веря в необходимость собственного помешательства! Только тогда он
сможет произносить слова правды, которые  его  душат...  Но  герцогиня  де
Клико, старая проститутка из Рио, у которой слюнки текут при виде молодого
человека, затаскивает его в постель и,  обучая  тонкостям  любовной  игры,
которые  она  во  времена  негерцогского   прошлого   переняла   у   некой
бордель-маман, сурово предостерегает его, чтобы он не  говорил  того,  что
может  стоить  ему  жизни.  Она-то  отлично  знает,  что  снисхождения   к
безответственности душевнобольного здесь не найдешь; по сути дела, как  мы
видим,  старуха  желает  добра  Бертрану.  Однако  беседа   под   одеялом,
естественно, не может разрушить планов уже дошедшего до предела  Бертрана.
Либо он сойдет  с  ума,  либо  сбежит;  если  вскрыть  подсознание  бывших
эсэсовцев, вероятно, оказалось бы,  что  память  о  реальном  мире  с  его
заочными приговорами, тюрьмами и трибуналами является той невидимой силой,
которая заставляет их продолжать  игру;  но  Бертран,  у  которого  такого
прошлого нет, продолжения не желает.
   Меж тем упоминавшийся нами заговор переходит в фазу  действия;  уже  не
десять, а четырнадцать придворных, готовых на все,  нашедших  сообщника  в
начальнике  дворцовой  стражи,  после  полуночи  врываются  в  королевскую
опочивальню.  И  здесь  в  кульминационный  момент  -  мина   замедленного
действия! - оказывается, что настоящие доллары давным-давно истрачены, под
пресловутым "вторым дном сундука" остались одни фальшивые. Король  отлично
знал об этом. Выходит, не из-за  чего  копья  ломать,  но  мосты  сожжены:
заговорщики вынуждены убить короля, связанного и бессильно глядящего,  как
убийцы перетряхивают извлеченную из-под ложа "сокровищницу".  Вначале  они
собирались его убить, чтобы избежать погони, не допустить расплаты, теперь
же  убивают  из  ненависти,  за  то,  что  он  соблазнил   их   фальшивыми
сокровищами.
   Если б это не звучало так мерзко,  я  сказал  бы,  что  сцена  убийства
написана  изумительно;  по  совершенству  рисунка  виден   мастер.   Чтобы
отыграться на старике, добить его помучительней, они, прежде  чем  удавить
его шнурком, рычат и лают на языке гестаповских поваров и  шоферов,  -  на
том  самом  языке,  что  был  проклят,  обречен  на  вечное  изгнание   из
королевства. И пока тело удушаемого еще  бьется  в  конвульсиях  на  полу,
убийцы, поостыв, _возвращаются_ к придворному языку -  помимо  собственной
воли - лишь потому, что у них уже нет иного выхода: доллары фальшивые,  не
с чем и незачем убегать. Таудлиц опутал их по рукам  и  ногам  и,  хоть  и
мертвый, не выпустит никого из своего королевства. Им не  остается  ничего
иного, как продолжать игру в соответствии с изречением: "Король умер -  да
здравствует король!" - и тут же над трупом они выбирают нового короля.
   Следующая глава (Бертран,  укрытый  у  своей  "герцогини")  значительно
слабее. Но последняя глава, описывающая, как разъезд  конной  аргентинской
полиции добирается  до  дворцовых  стен  -  это  гигантская  немая  сцена,
заключительная в романе, - представляет  собою  отличное  его  завершение.
Разводной мост, полицейские в измятых мундирах с  кольтами  на  ремнях,  в
широкополых шляпах, загнутых с одной стороны, а напротив них  -  стражи  в
полупанцирях и кольчугах, с  алебардами,  в  изумлении  глядящие  одни  на
других,  словно  два  времени,  два  мира,  противоестественно  сошедшиеся
вместе... по двум сторонам решетки, которая начинает медленно,  тяжело,  с
адским скрежетом подниматься... Финал, достойный всего романа!  Но  своего
Гамлета  -  Бертрана  -  автор,  увы,  потерял,  не  использовав   больших
возможностей, заложенных в этой фигуре. Я не  говорю,  что  его  следовало
умертвить - в этом Шекспир не может быть непререкаемым образцом, - но жаль
утерянной возможности показать не осознающее себя величие, которое спит  в
каждом нормальном, доброжелательном  к  миру  человеческом  сердце.  Очень
жаль.



    Станислав Лем.
    Пропавшая машина времени

   -----------------------------------------------------------------------
   Stanislaw Lem. Ze wspomnien Ijona Tichego: IV (1961).
   Журнал "Знание - сила", 1962, N 12.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 11 April 2001
   -----------------------------------------------------------------------



   В один из осенних дней, ближе к вечеру, когда сумерки уже  обволакивали
улицы и моросил дождь,  кто-то  постучал  вдруг  в  мою  дверь.  Стук  был
нетерпеливым, словно посетитель намеревался сразу  дать  понять,  что  его
визит продиктован нетерпением, я бы сказал, даже отчаянием. Отложив книгу,
я вышел в коридор и открыл дверь. Передо мной стоял человек  в  клеенчатом
плаще, с него стекала  вода;  лицо,  искаженное  усталостью,  поблескивало
каплями дождя. Обеими руками, покрасневшими  и  мокрыми,  он  опирался  на
здоровенный ящик, который, по-видимому, сам затащил по лестнице на  второй
этаж.
   - Ну, - сказал я, - что вам?.. - и сразу же поправился: - Вам нужна моя
помощь?
   Он сделал какой-то неопределенный жест рукой,  но  по-прежнему  молчал,
глубоко дыша; я понял, что он хотел бы внести свой груз а  комнату,  но  у
него уже нет сил. Взявшись за мокрый, колючий шнур, которым был  перевязан
ящик, я внес его в коридор Когда я повернулся,  незнакомец  уже  стоял  за
моей спиной. Я показал вешалку, он повесил плащ, бросил  на  полку  шляпу,
такую мокрую, что она напоминала бесформенный кусок фетра,  и,  неуверенно
ступая, вошел в мой кабинет.
   - Чем могу служить? - спросил я после  продолжительного  молчания.  Он,
все еще не глядя на меня, очевидно, занятый своими мыслями,  вытирал  лицо
носовым платком; заметив, что  он  вздрогнул  от  холодного  прикосновения
промокших манжет рубашки, я посоветовал сесть у  камина,  но  он  даже  не
ответил.  Схватившись  за  свой  мокрый  ящик,  он  тянул   его,   толкая,
переворачивал с ребра на ребро, оставляя на полу грязные следы.
   Только когда ящик очутился на середине комнаты, где его хозяин  мог  не
сводить с него глаз, он как бы осознал вдруг мое присутствие, посмотрел на
меня, пробормотал что-то невнятное, кивнул головой,  подчеркнуто  большими
шагами подошел к пустому креслу и погрузился в его уютную глубину.
   Я уселся напротив. Мы молчали довольно долго,  однако  по  необъяснимой
причине это выглядело довольно естественным. Он был не молод, пожалуй, ему
было около пятидесяти. Лицо у него было несимметричное. Обращало внимание,
что его левая половина была по размерам меньше правой, словно не поспевала
за ней в росте, из-за этого угол рта, изгиб ноздри,  разрез  века  были  с
левой  стороны  меньше,  и  это  придало  его  лицу   навсегда   выражение
испуганного удивления.
   - Вы Тихий? - сказал он наконец, когда я этого меньше всего ожидал.
   Я кивнул головой.
   - Йон Тихий?  Тот  самый...  путешественник?  -  уточнил  он  еще  раз,
наклонившись вперед. Он смотрел на меня недоверчиво.
   - Hv, конечно, - подтвердил я. - Ведь это моя квартира.
   - Я мог и ошибиться этажом, - буркнул он.
   Неожиданно он привстал. Торопливо поправил сюртук, видно он намеревался
его  пригладить,  но  потом,  как  бы  поняв  тщетность  этого  намерения,
выпрямился и сказал:
   - Я физик. Фамилия моя Мольтерис. Вы обо мне слышали?
   - Нет. - сказал я.
   - Это не имеет значения, - пробормотал он скорее себе, чем мне.
   Он производил впечатление человека меланхолического склада, однако  это
была задумчивость: он взвешивал в себе какое-то решение,  уже  принятое  к
послужившее причиной визита ко мне, но сейчас им вновь овладело  сомнение.
Я чувствовал это по взглядам, которые он  бросал  украдкой.  У  меня  было
впечатление, что он ненавидит меня за то, что вынужден обратиться ко мне.
   - Я сделал открытие, - проговорил он голосом,  который  вдруг  оказался
хриплым. - Изобретение. Такого еще не было. Никогда!  Вы  не  обязаны  мне
верить. Сам я не верю никому, и поэтому  нет  нужды,  чтобы  мне  кто-либо
верил. Достаточно будет фактов. Я представлю  их  вам.  Все.  Но...  я  не
совсем...
   - Вы боитесь? - подсказал я  тоном  благожелательным  и  успокаивающим.
Ведь такие, как он, это  сущие  дети,  безумные,  гениальные  дети.  -  Вы
боитесь кражи, обмана, так?  Можете  быть  спокойны.  Стены  этой  комнаты
видели изобретения и слышали...
   -.Но не о таком!!! - вскричал он, и в его  голосе,  в  блеске  глаз  на
мгновение появилась  невообразимая  гордость.  -  Дайте  мне  какие-нибудь
ножницы, - произнес он хмуро, по-видимому, у него  вновь  начался  приступ
подавленного настроения, - или нож.
   Я подал ему лежавший на столе нож для разрезания бумаги.  Он  перерезал
резкими  и  размашистыми  движениями  шнур,  разорвал  оберточную  бумагу,
швырнул ее, смятую и мокрую, на пол  с  намеренной,  как  мне  показалось,
небрежностью, словно говоря: "Можешь вышвырнуть меня, выругав за то, что я
намусорил на твоем сверкающем  паркете,  если  обладаешь  отвагой  выгнать
такого человека, как я, вынужденного унизиться до просьбы о помощи".
   Я увидел ящик в форме  почти  правильного  куба,  сбитый  из  струганых
досок, покрытых  черным  лаком;  крышка  была  только  наполовину  черная,
наполовину же - зеленая, и я подумал, что ему нехватило лака одного цвета.
Ящик был заперт замком с  шифром.  Мольтерис  повертел  диск,  похожий  на
телефонный, заслонив его рукой и наклонившись так, чтобы я не мог  увидеть
нужное сочетание цифр, а когда замок щелкнул, медленно и осторожно  поднял
крышку.
   По своей деликатности, а также  из-за  страха  его  испугать,  я  снова
уселся в кресло. Я почувствовал - хотя явно он этого не показывал,  -  что
Мольтерис был благодарен  мне  за  это.  Во  всяком  случае  он  несколько
успокоился. Засунув руки вглубь ящика, он с огромным усилием  -  так,  что
щеки и лоб у него налились кровью, - вытащил оттуда большой черный  прибор
с какими-то щитками,  лампами,  проводами...  впрочем,  в  таких  вещах  я
профан. Держа свой аппарат в объятиях, он бросил сдавленным голосом:
   - Где... розетка?
   - Вон там, - показал я в угол рядом с библиотекой, потому что во второй
розетке торчал шнур настольной лампы.
   Он  приблизился  к  книжным  стеллажам  и  с  величайшей  осторожностью
поставил аппарат на пол. Затем высвободил  из  путаницы  проводов  шнур  и
сунул его в розетку.
   Присев на корточки у  аппарата,  он  начал  крутить  рукоятку,  щелкать
тумблерами, вскоре комнату заполнил приятный певучий  гул.  Неожиданно  на
лице Мольтериса выступил страх; он приблизил лицо к одной из ламп, которая
в отличие от других по-прежнему была темной. Он слегка прижал ее в  гнезде
пальцем, а когда  ничего  не  изменилось,  поспешно  выворачивая  карманы,
отыскал  отвертку,  кусок  провода,  плоскогубцы  и,   опустившись   перед
аппаратом  на  колени,  принялся  лихорадочно,  хотя  и  с  преувеличенной
осторожностью, возиться с его внутренностями.
   Ослепшая  было  лампа   неожиданно   заполнилась   розовым   свечением.
Мольтерис, который, как могло показаться,  совершенно  забыл  о  том,  где
находится, с глубоким вздохом удовлетворения засунул инструменты в карман,
привстал и сказал совершенно спокойно:
   - Тихий, это машина времени.
   Я молчал. Не знаю, чувствуете ли вы,  насколько  деликатной  и  трудной
была моя задача. Изобретатели вроде него - создавшие элексир вечной жизни,
электронный предсказатель будущего или, как в этом случае, машину  времени
-  сталкиваются  с  поразительной   недоверчивостью,   пытаясь   посвятить
кого-либо в тайну своего  изобретения.  Они  отягощены  подозрительностью,
везде видят издевки, они боятся других людей и одновременно тянутся к ним,
потому что знают, что  без  их  помощи  не  обойтись.  Сознавая  это,  они
вынуждены сохранять в подобные моменты необычайную осторожность.
   Впрочем, что бы  я  ему  ни  ответил,  это  все  равно  было  бы  плохо
воспринято. Думаю, что если бы я сказал: "О, это необыкновенно, неужели вы
действительно изобрели машину времени?", он наверняка бросился бы на  меня
с кулаками.
   - Да, - сказал он, вызывающе засунув обе руки в  карманы  брюк,  -  это
машина  времени.  Машина,  предназначенная  для  путешествий  во  времени,
понимаете?
   Я кивнул головой, стараясь, чтобы это не выглядело  как  насмешка.  Его
натиск рассыпался в пыль, он стушевался. Несколько секунд выражение лица у
него было довольно глуповатым. Оно было  просто  измученным.  Покрасневшие
глаза свидетельствовали о бесчисленных ночах, проведенных в бодрствовании,
веки припухли. По случаю визита ко мне он побрился, однако у  ушей  и  под
нижней губой щетина оставалась: как бы в знак того, что брился он быстро и
нетерпеливо, об этом говорил также и черный пластырек на шее.
   - Вы ведь не физик, а?
   - Нет.
   - Тем лучше. Если бы вы были физиком,  го  не  поверили  бы  мне,  даже
увидев все собственными глазами, ибо эта вещь, - он  показал  на  аппарат,
который все еще тихонько мурлыкал, словно дремлющий кот (лампы его бросали
на стену розоватый отблеск), - могла появиться  лишь  после  того,  как  я
вычистил ту клоаку идиотизмов, которую они считают сегодня  физикой.  Есть
ли  у  вас  какая-нибудь  вещь,  с  которой  вы  могли  бы  без  сожаления
расстаться?
   - Пожалуй, нашел бы, - ответил я. - Что это должно быть?
   - Все, что угодно, - камень, книжка, металлический предмет,  только  не
радиоактивное. Это очень важно. Иначе произойдет несчастье.
   Он еще продолжал говорить, когда я встал  и  направился  к  письменному
столу. Как вы знаете, я педант, и любая вещь у меня  находится  всегда  на
неизменном месте, но наибольшее значение придаю  я  сохранению  порядка  в
своей библиотеке. Тем больше поразило меня событие, которое  стряслось  за
день до этого: я работал за письменным столом после завтрака над отрывком,
который давался мне с большим трудом, и, подняв в какой-то  момент  взгляд
поверх разбросанных по всему столу бумаг, заметил в углу около  библиотеки
книжку в темно-малиновом переплете формата одной восьмой; она валялась  на
полу, словно ее кто-то швырнул.
   Я подошел и поднял ее.  Обложка  оказалась  знакомой;  это  был  оттиск
статьи из журнала космической медицины - дипломная работа одного  из  моих
довольно далеких знакомых. Я не понимал, каким образом  она  оказалась  на
полу. Правда, принимаясь  за  работу,  я  был  погружен  в  свои  мысли  и
специально комнату не осматривал,  но  я  мог  бы  поклясться,  что  когда
входил, на полу у стены ничего не было.
   Я поставил ее на  полку  и  забыл  обо  всем,  но  сейчас,  после  слов
Мольтериса, малиновый переплет этой совершенно ненужной мне книжки  словно
сам втиснулся мне в руку, и я без слова ему подал ее.
   Он взял ее, взвесил на ладони, не глядя даже на название, поднял черную
крышку в средней части аппарата и сказал:
   - Пожалуйста, подойдите сюда...
   Я встал рядом. Бормоча что-то  себе  под  нос,  он  повернул  рукоятку,
похожую на регулятор громкости у радиоприемника, и нажал на вогнутую белую
кнопку рядом с ней. Свст всех ламп в комнате померк, в розетке, куда  была
вставлена вилка провода, ведущего  к  аппарату,  вспыхнула  сопровождаемая
пронзительным треском голубая искра.
   Я подумал, что сейчас он сожжет  мне  вес  предохранители,  но  в  этот
момент Мольтерис хрипло произнес:
   - Внимание!
   И сунул книгу внутрь аппарата. Затем повернул торчащую сбоку  небольшую
черную рукоятку. Свет ламп снова  стал  прежним,  и  одновременно  с  этим
картонная обложка темного томика на дне аппарата затуманилась. В мгновение
она стала прозрачной и мне показалось, что сквозь картон переплета я  вижу
бледные контуры страниц и сливающиеся строчки  печатного  текста.  Но  это
длилось очень недолго, в следующий миг  книга  расплылась,  исчезла,  и  я
видел лишь пустое, покрытое черным лаком дно аппарата.
   - Переместилась во времени, - сказал он, не глядя на  меня.  Он  грузно
поднялся с пола. На его лбу поблескивали мелкие, как  булавочные  головки,
капельки пота. - Или, если вас это больше устраивает, - омолодилась...
   -  На  сколько?  -  спросил  я.  Деловитость  этого  вопроса  несколько
прояснила выражение его лица.
   - Примерно на сутки, - отвечал он. - Точно я  еще  не  могу  вычислить.
Впрочем...
   Мольтерис вдруг замолк и посмотрел на меня.
   - Вы были вчера дома? - спросил он, не скрывая волнения, с которым ждал
моего ответа.
   -  Был,  -  медленно  произнес  я,  потому  что  пол  как  будто   стал
проваливаться у меня под ногами. Меня что-то осенило, и в  замешательстве,
которое нельзя сравнить ни с чем, кроме воспоминания о невероятном сне,  я
мгновенно  сопоставил  два  факта:   вчерашнее   совершенно   необъяснимое
появление книги точно  в  этом  же  месте  и  только  что  проделанный  им
эксперимент.
   Я сказал ему об этом. Он не покраснел от радости, как  это  можно  было
ожидать, а лишь молча вытер несколько раз лоб  платком.  Я  придвинул  ему
кресло, а потом сел и сам.
   - Может быть вы скажете мне теперь, что вы от меня хотите? - спросил я,
заметив, что он, по-видимому, успокоился.
   - Помощи, - пробормотал он. - Поддержки... нет, нет не милостыни. Пусть
это... будем считать ее авансом за  участие  в  будущих  прибылях.  Машина
времени... вы, вероятно, сами понимаете... - он замолк.
   - Да, - отвечал я. - Полагаю, что сумма, которая  вам  нужна,  довольна
значительна?
   - Весьма значительна. Видите  ли,  в  игру  входит  большое  количество
энергии, кроме того, временной прицел - устройство, нужное для того, чтобы
перемещаемое во времени тело достигло точно того  момента,  в  который  мы
желаем его перенести, - требует еще большой доработки.
   - Сколько на это нужно времени? - поинтересовался я.
   - По крайней мере год...
   - Хорошо, - сказал я. - Понятно. Только, видите ли, я  должен  буду,  в
свою очередь, обратиться за помощью... к третьим лицам. Попросту говоря  -
к финансистам. Думаю, вы ничего не будете иметь против...
   - Нет... разумеется, нет, - сказал он.
   - Хорошо. Я открою перед вами карты. Большинство людей, оказавшихся  на
моем месте, посчитало бы, увидев вашу машину, что имеют дело с  трюком,  с
ловким мошенничеством. Однако я вам верю. Верю вам и  помогу,  чем  смогу.
Чтобы достать денег, потребуется, конечно, время.  В  настоящий  момент  я
весьма занят, кроме того, мне придется обратиться за советом...
   - К физикам? - вырвалось у него. Он слушал меня с величайшим вниманием.
   -Нет, зачем же? Я вижу, что всякое воспоминание о физиках  вас  душевно
травмирует, давайте не будем говорить о них. Я  ни  о  чем  не  стану  вас
расспрашивать... Совет нужен мне для того, чтобы выбрать подходящих людей,
которые были бы готовы...
   Я запнулся. И у него наверное в этот момент мелькнула та же мысль,  что
и у меня, глаза его заблестели.
   - Тихий, - сказал  он,  -  вам  не  нужно  обращаться  к  кому-либо  за
советом... я сам скажу вам, к кому обратиться...
   - С помощью своей машины, не  так  ли?  -  бросил  я.  Он  торжествующе
усмехнулся.
   - Конечно! Как мне раньше это не пришло в голову... ну и осел  же  я...
Вы уже путешествовали во времени? - спросил я.
   - Нет. Машина заработала у меня лишь недавно, с  прошлой  пятницы...  Я
посылал только кошку...
   - Кошку? Ну и что, она вернулась?
   - Нет. Переместилась в будущее примерно на пять лет - шкала  времени  у
меня еще  несовершенная.  Чтобы  точно  определить  момент  остановки  при
путешествии  во  времени,  нужно  создать   дифференциатор,   который   бы
координировал вибрирующие поля. Дело в том, что десинхронизация, вызванная
квантовым эффектом туннелирования...
   - Для меня пустой звук - все, о чем вы говорите, - прервал я его.  -  А
почему вы сами не попробовали?
   Мне это казалось странным, чтобы не сказать больше. Мольтерис смутился.
   -  Я  намеревался,  но  знаете,..  я,..  мой  хозяин  выключил  у  меня
электричество в воскресенье...
   Его лицо покрыл румянец.
   - Я задержался с квартирной платой и поэтому,.. - бормотал  он.  -  Но,
разумеется, сейчас... Да, да, вы правы. Я сделаю это  сейчас.  Встану  вот
здесь, видите, приведу аппарат в действие и... окажусь в  будущем.  Узнаю,
кто финансировал мое предприятие, узнаю фамилии людей, и  благодаря  этому
вы сможете сразу же без промедления...
   Говоря это, он раздвигал  в  стороны  перегородки,  делящие  внутреннее
пространство аппарата на части.
   - Подождите, - остановил я его, -  нет,  так  не  пойдет.  Ведь  вы  не
сможете вернуться: аппарат-то останется здесь, в моей квартире!
   Он усмехнулся:
   - Нет, что вы, я буду передвигаться во времени вместе с аппаратом.  Так
тоже  можно  -  у  него  есть  две   степени   регулировки.   Вот   здесь,
посмотрите-ка, вариометр. Если я высылаю  какой-то  предмет  в  будущее  и
хочу, чтобы  аппарат  остался,  то  фокусирую  поле  здесь,  на  небольшом
пространстве под крышкой. Когда  же  я  сам  собираюсь  путешествовать  во
времени, то  расширяю  поле,  чтобы  оно  охватило  весь  аппарат.  Только
потребление  энергии  будет  при  этом  больше.   У   вас   предохранители
многоамперные?
   - Не знаю, - ответил я, - боюсь, однако, что они  не  выдержат.  В  тот
раз, когда вы... пересылали эту книгу, свет ламп померк.
   - Пустяки, - сказал он, - я заменю предохранители на более мощные, если
вы, разумеется, позволите...
   - Пожалуйста.
   Он принялся за дело.  В  его  карманах  была  целая  электротехническая
мастерская. Через десять минут все было кончено.
   - Я отправляюсь, - заявил он, вернувшись в комнату. - Полагаю, что  мне
следует передвинуться во времени по крайней мере на тридцать лет вперед.
   - Так много? Зачем? - спросил я. Мы стояли рядом с аппаратом.
   - Через несколько лет суть  дела  будут  знать  только  специалисты,  -
ответил он, -  но  спустя  четверть  века  она  станет  известной  каждому
ребенку. Этому станут учить в школе, и имена людей, которые способствовали
воплощению моего замысла в жизнь,  я  смогу  узнать  буквально  у  первого
встречного.
   Он тряхнул головой и обеими ногами встал на платформу внутри аппарата.
   - Свет померкнет,  -  сказал  он,  -  но  это  пустяки.  Предохранители
наверняка выдержат. Правда... при возвращении у меня могут быть  кое-какие
трудности...
   - Какие же?
   Он бросил на меня взгляд.
   - Вы меня здесь никогда не видели?
   - Что вы имеете в виду? - Я его не понимал.
   - Ну... скажем, вчера или позавчера или неделю назад, месяц... или даже
год назад... вы меня не видели?  Здесь,  в  этом  углу,  не  появлялся  ли
неожиданно человек, стоящий обеими ногами на аппарате?
   - О! - вскричал я, - понимаю, вы опасаетесь, что,  возвращаясь,  можете
не попасть в нужное время, а минуете его  и  появитесь  где-то  в  далеком
прошлом, так? Нет, я никогда  вас  не  видел.  Правда,  я  возвратился  из
путешествия около девяти месяцев назад; до этого дом был пустой...
   - Ну, - прервал он меня, - в конце концов это не  так  уж  важно.  Если
даже я возвращусь слишком далеко назад, то смогу сделать  поправку.  Самое
большее - мое возвращение  немного  задерживается.  В  конце  концов,  это
первый опыт... я прошу у вас терпения...
   Он наклонился и нажал первую кнопку.  Свет  ламп  сразу  стал  тусклым,
аппарат издал слабый высокий звук, как при ударе  по  стеклянной  палочке.
Мольтерис поднял руку в прощальном жесте, а другой рукой  повернул  черную
рукоятку, одновременно выпрямляясь.
   В этот момент лампы снова запылали с прежней яркостью, и я увидел,  что
его фигура начала меняться. Одежда потемнела и стала расплываться. Но  еще
более удивительное происходило с ним  самим:  становясь  прозрачными,  его
черные волосы белели, его фигура в одно  и  то  же  время  расплывалась  и
корчилась, так что когда он исчез с моих  глаз  вместе  с  аппаратом  и  я
оказался перед пустым углом в комнате, пустым  местом  на  полу  и  белой,
нагой стеной с розеткой, в которой  не  было  вилки,  когда,  повторяю,  я
остался один, с открытым от изумления ртом, перед моим взором все еще было
это поразительное превращение: ведь исчезая, захваченный потоком  времени,
он одновременно старел с головокружительной быстротой  -  десятки  лет  он
пережил за долю  секунды!  Я  подошел  на  колеблющихся  ногах  к  креслу,
передвинул его, чтобы лучше видеть пустынный, ярко освещенный угол, уселся
и стал ждать. Я ждал всю ночь, до утра.
   Ну так вот, с тех пор прошло семь лет. Думаю, что  он  уже  никогда  не
вернется,  ибо,  поглощенный  своей  идеей,  он  забыл  об  одном  простом
обстоятельстве, которое, не знаю почему - сознательно или из невежества, -
упускают все авторы фантастических гипотез. Ведь, путешествуя во  времени,
и уйдя на двадцать лет вперед, на столько же лет станешь старше,  ибо  как
же может быть иначе? Он представлял это  путешествие  таким  образом,  что
настоящее человека может быть  перенесено  в  будущее  и  его  часы  будут
показывать время отлета, в то время как все часы вокруг  будут  показывать
время будущего. Но это, как вы понимаете, невозможно. Чтобы было  так,  он
должен был бы выйти из времени и вне его  каким-то  образом  добираться  к
будущему, а найдя подходящий момент, войти в него...  извне...  как  будто
существует что-то такое, что лежит  вне  времени.  Ничего  такого  нет,  и
поэтому несчастный Мольтерис собственными руками  создал  машину,  которая
убила его, заставив мгновенно постареть, и когда она остановилась  там,  в
выбранном им моменте будущего, в ней находился лишь его скорченный труп  с
шапкой седых волос...
   А теперь о самом страшном. Эта машина остановилась там, в  будущем,  но
этот дом, вместе с квартирой, с этой комнатой и пустым местом в углу  тоже
ведь  плывет  по  времени,  пока   не   постареет   настолько,   насколько
переместилась в будущее машина Мольтериса, и тогда  она  появится  там,  в
пустом углу, а в ней - Мольтерис... то, что  от  него  осталось...  и  это
будет наверняка!



    Станислав Лем.
    Как Микромил и Гигациан разбеганию туманностей начало положили

   -----------------------------------------------------------------------
   Stanislaw Lem. Jak Mikromil i Gigacyan ucieczke mglawic wszczeli (1964).
   OCR & spellcheck by HarryFan, 11 April 2001
   -----------------------------------------------------------------------



   Астрономы учат, что все на свете  -  туманности,  галактики,  звезды  -
бежит друг от друга во  все  стороны  и  от  этого  непрерывного  убегания
вселенная уже миллионы лет расширяется.
   Многих весьма изумляет  это  повальное  бегство,  и,  обращаясь  мыслью
вспять, приходят они к выводу,  что  когда-то,  давнымдавно,  весь  космос
сосредоточен был в одной точке,  вроде  звездной  капли,  и  по  неведомым
причинам произошел в ней взрыв, который продолжается поныне.
   И когда они так рассуждают, охватывает их  любопытство.  что  же  могло
быть до взрыва, и не могут они разгадать эту тайну.
   А дело было так.
   В предшествующей вселенной жили два конструктора, мастера  несравненные
в космогоническом ремесле, и  не  было  вещи,  которой  они  не  могли  бы
сделать. Но ведь что бы там ни строить, сперва надо иметь план этой  вещи,
а план следует вымыслить, иначе откуда же его  взять?  И  потому  оба  эти
конструктора, Микромил  и  Гигациан,  все  совещались,  каким  бы  образом
дознаться, что еще можно сконструировать,  кроме  тех  чудес,  которые  им
приходят в голову.
   - Изготовить я могу все, что придет мне в голову,- сказал Микромил,- но
ведь не все в нее приходит. Это ограничивает меня,  как  и  тебя,  ибо  не
можем мы подумать обо всем о чем возможно подумать, и может случиться так,
что именно другая вещь, а не та, о которой мы подумали и  которую  делаем,
окажется более достойной осуществления! Что ты скажешь об этом?
   - Вероятно, ты прав,- ответил Гигациан,- но какой же тут выход?
   - Что бы мы ни делали, мы делаем из материи,- сказал Микромил,- и в ней
заложены  все  возможности;  если  задумаем  дом,   возведем   дом,   если
хрустальный дворец - создадим дворец; если  мыслящую  звезду,  пламенеющий
разум  вымыслим  -  и  это  сможем  сконструировать.  Однако  больше  есть
возможностей в материи, нежели в головах наших; и следовало  бы  приделать
материи уста, дабы сама она сказала нам, что еще можно создать из нее, что
нам и в голову не приходило!
   - Уста нужны,- согласился Гигациан,- но их  недостаточно,  ибо  они  то
выражают, что разум в себе содержит. Итак, не только уста надлежит материи
приделать, но и к мышлению ее приучить, и тогда уж  наверное  откроет  нам
она все свои тайны!
   - Хорошо ты сказал,-  одобрил  Микромил.-  Дело  это  достойно  трудов.
Понимаю я его так: поскольку все сущее является энергией, из нее-то и надо
мышление строить, начиная с  мельчайшего,  то  есть  с  кванта;  заключить
следует квантовое мышление в наименьшей клеточке, из атомов  построенной,-
значит, мы, как инженеры атомов, должны пустить дело в ход,  не  прекращая
притом забот об уменьшении. Когда я смогу сто  миллионов  гениев  насыпать
себе  в  карман  и  они  там  легко  поместятся,  цель  будет  достигнута:
размножатся эти гении, и тогда любая горстка мыслящего песка объяснит тебе
не хуже, чем совет, из неисчислимого количества членов  состоящий,  что  и
как делать!
   - Нет, не так,- возразил на это Гигациан.- Наоборот надлежит поступать,
ибо все сущее является массой. Изо всей  массы  вселенной  следует  посему
один мозг построить, необычайной величины, мыслью полный; когда спрашивать
его буду, все секреты мироздания он мне откроет, он один. Твой  гениальный
порошок - это урод бесполезный, ибо если каждое  мыслящее  зернышко  будет
свое говорить, ты потеряешься в этом и знаниями не обогатишься.
   Слово за слово, жестоко поссорились  конструкторы,  и  нечего  уж  было
говорить о том, чтобы вместе им работать над этим заданием. Разошлись они,
друг над другом насмехаясь, и каждый принялся за дело по-своему.
   Микромил принялся кванты ловить, в  атомные  клеточки  их  запирать,  а
поскольку тесней всего было им в кристаллах, приучал он к мышлению алмазы,
халцедоны, рубины - и с рубинами лучше всего получалось: столько он в  них
проворной энергии заключил, прямо искры сыпались. Но было у него немало  и
другой самомыслящей минеральной  мелочи  -  зелено-расторопных  изумрудов,
желто-шустрых топазов; и все же красная мысль  рубинов  больше  всего  ему
нравилась.
   Пока Микромил трудился так в хоре пискливых малюток, Гигациан великанам
посвящал свое время: величайшими усилиями подтягивал друг к другу солнца и
целые галактики, расправлял их, смешивал, паял,  соединял  и,  работая  до
упаду, создал космотитана, массой своей такого всеобъемлющего, что,  кроме
него, почти ничего уж и не осталось, только щелка, а в ней -  Микромил  со
своими драгоценностями.
   Когда оба они труд свой закончили, речь шла уж не  о  том,  кто  больше
узнает тайн материи от созданного им существа, а лишь о том,  кто  из  них
был  прав  и  лучше  выбрал   путь.   И   решили   они   устроить   турнир
соревновательный. Гигациан ждал Микромила бок о бок с космотитаном  своим,
который на веки веков световых растянулся вдоль, ввысь и вширь, и  тело  у
него состояло из темных пылевых облаков, дышал он излучением солнц, ноги и
руки его были составлены из галактик, скрепленных гравитацией, голова - из
ста триллионов железных метеоритов, а на ней - шапка  косматая,  пылающая,
из  шерсти  солнечной.  Когда  настраивал  Гигациан  космотитана   своего,
пришлось ему бегать от ушей  его  к  губам,  и  каждое  такое  путешествие
продолжалось шесть месяцев.
   Микромил же прибыл на поле боя один-одинешенек, с пустыми руками; был у
него в кармане маленький  рубин,  который  собирался  он  противопоставить
колоссу.
   Рассмеялся Гигациан, увидев это.
   - Да что же скажет такая крошка? -  спросил  он.-  Чем  может  быть  ее
знание   против   этой   бездны   мышления   галактического,   рассуждения
туманностного, где солнца  с  солнцами  мыслями  обмениваются,  гравитация
мощная их подкрепляет,  взрывающиеся  звезды  замыслам  блеск  придают,  а
межпланетная тьма усиливает рассуждения?
   - Вместо того чтоб свое хвалить да хвастаться, приступай лучше к делу,-
ответил на это Микромил.- Или знаешь что? Зачем же нам эти  свои  создания
спрашивать? Пускай они  сами  с  собой  поведут  беседу  соревновательную!
Пускай мой  гений  микроскопический  сразится  с  твоим  звездотитаном  на
ристалище этого турнира, где  щитом  будет  мудрость,  мечом  же  -  мысль
проворная!
   - Пусть будет так.- согласился Гигациан.
   И отошли они от созданий своих, чтобы те одни  на  поле  боя  остались.
Покружил-покружил во тьме рубин красный над океанами  пустоты,  в  которых
горы звезд плавали, над телом светящимся, неизмеримым и запищал:
   -  Эй  ты,  не  в  меру  большой,  нескладеха  огненный,  черт  те  что
несоразмерное, да можешь ли ты вообще хоть что-нибудь подумать?!
   Лишь через год дошли эти слова до мозга колосса, в  котором  небосводы,
соединенные искусной гармонией, вращаться  начали,  и  удивился  он  тогда
словам дерзким и захотел увидеть, кто же это смеет к нему так  обращаться.
И начал он поворачиваться в ту  сторону,  с  которой  задали  ему  вопрос,
однако  прежде,  чем  повернулся  он,   два   года   минули.   Глянул   он
глазами-галактиками светлыми во тьму и ничего в ней не увидел, ибо  рубина
там давно уже не было - он из-за спины его попискивал:
   - Ну, и увалень же ты, звезднооблачный мой, солнцеволосый, ну и  лентяй
же ты, раэлентяй! Чем головой крутить солнцекосмой, скажи  лучше,  сможешь
ли ты два к двум прибавить, прежде чем половина голубых гигантов  в  твоей
тупой башке выгорит и от старости погаснет?
   Разгневали  эти   насмешки   бесстыдные   космотитана,   и   начал   он
поворачиваться как только мог быстрей, ибо из-за спины вопрос ему  задали;
и вращался он все резвей, и кружились вокруг оси его тела млечные пути,  и
с  разгона  свертывались  в  спирали  дотоле  прямые  ветви  галактик,   и
закручивались звездные скопления, становясь  шаровидными  массами,  и  все
солнца и планеты от этой спешки закрутились, как волчки  подстегнутые;  но
прежде чем он на противника глазищами засверкал, тот уже  подтрунивал  над
ним с другой стороны.
   Мчался смельчак-кристаллик все быстрей да быстрей,  а  космотитан  тоже
принялся кружиться да кружиться, но никак не мог  за  ним  угнаться,  хоть
вертелся уже, как юла, и в конце концов так разогнался, с  такой  страшной
быстротой начал  вращаться,  что  ослабились  путы  гравитации,  разошлись
натянутые до предела  швы  тяготения,  Гигацианом  наложенные,  полопались
стежки  электронного  притяжения,  и  треснул  вдруг  и  во  все   стороны
разлетелся космотитан, спиральными  галактиками-факелами  круги  описывая,
млечные  пути  рассевая,  и  эта  центробежная  сила  породила  разбегание
галактик.
   Микромил потом  говорил,  что  победил  он,  ибо  космотитан  Гигациана
рассыпался, не успев ровно ничего произнести. Однако  Гигациан  возражает,
что целью соперничества было измерение не скрепляющей силы,  а  разума,  и
надлежало выяснить, кто из их созданий умнее, а не  кто  лучше  в  целости
удерживается.
   И что, поскольку это не имело ничего общего с предметом спора, Микромил
обошел его и обманул позорно.
   С той поры распря их еще усилилась. Микромил свой рубин  ищет,  который
средь катастрофы куда-то запропастился, и все найти его не может, ибо куда
ни посмотрит, увидит красный свет и сейчас же мчится  туда,  но  это  лишь
свет убегающих галактик краснеет от старости, так что он снова ищет, и все
напрасно.  Гигациан  же  старается  гравитациями-канатами,   лучами-нитями
лопнувшего своего космотитана сшить, вместо иглы  применяя  самое  жесткое
излучение. Но что он ни сошьет, все сразу  у  него  лопается,  ибо  такова
страшная сила раз начавшегося разбегания туманностей. И ни тот, ни  другой
не смогли у материи ее тайн выведать, хоть и разуму ее научили и  уста  ей
приделали, ибо, прежде чем дошло  до  решающего  разговора,  случилось  то
несчастье, что неразумные, в неведении своем, сотворением мира именуют.
   Ибо  в  действительности  это  лишь  космотитан  гигациановский  лопнул
вдребезги из-за рубинчика микромиловского и  так  разлетелся,  что  поныне
летит, во все стороны. А если  кто  этому  не  верит,  так  пускай  ученых
спросит,- разве это не  правда,  что  все,  что  ни  на  есть  в  космосе,
неустанно кружится, как волчок, ибо от  этого  вихревого  кружения  все  и
началось.



    Станислав Лем.
    Вторжение

   -----------------------------------------------------------------------
   Stanislaw Lem. Inwazja (1958). Пер. с польск. - А.Якушев.
   "Собрание сочинений", т.3. М., "Текст", 1993.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 11 April 2001
   -----------------------------------------------------------------------



   1

   Они перестали целоваться. Янек Хайн шел прямиком через луг  и  был  уже
совсем близко от них. Временами трава доходила  ему  до  коротких  кожаных
штанишек с вышитыми на карманах шестизарядными револьверами, по одному  на
каждом.  Тонким  прутиком  маленький  Янек  старательно   сшибал   головки
одуванчиков. Они ждали, когда мальчик пройдет. Он миновал их,  оставив  за
собой ленточку светлого пуха, и ветер пронес ее над  головами  влюбленных.
Несколько пушинок запуталось в крыжовнике, за которым они прятались. Юноша
прижался щекой к обнаженной  руке  девушки,  нежно  прикоснулся  губами  к
смуглой коже там, где снежинкой отпечатался след от оспы, и посмотрел в ее
ореховые глаза. Она глянула на луг и тихонько оттолкнула его от себя. Янек
остановился, так как одуванчик,  до  которого  он  едва  дотянулся  концом
прутика, не облетел, а лишь чуть-чуть наклонился. Резко просвистел прут, и
над одуванчиком поднялось белое облачко.  Янек  пошел  дальше,  становился
меньше и меньше. За спиной у него болтался мешочек,  из  которого  торчала
бутылка для сливок.
   Девушка бросилась на траву, над ее черными волосами  качались  покрытые
пушком твердые прозрачные ягоды крыжовника. Юноша пытался  перевернуть  ее
навзничь, а девушка прятала свое лицо на его груди и  беззвучно  смеялась;
потом вдруг подняла разгоряченное лицо, обожгла его губы горячим дыханием,
обняла за шею и провела рукой по коротко подстриженным волосам на затылке.
Они целовались, лежа в  небольшом  углублении,  походившем  на  неглубокую
могилу, - вероятно, когда-то здесь был окоп. До того, как деревне передали
пастбище, тут был полигон. Да и сейчас еще  лемеха  плугов  натыкались  на
зарывшиеся глубоко в землю, позеленевшие от времени гильзы.
   Маленькие мушки - они были видны только в солнечном луче - роились  над
кустарником  тонким  кружевным  венчиком,  будто  их   единственная   цель
заключалась  в   том,   чтобы   образовывать   в   воздухе   переменчивые,
просвечивающиеся,  непонятные  силуэты.  Мушки  не  жужжали  и  почти   не
чувствовались, когда садились на руку,  -  такие  были  маленькие.  Где-то
невидимый косарь точил  косу,  и  размеренный  звон  доносился  неизвестно
откуда. Девушке не хватило  дыхания,  она  оттолкнула  парня,  запрокинула
резко голову, зажмурив ослепленные солнцем глаза, блеснули зубы, но она не
улыбалась. Он поцеловал закрытые глаза девушки, чувствуя губами трепетанье
жестких, длинных ресниц. В небе что-то засвистело. Девушка  оторвалась  от
юноши, веки ее дрогнули, и он увидел страх в ее расширившихся зрачках.
   - Это самол... - начал юноша.
   Свист перешел в вой. На голове юноши от ветра  зашевелились  волосы.  И
наступила темнота. Клен, росший в пятнадцати шагах от них, взлетел кверху,
его раскидистая крона медленно описала в  воздухе  дугу,  и  над  остатком
расщепленного ствола поднялось облако пара; далеко в траву  падали  ветви,
но шума падения  не  было  слышно,  все  перекрывал  грохот,  непрерывный,
катящийся во все стороны, дальше  и  дальше  -  покамест  не  прекратилось
мерное позвякивание косы.
   Янек Хайн - шестьсот метров отделяло его от первых деревьев на шоссе  -
обернулся с побелевшим от страха  лицом  и  увидел  облако  дыма  и  пара,
разделившееся вверху на две части; кислая, едкая  волна  горячего  воздуха
обрушилась на него и швырнула в сторону, прежде чем он  успел  крикнуть  и
закрыть лицо руками (в правой он все еще держал прутик);  ему  показалось,
что  громадное,  свитое  из  отдельных  клубков  облако  застыло,  как  на
моментальном снимке, а у его основания, у самой земли, до этого зеленой, а
теперь вдруг почерневшей, вздымается что-то блестящее, похожее на огромный
мыльный пузырь. Больше мальчик ничего не видел, как подкошенный упал он  в
траву, услужливо раздвинутую перед ним  грозовой  волной  звуков,  жесткая
стена воздуха, сметающая все на своем пути, была уже далеко - у  шоссе,  и
высокие тополя ломались один за другим, как  спички.  Устояли  лишь  самые
дальние, почти на самом горизонте, там, где блестела крытая медью  башенка
"Дома туриста".
   Косарь работал в противоположном  конце  пастбища,  почти  на  середине
длинного  склона,  спускавшегося  к  высохшему  ручейку.   Вершина   холма
заслоняла происходившее, но он слышал протяжный надрывный свист и треск  и
увидел, как из-за холма поднялся столб  дыма.  Он  был  единственным,  кто
подумал, что упала бомба, хотел бежать к воде, спрятаться в ней,  но  даже
не успел обернуться - налетела взрывная волна, она  была  сильнее,  чем  у
шоссе, ее подгонял ветер, она пронеслась вверху, высоко над косцом, у него
замелькало все перед глазами, посыпались листья, мелкие  комья  земли.  Он
бросил косу и оселок,  сделал  несколько  шагов  в  сторону  вздымавшегося
кверху столба дыма, но тут же повернул назад и,  втянув  голову  в  плечи,
помчался вдоль речки к шоссе.
   Примерно на час воцарилась тишина.  Усилившийся  ветер  разметал  столб
дыма, его грушевидная, клубящаяся шапка, рассеиваемая ветром по мере того,
как она поднималась выше и выше, слилась с  облаками,  мерно  плывущими  к
югу, и наконец исчезла за горизонтом. В первом часу  на  шоссе  показались
две медленно идущие автомашины. Они подъехали к тому месту, где поваленные
деревья преградили дорогу, и остановились.
   В машинах сидело несколько десятков солдат,  офицер  и  трое  штатских.
Солдаты сразу же принялись убирать с дороги поваленный тополь, но  офицер,
увидев, что это займет много времени, отозвал их  и,  стоя  возле  первой,
открытой машины, пристально рассматривал в бинокль пастбище.  Бинокль  был
большой, с сильными линзами, и офицер, чтобы удержать  его,  вынужден  был
опереться локтем на открытую дверцу машины.
   По траве под порывами ветра бежали волны мелких блесток. Офицер, плотно
прижав  к  глазам  бинокль,  тщательно  просматривал  изрезанную   холмами
местность. Примерно в семистах метрах от  автомобиля,  на  пологом  склоне
холма совсем недавно стояла  группа  деревьев  -  остатки  старого,  давно
вырубленного сада, - окруженная низкими кустами  одичавшего  крыжовника  и
смородины. Теперь на этом  месте  было  серое  неправильной  формы  пятно,
окаймленное  пожелтевшей  травой,  дальше  от  пятна  желтизна   исчезала,
постепенно переходя в сочную зелень луга.
   Полоска кустарника, росшая вдоль старой границы сада, обрывалась  возле
пятна, и на  месте  ее  под  сильными  порывами  ветра  дымились  какие-то
бесформенные лохмотья, а в  самом  центре  воронки  медленно  пульсировало
полупрозрачное,   молочного   цвета   облачко,   напоминая   клубы   пара,
вырывавшиеся  из  старого  локомотива,  и  виднелся   какой-то   выпуклый,
блестящий, голубой, как небо, предмет. От него в черную  как  уголь  землю
отходили  короткие,  блестевшие   на   солнце   отростки,   воронкообразно
расширявшиеся на концах. С  одной  стороны  эти  ответвления  упирались  в
остатки ствола вывороченного, обгоревшего дерева.
   Офицер решил, что увидел все, что можно было  увидеть.  И  вдруг  среди
взлохмаченного  кустарника  заметил  какой-то   бледно-серый   холмик   со
срезанной вершиной. Офицер подкрутил окуляры бинокля, но все расплылось, и
ему больше ничего не удалось разглядеть.
   - Это там упало.
   - Наверное, спутник.
   - Смотрите, как блестит, - стальной...
   - Да нет, на сталь не похоже.
   - Во какой прилетел! Как думаешь, горячий?
   - Еще как!
   - Но почему он так дымит?
   - Это не дым, а пар. Наверное, внутри была вода.
   Офицер слышал эти разговоры за своей спиной,  но  сделал  вид,  что  не
обращает внимания. Он спрятал бинокль в футляр и тщательно его запер.
   - Сержант, - обратился он к унтер-офицеру, который мгновенно  вытянулся
в струнку и принялся есть глазами начальство, - возьмите солдат и окружите
это место в радиусе... метров двухсот. Никого не допускать,  зевак  гоните
прочь. И смотрите, чтобы кто-нибудь из них ненароком не пролез туда.  Ваше
дело - занять посты, остальное вас не касается. Понятно?
   - Так точно, господин капитан!
   - Ну, ладно. А вам, господа, здесь больше делать нечего.  Возвращайтесь
в город.
   Штатские,  стоявшие  вместе  с  шоферами  возле   второго   автомобиля,
протестующе зашумели, но открыто никто ничего не  сказал.  Когда  солдаты,
перейдя ров, двинулись, растянувшись цепочкой, прямиком к холмам,  капитан
закурил сигарету и, стоя под сломанным тополем, ждал, пока оба  автомобиля
развернутся. Он быстро набросал что-то на листке  из  блокнота  и  передал
шоферу.
   - Зайди на почту и дай телеграмму, немедленно! Понял?
   Штатские неохотно сели  в  машину,  все  время  поглядывая  на  цепочку
солдат, фланги которой уже скрылись в поросшей травой лощине,  а  середина
медленно полукругом приближалась к желтеющей вдали полоске.
   Заворчали  моторы,  автомашины  одна  за  другой  двинулись  в  сторону
местечка.
   Офицер постоял еще немного под  деревом,  затем  подошел  к  неглубокой
канаве, сел на ее край и снова, подперев локоть рукой, стал  рассматривать
в бинокль пятно на склоне холма.
   В третьем часу, когда на  дне  канавы  у  его  ног  валялась  уже  куча
окурков, а едва заметные фигурки солдат, до пояса скрытые травой, все чаще
стали переминаться с ноги на ногу, с трудом подавляя желание  присесть,  с
запада послышался густой рокот моторов.
   Офицер  вскочил.  Прошло  несколько  минут,  прежде  чем  ему   удалось
высмотреть в небе что-то вроде огромного  комара:  сначала  одного,  затем
второго и третьего. В бинокле их силуэты росли довольно медленно,  но  все
же через минуту, гудя моторами, вертолеты проплыли треугольником над шоссе
и стали описывать над пастбищем неровные круги.
   Строй,  в  котором  вертолеты  шли  над  шоссе,  нарушился  -  один  из
вертолетов повис над черным пятном, два других замерли в  воздухе  чуть  в
стороне от первого, и  только  ветер,  слегка  покачивая  машины,  немного
относил их. Офицер выбежал из-за деревьев и большими  скачками,  чтобы  не
мешала высокая трава, помчался по лугу, потом вдруг  остановился  и  начал
махать руками, словно приглашая вертолеты приземлиться. А  они,  казалось,
не замечали этого, даже когда в руке офицера  затрепетал  на  ветру  белый
платок. Офицер взмахнул им еще  несколько  раз  и  наконец  опустил  руки,
немного постоял и медленно побрел в сторону пятна, над которым в  каких-то
ста метрах от земли все еще висел, тяжело перемалывая воздух,  вертолет  с
толстым брюхом и длинным, похожим на  трубу  хвостом  с  блестящим  диском
второго винта.
   Над стекловидной бочкой в центре пятна все  еще  поднимались  маленькие
облачка  пара  и  таяли  под  вертолетом,  который  чрезвычайно   медленно
снижался, словно опускался на невидимом канате.  Вдруг  моторы  всех  трех
машин заворчали сильнее,  и  вертолеты  снова  выстроились  треугольником.
Офицер растерялся от неожиданности  и  остановился.  Он  стоял,  расставив
ноги, подняв вверх голову. Ему показалось, что вертолеты улетают, но в это
мгновение  винты  остановились,  машины  спланировали  и  одна  за  другой
приземлились на вершине ближайшего холма.
   Офицер резко повернулся и направился к ним,  ему  нужно  было  сделать,
наверное, шагов пятьсот, а тем временем вылезшие  из  двух  машин  люди  в
серо-голубых комбинезонах выгрузили  целую  груду  продолговатых  пакетов,
завернутых в брезент, канистры, несколько высоких узких ящиков, обмотанных
парашютным шелком, увязанные  в  тугие  пучки  штативы,  треноги,  большие
кожаные  футляры.  Выгрузка  происходила   под   надзором   трех   мужчин,
высадившихся из последнего вертолета. Возле этой  машины  стояли  еще  два
человека: один в пыльнике, другой в летном комбинезоне с  расстегнутой  до
пояса молнией, - хорошо был виден белый короткий мех на его подкладке. Они
разговаривали с сержантом, успевшим добежать к  месту  приземления  раньше
офицера.
   Капитан шел  медленно,  так  как  склон,  по  которому  он  поднимался,
оказался крутым. Офицер был зол на сержанта  за  то,  что  тот  самовольно
покинул пост, но внешне не обнаруживал своих чувств.  Пилот,  взглянув  на
офицера, спросил:
   - Капитан Тоффе? Это вы прислали донесение?
   - Сержант, скажите ребятам, чтобы  пропустили  экспедицию,  -  приказал
капитан, делая вид, что не слышал вопроса. Тогда пилот отвернулся  и  стал
разговаривать с другим пилотом, прихлебывавшим кофе прямо  из  термоса.  К
ним присоединился и третий спутник.
   - А вы будете здесь ждать? - рискнул задать вопрос  капитан,  несколько
нерешительно подходя к пилотам, которые в этот момент стали вдруг смеяться
над тем, что сказал самый низкий из них, казавшийся  непомерно  толстым  в
комбинезоне на искусственном меху. Никто не ответил  офицеру,  но  в  этот
момент мужчина преклонного возраста, в  пыльнике,  опирающийся  на  тонкую
трость с серебряным набалдашником - капитан никогда еще такой не видел,  -
спросил:
   - Может, вы мне расскажете, что здесь произошло? Я профессор Виннель.
   Капитан повернулся и горячо, но весьма обстоятельно начал  рассказывать
ему, как в полдень в местечке услышали грохот, словно гром прогремел, хотя
небо было ясным, как на горизонте заметили  облако  дыма,  как  в  полицию
прибежал запыхавшийся косец, но полицейский пост был на замке, так как все
полицейские выехали  в  Дертекс  на  торжественное  открытие  мемориальной
доски, установленной на том месте, где во время войны  бомбой  убило  трех
участников обороны побережья, как он сам, капитан Тоффе, на  свой  риск  и
страх принял решение направить солдат к  месту  взрыва,  как,  выезжая  из
местечка, они встретили  прихрамывающего  и  заплаканного  мальчика  Янека
Хайна...
   - Подходили ли вы к этому месту близко? - профессор указал  тростью  на
склон противоположного холма, над которым тихо  плыли  освещенные  солнцем
искрящиеся белые облачка.
   - Нет, я расставил посты и отправил телеграмму...
   - Вы  поступили  разумно.  Благодарю  вас.  Маурелл!  -  повысил  голос
профессор, обращаясь к мужчине, занятому выгрузкой. - Что там такое?
   Профессор уже не замечал  капитана.  Тоффе  обернулся  и  посмотрел  на
пилотов - они возились с горизонтальным винтом последнего вертолета. Затем
взгляд  его  остановился  на  группе  людей,  толпившихся  у   выгруженных
предметов. Работа там шла полным  ходом.  На  штативах  темнели  аппараты:
один, с длинными  трубами,  походил  на  огромный  бинокль;  второй  -  на
теодолит; кроме этих аппаратов,  были  там  еще  и  другие;  два  человека
усердно утаптывали траву и заколачивали в землю  ножки  штативов,  кто-то,
сидя на корточках, копался в открытых чемоданах, где находились  аппараты.
Они уже были соединены между собой  кабелем,  брошенным  прямо  на  траву;
несколько человек в комбинезонах торопливо монтировали что-то вроде крана.
   - Солдаты  считают,  что  это  спутник,  господин  профессор.  Конечно,
болтают вздор. Сейчас такое время - стоит кирпичу упасть с крыши, как  все
кричат о спутнике.
   - Активность? - спросил Виннель. Не глядя на Маурелла, который сращивал
концы провода, профессор что-то мудрил над своей тростью. Вдруг  ручка  ее
открылась и оттуда выскочил  маленький,  уже  раскрытый  зонтик.  Это  был
просто-напросто складной нейлоновый стул,  на  котором  профессор  уселся,
широко расставив ноги, и поднес к глазам огромный бинокль.
   - Нет ничего, - ответил Маурелл, выплевывая кусочек изоляции.
   - Следы?
   - Нет, все в норме. Холостая пульсация, несколько недель  назад  здесь,
должно быть, выпал дождь с остатками  стронция,  вероятно,  от  последнего
взрыва, но уже почти все смыло водой - счетчик едва реагирует.
   - А эти облачка? - спросил профессор, медленно цедя слова, так  говорят
люди, все внимание которых поглощено чем-то другим. Трость, на которую  он
опирался, постепенно все глубже и глубже уходила в землю.
   Резким движением профессор отнял бинокль от лица.
   - Там какие-то тела, - проговорил он глухим голосом.
   - Да, я видел.
   - Профессор, а это не хондрит? - спросил третий мужчина. Он  подошел  к
ним, держа в руках металлический цилиндр, от  которого  тянулся  провод  к
кожаному футляру, висевшему у него на плече.
   - Вы, что, хондрита не видели, -  обрушился  на  него  Виннель.  -  Это
вообще не метеорит.
   - Ну пошли? - спросил Маурелл.
   Его собеседники с минуту  стояли  как  бы  в  нерешительности.  Виннель
сложил трость и медленно пошел вниз по склону, внимательно глядя себе  под
ноги. Вчетвером, вместе с профессором, они миновали неглубокую  седловинку
между холмами, прошли посты  -  солдаты,  замерев,  глазели  на  них  -  и
вступили на ломкую, обгоревшую, рассыпающуюся под ногами траву.
   Капитан, минутку помедлив, двинулся за ними.
   Маурелл первым вошел в проход, образовавшийся среди обожженных  кустов,
наклонился, что-то поднял с земли, посмотрел вперед  и  медленно  пошел  к
темнеющему неподалеку холмику,  к  тому  месту,  где  торчал  обуглившийся
пенек. Вскоре к Мауреллу подошли и остальные, вся  эта  небольшая  группка
застыла у воронки.
   Немного ниже того места, где они стояли,  из  воронки  торчал  какой-то
высокий - в два человеческих роста -  грушевидный  предмет,  с  совершенно
гладкой, как будто отполированной  поверхностью;  из  его  верхнего  конца
вырывались чуть заметные маленькие облачка, точнее, очень  тонкие  колечки
прозрачного пара, которые сразу же теряли  форму  и  таяли  в  воздухе,  а
вместо них появлялись  новые,  -  весь  этот  процесс  проходил  абсолютно
бесшумно.
   Никто из присутствующих, однако, вверх не смотрел.
   Стеклянная груша, суживающаяся кверху, была слегка наклонена. В  первую
минуту она  показалась  прозрачной.  На  необычайно  гладкой  поверхности,
освещенной солнцем, отражались, как  в  зеркале,  небо,  облака  и  группы
людей, уменьшенных до размеров  пальца.  В  глубине,  пронизанной  лучами,
можно было увидеть как  бы  погруженную  в  стекло,  удлиненную  фигуру  в
человеческий рост. По мере приближения к центру стекло все более  и  более
мутнело, а  в  самом  центре  становилось  совсем  матовым,  местами  даже
отсвечивало темным перламутром. Фигура с одного конца заканчивалась  двумя
продолговатыми, склеенными между собой шарами, а с другого -  расщеплялась
начетверо, словно у нее было четыре ноги: две подлиннее, а две покороче, -
и все это упиралось в нечто, напоминавшее живую изгородь, тоже погруженную
в стекло; виден был только один ее  фрагмент,  контуры  которого  с  обоих
концов расплывались в мутной стеклообразной массе, и только посредине  она
рельефно выделялась, будто эту  изгородь  кто-то  вырезал  в  снежно-белом
коралле. Чем дольше люди всматривались в  эту  грушу,  над  которой  через
равные  промежутки  времени  взмывали  облачка  пара,  тем  отчетливей   и
отчетливей молочно-белые фигуры  выделялись  в  окружающей  их  прозрачной
массе, а мутная жидкость прилегала к ним все плотнее  и  плотнее.  Процесс
этот совершался слишком медленно, и никому не удалось заметить  какое-либо
движение, хотя все смотрели не отрываясь очень длительное  время  и  никто
даже не пошевелился, когда  донеслись  ослабленные  расстоянием  тревожные
крики людей, оставшихся на холме, у вертолетов, - ведь фигуры, заключенные
в груше, становились  еще  более  отчетливыми,  и  каждому  казалось,  что
вот-вот можно будет все рассмотреть.
   Первым из оцепенения вышел Маурелл, слабо вскрикнув,  он  закрыл  глаза
рукой и на какое-то мгновение застыл в этой позе.
   - Там кто-то есть, - послышался голос за его спиной.
   - Подождите, - проговорил профессор.
   - Что это? - удивился капитан, он пришел последним,  но  уже  пробрался
вперед и  стоял  ближе  всех,  на  самом  земляном  валу,  окружавшем  это
прозрачное небесное тело, и прежде, чем кто-либо успел его удержать, начал
спускаться вниз. Сделав три шага, он резко вытянул руку  и  прикоснулся  к
блестящей поверхности груши. Вдруг он скорчился и  упал  прямо  на  грушу,
тело его судорожно дернулось,  как  у  заводной  куклы,  скользнуло  вниз,
ударилось головой о груду земли и осталось так лежать,  вклинившись  между
основанием этой небесной  "груши"  и  большим  стекловидным  ответвлением,
уходившим глубоко в почву.
   Все вскрикнули. Маурелл придержал за плечо  товарища,  бросившегося  на
помощь  к  капитану.  Плотная   группка   людей   медленно   отступила   и
остановилась.
   - Нельзя его так оставить! - крикнул мужчина с бледным от ужаса  лицом.
Он мгновенно вытащил из сумки кабель  и,  бросив  его  на  землю,  завязал
петлю.
   - Гетсер, что ты делаешь? - вскрикнул Маурелл. - Остановись!
   - Пусти меня!
   - Не смей!
   Гетсер  перескочил  через  груду  земли,  лежавшую  на  краю   воронки,
остановился в трех шагах от груши и забросил  петлю  на  задранный  кверху
ботинок капитана. Петля, когда потянули  кабель,  соскользнула  с  ноги  и
возвратилась пустой. Гетсер еще раз бросил аркан, более тщательно  целясь.
Петля крутнулась в воздухе несколько раз, коснулась зеркальной поверхности
и упала. Все замерли, но ничего не произошло. Гетсер сделал еще шаг и  уже
смелее, старательно нацелившись, бросил петлю. Наконец она обвилась вокруг
ботинка. На этот раз Гетсеру  помогали  тащить  уже  два  помощника.  Тело
капитана дрогнуло, медленно перевалилось через стекловидный корень груши и
поползло по склону. Перед земляной насыпью капитана подняли и  понесли  на
руках. Его повернули лицом вверх - оно было белое и покрыто  крупным,  как
роса, потом. Лоб и щеки были в крови.
   - Жив! - с радостью воскликнул Маурелл.
   Он и другой мужчина присели на корточки и, торопливо отрывая  пуговицы,
расстегнули мундир. Потом стали подымать  и  опускать  руки  не  подающего
признаков жизни офицера, сжимали и отпускали его грудную клетку. Наконец у
капитана появилось дыхание. Он судорожно хватал воздух ртом и  стонал  при
выдохе. Когда отпустили его руки,  они  мягко  упали  на  траву.  Тут  все
увидели, что правая ладонь, которой капитан прикоснулся к груше,  сжата  и
почернела, будто ее опалило огнем.  Пострадавший  застонал,  по  его  телу
пробежала  дрожь.  Ему  быстро  перевязали  лоб,  разбитый  при   падении,
забинтовали руку, кто-то  подозвал  двух  солдат,  неторопливо  шедших  по
склону. Солдаты унесли так и не пришедшего в себя капитана. Маурелл бросил
взгляд на грушу и тут же вскрикнул.
   Все взоры обратились к ней.
   На высоте человеческого роста в том месте, где  капитан  прикоснулся  к
груше, в глубине, под  поверхностью,  белел  расплывчатый,  но  постепенно
становившийся все более и более отчетливым отпечаток чего-то,  походившего
на утопленную в стекле ладонь с пятью слегка расставленными пальцами.
   Маурелл чуть ближе подошел к груше. С момента, когда  он  увидел  ее  в
первый раз, прошло несколько минут. За  это  время  то,  что  было  внутри
груши, обрисовалось более  четко.  Две  фигуры,  несомненно  человеческие,
похожие на молочно-белые скульптуры, лежали внутри,  они,  казалось,  были
окутаны слоями стекловидной массы, которая на глазах мутнела,  -  мужчина,
обнимающий за талию лежащую рядом женщину, их прижатые друг к другу головы
сливались с нежным кружевом видневшейся за ними живой изгороди, вырезанной
гораздо более  филигранно,  чем  тела,  -  Маурелл  даже  отчетливо  видел
какой-то  маленький  совершенной  шаровидной  формы  плод,   свисавший   с
кружевной веточки над головой женщины.
   Но черты лица, линии рук, одежду невозможно было различить, хотя  видно
было, что оба одеты, - поверхность их  тел  скрывало  обманывающее  зрение
мутное вещество; когда  Маурелл  присмотрелся  внимательнее,  стараясь  не
пропустить ни малейшей детали, он заметил места, где безвестный  скульптор
как бы ошибся, и в результате - если пропорции частей тела, формы торсов и
голов,  исключая  застывшие  позы,  переданы  были   великолепно,   верно,
по-человечески естественно, то в других местах были заметны искажения:  на
маленькой  закругленной  пятке  девушки  виднелся  молочно-белый   нарост,
казавшийся продолжением ее тела. Почти такой же полип Маурелл увидел и  на
обнаженной руке, которая обнимала мужчину, а обращенные друг к другу  лица
молодых людей покрывало  что-то  вроде  неплотно  прилегавшего,  усеянного
похожими на пальцы вздутиями  савана  из  того  же  самого  мелочно-белого
вещества, которое застывшей массой блестело в ядре груши.
   Маурелл стоял, не шелохнувшись, пока не  услышал  возглас  Гетсера.  Он
обернулся - перед глазами все еще стояла эта непонятная картина - и увидел
своих товарищей, склонившихся над  обуглившимся  кустом,  и  под  ним  две
человеческие фигуры, лежащие обнявшись, как и те, которые он  рассматривал
минуту назад. У него подкосились  ноги,  он  едва  мог  идти.  Машинально,
совершенно обессиленный, он опустился на корточки рядом с профессором.
   Юноша и девушка,  чуть  присыпанные  тонким  слоем  земли,  обгоревшими
листьями, щепками, лежали  в  небольшом  окопчике.  Они  были  удивительно
маленькими, как бы высохшими,  съежившимися  от  жара,  сгоревшая  рубашка
юноши и юбка девушки рассыпались  от  легкого  дуновения  ветерка,  пепел,
поднимаясь в воздух, сохранял еще форму  ткани  -  заметны  были  даже  ее
изгибы.  Маурелл  закрыл  глаза,  он   попытался   вскочить,   убежать   и
почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Споткнулся, чуть  не  упал,
кто-то схватил его крепко, грубо за плечо, он даже не заметил кто.
   Словно издалека донесся до него голос Виннеля:
   - Успокойтесь, успокойтесь...



   2

   В сумерках на дороге показался танк. Было уже почти темно,  но  длинный
ствол  пушки  и  скошенный  силуэт  башни  четко  вырисовывались  на  фоне
пылающего заката. В темноте светились сигнальные огни. Танк сбавил ход,  с
треском  и  лязгом  проехал  по  ветвям,  завалившим  дорогу.  Отброшенная
гусеницей ветка ударила человека, выскочившего  из  придорожной  канавы  с
фонариком. Человек зло вскрикнул от  боли  и  остановился.  Танк  медленно
развернулся, напоминая  слепого,  осторожно  нащупывающего  дорогу,  ствол
пушки чуть качнулся, когда машина переползала через канаву.  На  луг  танк
въехал, задрав кверху тупую морду. Фары едва светились, в их  свете  можно
было увидеть лишь высокую траву и неясные тени людей, расступившихся перед
танком. Офицер, стоявший в открытом люке, что-то проговорил,  наклонившись
вниз, и танк остановился как вкопанный, только  двигатель  работал,  сонно
постукивая на холостых оборотах.
   - Ну, как там? - спросил офицер, не зная, к кому обращается в  темноте.
Человек, которого спрашивали, неизвестно зачем осветил карманным фонариком
шершавый бок танка и, похлопывая его ладонью, ответил:
   - Еще сидят, только я думаю, ничего у них не  получается.  Надеюсь,  ты
расправишься с этой штукой.
   - С чем? - переспросил офицер, сдвигая шлем на затылок, в нем он  почти
ничего не слышал.
   - С этим проклятым елочным стеклянным шаром. Ты что - даже  не  знаешь,
зачем приехал?!
   - А ты знаешь, с кем разговариваешь?! - не повышая  голоса,  проговорил
офицер, он уже рассмотрел в слабом  отблеске  фонаря,  падавшем  от  брони
танка, нашивки рядового.
   Фонарь тут же погас, и солдат  растворился  в  темноте,  только  слышно
было, как под ногами шелестела трава. Офицер  усмехнулся  уголками  рта  и
поискал взглядом ориентиры, указывающие путь танку.
   На  вершинах   близлежащих   холмов   светили   прожекторы,   их   лучи
перекрещивались в одной точке, и там,  где  они  пересекались,  вспыхивали
голубовато-серебристые отблески,  слепившие  глаза.  Офицер  зажмурился  -
какое-то мгновение он ничего не видел. Кто-то подошел  к  танку  с  другой
стороны.
   - Ну как, сынок, управишься?
   - Что? Это вы, господин майор?
   - Да. Танк шел через Дертекс?
   - Так точно, господин майор.
   Офицер  высунулся  из  башни.  Он  видел  лишь  темный  силуэт   головы
собеседника.
   - Ты не знаешь, что с тем капитаном?
   - С тем, которого обожгло?
   - Да. Он жив?
   - Кажется, жив. Точно не знаю. Я торопился очень. А что здесь творится?
Я ведь даже не знаю точно, в чем моя задача. Я получил приказ в пять часов
- прямо из дома вытащили! Собирался как раз уезжать...
   - Вылезай-ка, сынок, сюда ко мне.
   Командир танка легко соскочил с башни на лобовую броню и ловко спрыгнул
на  землю.  Его  ботинки  скользнули  по  мокрой  хрустящей  траве.  Майор
предложил ему сигарету, сунув открытую пачку прямо в ладонь. Они закурили.
Огоньки сигарет мерцали в темноте.
   - Наши мудрецы сидят там с  трех  часов.  Первая  партия  прилетела  на
вертолетах, в пять часов примчались эксперты из  академии,  самые  сливки;
где светит вон тот крайний прожектор, стоит с полдюжины  вертолетов,  даже
легкие  транспортеры  перебросили  по  воздуху,  так  им  было  невтерпеж.
"Операция стеклянная гора" - во как!
   - А что на самом деле с этим шаром?
   - Ты что, радио не слушал?
   - Нет. Я слышал только,  что  говорят  люди,  -  всякую  ерунду,  будто
тарелка приземлилась, марсиане, какие-то похитители детей, едят их  живыми
- черт его знает, еще что!
   - Ну и ну, -  буркнул  майор,  и  огонек  сигареты  осветил  его  лицо,
широкое, отливающее металлом, будто покрытое ртутью. - Я там был, знаешь?
   - Там? - спросил командир  танка,  всматриваясь  в  дальний  холм,  где
полукругом расположились  прожекторы.  В  перекрещивающихся  снопах  света
передвигались гигантские тени людей.
   - Да, там. Действительно, упало с неба, а что - неизвестно. Вроде бы из
стекла, но прикасаться к  нему  нельзя.  Тот  капитан  -  как  там  его  -
прикоснулся.
   - Ну, а что с ним случилось?
   - Точно неизвестно. Врачи  говорили  всяк  свое;  а  когда  все  вместе
собрались, то, конечно, согласовали - они  всегда  согласуют.  Сотрясение,
ожог, шок.
   - Электричество?
   - Говорю тебе, ничего не известно, сынок.  Сидят  там,  разглядывают  -
слышишь, как полевые генераторы для них крутятся?
   - И что?
   - И ничего. Шар - не шар, тверже,  чем  скала,  да  что  там  -  тверже
алмаза, по-всякому к нему подступали - ни сдвинуть, ни  просверлить,  а  в
середине - парень с девушкой.
   - Что вы говорите! Так это правда? Как же это? И живы?
   - Ну, что ты - это слепки, похожие на гипсовые, что-то вроде мумий.  Ты
видел мумии?
   - По телевизору.
   - Так вот, это похоже. В середине, в шаре, белые как кость. Но  это  не
тела - не люди...
   - Как не люди? Господин майор, по правде говоря, я ничего не понимаю.
   - Эх, сынок, сынок, думаешь, кто-нибудь понимает? Блеснуло,  загремело,
что-то упало в полдень, воронка - как от  двухтонной  бомбы,  из  середины
вылез какой-то пузырь с твою коробку. В нескольких шагах от места, где  он
упал, лежал парень с девушкой, местные,  -  сам  понимаешь,  лето,  амуры.
Уложило на месте.
   - Чем?
   - Мудрецы наши не знают чем. Одни говорят - взрывной волной,  другие  -
что умерли от жара. Наверное, было тут чертовски жарко,  когда  эта  штука
упала. Понимаешь, как от снаряда.  Обжарило  их,  скрючило,  вероятно,  не
успели даже испугаться...
   - Но вы говорили, что они в этом... в этом шаре?
   - Не они. Их изображения. Как бы слепки. Правда, не  совсем  точные.  Я
рассматривал со всех сторон. Там и часть куста, под которым они лежали...
   - Где?
   - В этом шаре.
   - Господин майор, и... что все это означает?
   Майор  затянулся  последний  раз,   бросил   окурок,   который   описал
геометрически правильную огненную параболу и погас.
   - Неизвестно. Успокойся, сынок, не только я или  ты  ничего  не  знаем.
Профессора, ученые, президент  оказались  такими  же  умными,  как  и  мы.
Фотографировали, измеряли, искали, с самолетов  что-то  сбрасывали  каждые
несколько минут - прямо-таки вся их лаборатория спустилась  на  парашютах!
Репортеров, всяких важных персон, каких-то дотошных типов -  толпы.  Посты
видел?
   - Да. Действительно, контролируют, с  десяток  встретил  их  только  на
одном этом шоссе.
   - Просто не понимаю, зачем эта горячка. С телецентра в  пять  часов  на
собственных самолетах прилетели, сесть им не разрешили, так они с  воздуха
щелкали и транслировали, как могли.
   - И что, в самом деле я должен буду стрелять... по этой штуке?
   - Правду говоря, и это еще  неизвестно.  Разве  ты  не  знаешь  ученых?
Трясутся над ней. Был скандал! К счастью, не ученые у нас  командуют.  Они
добились отсрочки еще на четыре часа. Но  это  уж  все.  Им  хотелось  еще
четыре недели!
   - А этот... этот шар что-нибудь делает?
   - А что он должен делать? Ничего не делает. До вечера немного  дымился,
теперь уже перестал. Утверждают, что совершенно остыл, но прикасаться  все
равно нельзя. Привозили всяких зверей, даже обезьян, и ставили опыты.  Как
только прикоснется, сразу - фьють и конец.
   - Господин лейтенант! Донесение! - раздался откуда-то сверху голос.
   Командир танка подскочил к башне, из люка высунулся  танкист  в  шлеме.
Над его головой спокойно мигали звезды.
   Лейтенант при свете фонаря с трудом читал каракули на листке, вырванном
из блокнота.
   - Господин майор - уже! - с волнением в голосе воскликнул он.
   - Что, едешь громить?
   - Так точно.
   Танкист  вскарабкался  на  башню.  Через  минуту  мотор  загудел,  танк
развернулся на месте и двинулся в направлении холма.
   Майор, заложив пальцы за ремень, смотрел  ему  вслед.  В  отдалении,  в
осветленном квадрате, что-то происходило. Мелькали  быстрее,  чем  раньше,
тени,  слышался  тонкий,  пискливый  гул,  в  воздухе  клубами  поднимался
откуда-то дым, мигали фонари, а в самом центре  этого  муравейника  сияла,
вбирая в себя прожекторные лучи, сверкающая  голубоватая  капля.  По  мере
удаления шум двигателя становился все тише,  неожиданно  мотор  взревел  -
начался подъем, - темное пятно, опережаемое двумя полосами света  от  фар,
начало взбираться по  склону.  Снопы  света,  падающие  с  вершин  холмов,
дрогнули и стали медленно один за другим удаляться  в  разные  стороны  от
груши, и только два луча с противоположных  концов  поля  скрещивались  на
ней. Майор машинально стал считать про себя. Окружавшая его  темнота  была
наполнена звуками человеческих голосов, он слышал шум моторов  вездеходов,
едущих в направлении  шоссе,  люди  с  большими  фонарями  шли  по  траве,
раздвигая ее руками, капли росы блестели на стеклах, вдалеке кто-то кричал
что-то непонятное, крик повторялся  без  устали  через  равные  промежутки
времени; за холмом на больших оборотах выли динамо-машины, и вдруг все эти
звуки покрыл приглушенный грохот.
   Майор напряг зрение, но ничего не увидел. Грохот  повторялся  ритмично,
каждые несколько секунд,  -  между  одним  и  другим  ударом  майор  успел
сосчитать до  десяти.  Напрасно  он  старался  увидеть  вспышки  выстрела.
"Видимо, стоит за гребнем", - подумал он о танке. Потом послышался скрежет
металла. В последнее мгновение майор отскочил в сторону, на него  двигался
тягач, тащивший высокое, неуклюжее,  облепленное  со  всех  сторон  людьми
сооружение, покачивавшееся на фоне звездного неба. Когда все это проезжало
мимо майора, в  глаза  ему  ударил  отблеск  огней,  отраженный  от  линзы
двухметрового прожектора. Невидимый танк продолжал  стрелять.  Скрежет  за
спиной майора прекратился,  теперь  был  слышен  размеренный  приглушенный
топот множества ног. Мимо проходили нескончаемой вереницей люди,  мелькали
лучи карманных фонариков; вдруг от конца колонны к месту, где стоял майор,
набежала волна неясных голосов, она надвигалась все ближе  и  ближе,  люди
что-то  кричали  друг  другу,  водители  вездеходов,  обгонявших  колонну,
перекликались  друг  с  другом,  волна  звуков  обрушилась  на  майора   и
покатилась дальше к шоссе, а он все еще ничего не знал.
   - Что?! Что?! - закричал он.
   - Не берет! Снаряд не берет! - ответило ему из темноты сразу  несколько
голосов,  в  которых  послышалось  что-то  похожее  на   разочарование   и
огорчение.  Потом  до  него  долетели  такие  же  вопрошающие  возгласы  и
отчетливо доносился ответ:
   - Не берет, не берет...
   Вдруг майора ослепил свет фары -  огненный  глаз,  раздвигающий  черные
стебли травы, и кто-то окликнул:
   - Господин майор, садитесь!
   Проведя рукой по крылу машины, майор нащупал покрытое войлоком железное
сиденье и уселся на него, свесив ноги, как и  другие.  Маленький  вездеход
тронулся, подскакивая на толстых шинах. Когда машина выезжала через ров на
шоссе, сидящие сзади покатились по скамье, их хватали за ремни, воротники,
раздался смех. Мотор взвыл, маленькая машина с трудом выбралась на  шоссе.
И тут,  в  первый  раз  за  весь  вечер,  майор  увидел  красоту  пейзажа,
расстилающегося перед ним: под звездным небосклоном  раскинулась  огромная
сверкающая равнина, наполненная мелькающими точками огней. Где-то высоко в
небе, будто стараясь  что-то  кому-то  внушить,  настойчиво  и  размеренно
ворчал самолет, а вдалеке,  в  двух  скрещенных  снопах  света,  сверкала,
переливаясь, груша - словно капля  хрусталя  -  и  по-прежнему  равнодушно
гремела танковая пушка.
   По  обочинам  шоссе  среди   поваленных   в   кюветы   тополей   стояли
солдаты-регулировщики и направляли  движение  зелеными  огнями  сигнальных
фонариков - в некоторых местах предупреждающие красные фонари висели прямо
на еще не убранных стволах деревьев. Медленно, то и  дело  останавливаясь,
двигался поток легковых автомобилей, грузовиков, амфибий.
   - Эй, что там! Вперед! -  кричали  сзади.  Никто  не  отвечал,  впереди
загорались фонарики, машины  трогались,  двигались  дальше.  Вот  миновали
сползший в кювет легковой автомобиль, из которого торчали  головки  детей,
мужчина за рулем кричал что-то командиру дорожного патруля, а тот  усталым
голосом повторял: "Проезда нет, проезда нет".
   Сразу же за поворотом снова образовалась пробка.
   - Что  это  такое?  Отступаем?  -  спрашивал  кто-то  молодым,  звонким
голосом.
   - Едем в отпуск! - раздались возгласы с  огромного  грузовика,  идущего
впереди амфибии, кто-то стал петь, кто-то сердито прикрикнул  на  поющего,
песня оборвалась, какой-то солдат  высунулся  сквозь  деревянную  решетку,
надставленную над бортом, и прокричал вниз:
   - Эвакуация местности, удирай, пока цел.
   - А что? Что? - допытывался молодой голос.
   - Будут бомбардировать, вот что!!!
   Вдруг колонна увеличила скорость, проехала  между  стоящими  в  темноте
мотоциклистами с белыми повязками на рукавах и в таких же белых  касках  и
попала в слепящий поток света. Лучи прожектора медленно, подобно  морскому
маяку,  крутились  над  самым  краем  шоссе,  задевая  верхушки  деревьев.
Раздались  возмущенные  возгласы  ослепленных  людей,  водители   включили
сирены, а прожектор поднял свою  серебристо-серую  колонну  кверху,  задел
одинокое облачко и вновь прошелся лучом  по  шоссе,  выхватывая  из  мрака
лоснившиеся крыши автомобилей, кузова с торчащими в них головами людей,  и
вдруг замер - в этот момент  майор  увидел  едва  ползущий  рядом  с  ними
открытый легковой автомобиль. Высокий мужчина, опиравшийся  на  зажатую  в
коленях  трость  с  серебряным  набалдашником,  повторял  срывающимся   от
волнения голосом:
   - Это безумие, это безумие, хотят бомбардировать. Мы  не  должны  этого
допустить...
   Этот мужчина с серебристыми волосами, залитый  каким-то  неестественным
зловещим светом, обращался к  самому  себе,  сидящие  рядом  с  ним  более
молодые, чем он, спутники молчали, один из них держал на коленях  большой,
завернутый в плащ ящик, все без исключения были в черных очках -  в  лучах
прожектора они походили на слепых, - полоса света дрогнула и переместилась
дальше,  автомобиль,  ехавший  рядом  с  вездеходом,  поглотила   темнота.
Прожектор погас, все утонуло во мраке,  настолько  густом,  что  казалось,
будто фары автомобилей светили через толщу воды. Майор закрыл лицо  руками
и  сидел  в  такой  позе,   безвольно   подчиняясь   толчкам   автомобиля,
подскакивающего на ухабах.
   Вдруг он поднял голову.
   Танк прекратил стрельбу, а может, выстрелы не  слышны  из-за  дальности
расстояния? Он увидел первые тускло светившие фонари на  улицах  местечка.
Машины проезжали по многолюдным  улицам,  люди  стояли  на  тротуарах,  из
настежь открытых окон освещенных  квартир  неслись  звуки  радио;  колонна
медленно  заворачивала,  обгоняемая   несущимися   с   бешеной   скоростью
мотоциклами,  а  где-то  вдалеке  кричали  детские  голоса:  "Чрезвычайный
выпуск! Второй шар упал в Баварии! Чрезвычайный выпуск!"
   Высоко в небе рокотал самолет.



   3

   Маурелл примчался домой в мокрой от росы одежде,  на  коленях  -  следы
глины и золы. Вытирая ноги в прихожей, он счистил прицепившуюся к каблукам
траву.  Фокстерьер,  увидев  хозяина,  радостно  завертелся  вокруг  него,
барабаня твердым обрубком хвоста по открытой  дверце  шкафа,  потом  вдруг
насторожился, припал к ногам хозяина  и  задвигал  носом,  жадно  втягивая
воздух; неожиданно собака ощетинилась. Жена Маурелла как раз  направлялась
к двери, когда он открывал ее. Она молча остановилась.
   - Дорогая, я должен сейчас же ехать с профессором. Ты знаешь, они хотят
этот шар бомбардировать на рассвете... Я должен  ехать  с  профессором,  -
повторил он еще раз, - у него плохо с сердцем.
   - Второй упал, - проговорила госпожа Маурелл, всматриваясь в лицо мужа.
- Ежи, что это? Что это значит?
   - Не знаю. Никто не знает! Что-то  из  межпланетного  пространства,  со
звезд. Непонятное! Ты видела?
   - Да, по телевизору.
   - Значит, ты представляешь, как это выглядит.
   - Это был слепок с них за секунду до гибели, да? В последнее  мгновение
их жизни?
   - Да, похоже на это.
   - Что вы собираетесь делать?
   - Прежде всего не допустить сумасшедших поступков тех... тех... - Он не
находил слов. - Они сначала действуют, потом думают  -  знаешь  их  девиз.
Утром будут бомбить. Профессор рассказывал мне, что кто-то из департамента
уже поговаривает и об атомной  бомбе  -  в  случае  если  обыкновенные  не
возьмут.
   - Но почему они так спешат,  почему  хотят  растоптать,  уничтожить?  А
может быть, под этим шаром есть... что-нибудь?
   - Что? - Маурелл поднял голову. - Что ты говоришь? Под шаром?  Ах,  ты,
наверное, думаешь - какая-нибудь ракета, снаряд? Нет, там нет  ничего.  Мы
зондировали. Шар, точнее, это  вовсе  не  шар  -  так  его  почему-то  все
называют -  вошел  в  землю  на  три  метра,  не  больше.  Материал  везде
одинаковый, похожий на  стекло,  но  тверже  алмаза.  На  вершине  имелось
отверстие, но через четыре часа оно затянулось. Из него выходил пар -  нам
удалось взять пробу. Делаются анализы. От этого предмета,  что  зарылся  в
землю, отходят в разные стороны шесть цилиндрических отростков.
   - Корни? - предположила она.
   - Можно и так сказать... Дорогая, я  должен  собираться.  Я...  честное
слово, не знаю, когда возвращусь. Думаю, что завтра вечером. Что?.. - и не
закончил фразы под ее взглядом.
   - А второй шар. Ежи?..
   - Что?! - Он подошел к ней,  схватил  ее  за  плечи.  -  Ты  что-нибудь
слышала? Сообщали по радио? Я знаю только то, что  он  упал  где-то  возле
Обераммергау; в газете поместили об этом три строчки - почему ты молчишь?
   - Нет, нет, ничего нового я  не  знаю,  но,  вероятно,  они  еще  будут
падать.
   Он отошел от жены и нервно заходил по комнате, снял со шкафа  маленький
чемоданчик,  открыл  его,  бросил  туда  рубашку,  потом   остановился   с
полотенцем в руках.
   - Это возможно. Возможно.
   - Так что это такое? Что думаешь ты об этом? Что говорит профессор?
   Зазвенел телефон. Госпожа Маурелл подняла трубку и молча  протянула  ее
мужу.
   - Алло? Это вы, господин профессор? Хорошо, сейчас  еду.  Что?  Что  не
нужно? Где? К вам? В институт? Сейчас?  Ладно.  Буду  там  через  четверть
часа.
   Он бросил трубку.
   - Заседание института. Сейчас.  Который  час?  Только  двенадцать?  Мне
казалось, что больше... все равно. За чемоданом забегу потом. Быть  может,
уже не нужно будет, не знаю. Ах, я просто ничего не знаю!
   Маурелл поцеловал жену и стремительно выбежал; пес, прижавшись к  полу,
заворчал на него.
   Расположенный на  крутом  берегу  реки,  у  подножия  старой  крепости,
институт был виден уже издали, особенно  сейчас,  когда  Маурелл  ехал  по
аллее на подножке совершенно  пустого  ночного  автобуса.  Во  всех  окнах
небольшого старого дворца, в котором помещался институт,  было  темно,  но
Маурелл знал,  что  со  стороны  фасада  расположены  только  библиотечные
комнаты и почти никогда  не  используемый  зал  для  торжественных  актов.
Кованая  железная  калитка  была  открыта,  во  дворе   длинной   шеренгой
выстроились автомобили. Маурелл обогнул дом, за домом тянулся большой сад.
Нереида, из рук которой бил фонтан, лежала, нагая и темная, на своем камне
посередине маленького, усеянного огромными листьями озерка. Маурелл черным
ходом поднялся на второй  этаж.  До  него  донеслось  покашливание  и  шум
многочисленных голосов. В коридоре возле телефона кто-то  стоял  спиной  и
упрямо повторял в трубку:
   - Нет, не могу. Не вернусь. Сейчас нет. Ничего  определенного  не  могу
сказать.
   Это  был  Треворс  -  Маурелл  узнал  его.  У  него  он   слушал   курс
математического анализа. Маурелл прошел мимо него и очутился  в  небольшом
зале. Виннель,  окруженный  плотной  толпой  (голова  к  голове  -  седые,
седеющие,  лысые),  держал  в  руке  что-то  блестящее  и,  потрясая  этим
предметом, говорил:
   - Если это не достаточное доказательство, тогда прошу в кинозал.
   Все двинулись за ним. Слышен был шум отодвигаемых кресел, кто-то уронил
стул, все говорили одновременно, перебивая друг  друга.  Маурелл  стоял  в
нерешительности,  не  зная,  что  делать.  Профессор  заметил  его,  когда
проходил мимо, он как раз отвечал на вопросы сразу нескольких человек.
   - Ага, вы здесь, прекрасно, прошу к нам, вы мне поможете.
   Кинозал представлял собой обыкновенную затемненную комнату с  небольшим
количеством мест,  и  половина  присутствующих  вынуждена  была  стоять  в
проходах  и  у  стены,  где  были  пробиты  четырехугольные   окошки   для
киноаппарата. Виннель, стоявший возле экрана, поднял руки. Стало тише.
   - Коллеги, вы увидите фильм, заснятый необычным  способом  и  в  особых
условиях. В течение  четырех  часов,  покамест  нас  не  выгнали  военные,
коллега Терманн с шестидесяти метров делал одиночные снимки с интервалом в
три секунды.
   - Почему снимали с такого далекого расстояния? - спросил кто-то.
   - Для безопасности, - ответил профессор. - Того,  что  дал  фильм,  мы,
конечно,  совсем  не  ожидали.  Снимки  не  идеальны,  проявлялись  они  в
необычайно тяжелых условиях, даже не полевых,  а  под  постоянной  угрозой
удаления нас с места работы, в условиях  непрекращающихся  столкновений  с
военными властями, - но сейчас не об этом идет речь.  Коллега  Терманн!  -
повысил голос профессор. - Прошу вас!
   Профессор сел и исчез  из  поля  зрения  Маурелла,  стоявшего  у  самых
дверей, сбоку, но он знал, что это не такое уж плохое место. Свет потух, и
аппарат застрекотал. Изображение  сначала  перемещалось  вверх  и  вниз  и
наконец вошло в рамку. Почти весь экран заняла груша.
   Снимки сделаны были, вероятно, телеобъективом, о чем  профессор  ничего
не сказал. Постепенно изображение стало четким, и хотя по экрану временами
проходили темные полосы, но грушу и то, что находилось внутри  нее,  видно
было довольно сносно. Иногда все  изображение  бледнело,  вероятно,  из-за
отблесков; пленка в некоторых местах была засвечена. В зале стояла тишина,
время от времени чуть слышно поскрипывали кресла.
   Маурелл внимательно смотрел на экран - он разглядел беловатые,  лежащие
внутри груши фигуры; ленту крутили, наверное,  с  минуту,  и  вдруг  он  в
первый раз заметил какое-то движение.
   Юноша  и  девушка,  заснятые  сверху  и  сзади  и  выглядевшие,  словно
расчлененная надвое статуя, пошевелились.  Медленно,  необычайно  медленно
девушка запрокинула голову назад, и стало  видно  ее  лицо.  Глухой  вздох
пронесся по комнате. Напряжение росло. Вместо лица у лежащей белой  фигуры
была плоская маска, и с нее лениво стекали  огромные  полиповидные  капли.
Впечатление,  что  обе  фигуры  сделаны  из  белого  коралла  или   камня,
рассеялось - казалось, что они вылеплены из тягучей,  густой,  похожей  на
застывающее стекло массы.  Голова  девушки  клонилась  назад  и  коснулась
шевелившейся как бы под каким-то необычайно замедленным  дуновением  ветра
белой веточки, на которой висела белая  ягодка.  Затем  обе  головы  снова
миллиметр за миллиметром  начали  сближаться,  и,  хотя  они  двигались  в
границах нескольких сантиметров, это передвижение хорошо было видно, видны
были и плавные движения торсов, можно было подумать, что фигуры  дышат.  А
потом снова две белые головы стали отходить друг от друга, но на этот  раз
вещество, та белая масса, из которой они были сделаны,  застыло,  и  между
медленно удалявшимися  друг  от  друга  лицами  повисли  тонкие,  рвущиеся
перемычки - клейкие  нити,  которые,  лопаясь,  скручивались  в  маленькие
шарики и медленно поглощались поверхностью масок,  заменявших  скульптурам
лица.  Зашевелились  и  ступни  ног,  а  ладонь  девушки,  белая,  гибкая,
переместилась с затылка юноши на шею - и опять, уже в третий  раз,  головы
нежно коснулись друг друга, как в поцелуе, - это движение  было  настолько
естественным, что в зале кто-то вскрикнул.
   Дождь черных линий прошел по экрану, потом  на  сером  фоне  замелькали
какие-то черные пятна, некоторое время пустой экран ярко блестел в  потоке
света, идущего от киноаппарата, но потом погас и в комнате зажглись лампы.
   - Прошу всех в зал! - пригласил профессор, первым поднимаясь с  кресла.
Он был бледен, как  и  все,  кто  находился  в  комнате,  хотя  профессор,
наверное, уже видел эту картину, может быть, не один раз.
   - Никогда в жизни не мог бы представить себе что-то более ужасное  и  в
то же время более непонятное, чем  это,  -  проговорил  какой-то  мужчина,
столкнувшись с Мауреллом,  не  торопившимся  уходить.  Постепенно  кинозал
пустел. Из кинобудки вышел доктор Терманн, он был  без  пиджака,  в  одной
рубашке. На лбу у него блестели капельки пота.
   - Ты видел. Ежи? - спросил он Маурелла, беря его под руку.
   Маурелл кивнул головой.
   - А профессор... Что он говорит об этом?
   - Ничего. По крайней мере мне ничего не говорил. Пойдем, уже начинают!
   В зале все уже уселись, и для Терманна и Маурелла  не  оказалось  мест,
поэтому они стали у тяжелой бархатной портьеры серо-зеленого цвета. Что-то
коснулось плеча Маурелла,  он  оглянулся,  это  был  всего-навсего  кончик
золотистого шнура портьеры.
   - Здесь, - говорил Виннель, который снова стоял у стола в глубине зала,
- лежат все данные,  какие  нам  удалось  добыть:  фотографии,  результаты
измерений, анализов и так далее. Прежде чем приступить  к  ознакомлению  с
этими материалами, обработка которых, несмотря на всю их  фрагментарность,
займет  недели,   я   хотел   бы,   коллеги,   сообщить   вам   содержание
телефонограммы, которую только что получил из Баварии...
   По залу прошел шорох.
   - Эта телеграмма от доктора Монеггера, который занят  исследованиями  в
Баварии  возле  Обераммергау  и  к  которому  я  обратился  по   телеграфу
немедленно по получении сообщения о приземлении второго шара.  Гм,  гм,  -
захмыкал профессор, читая про себя первую фразу, а вслух сказал:  -  Да...
так вот что он сообщает: "Тело  неземного  происхождения  упало  в  восемь
часов сорок две минуты по местному времени", то есть раньше, чем  наше,  -
уточнил профессор, глядя в зал поверх очков, - "и его  полет  в  атмосфере
был  замечен  компетентными  наблюдателями  -  местной   метеорологической
станцией; в это время они производили измерение силы  ветра,  и  ими  было
установлено, что летящее тело - огненный  болид.  Тело  это  появилось  на
северо-востоке, описало дугу на небосводе и упало на юго-западе, вне  поля
зрения наблюдателей". Это во-первых, -  прибавил  от  себя  Виннель,  -  и
дальше: "Тело, замеченное..." и так далее "упало на участке, принадлежащем
крестьянину,  по  имени   Юрген   Поль,   срезав   непосредственно   перед
столкновением с землей верхушку старой  липы,  росшей  в  ста  шестнадцати
метрах от северного угла дома. Хозяйственные постройки состоят из..."
   - И если вся телеграмма так составлена, придется вам,  коллега,  читать
ее до утра, - бросил  толстый  мужчина  из  второго  ряда  кресел.  Кто-то
засмеялся, все зашикали на него.
   - Это пишет немец, - ответил Виннель и, не поднимая глаз, продолжал:  -
Гм, да, итак, м-м... "...Тело пробило насквозь крышу  свинарника,  который
сразу же запылал,  и  врезалось  в  землю  в  тридцати  восьми  метрах  от
свинарника, в точке, расположенной на..." Ну, да  не  об  этом  речь.  Как
вытекает из вышеизложенного, траектория полета тела была тангенциальной, а
угол падения... Я  опускаю  здесь  абзац  относительно  вычисления  кривой
полета, - кашлянув, произнес Виннель и принялся читать дальше: - "В  точке
приземления образовалась воронка правильной концентрической формы и тут же
повалил дым,  сначала  черный,  затем  грязно-серый,  желто-лимонно-серый,
белесый и, наконец, снежно-белый. Дым  поднялся  на  высоту,  определяемую
в..." Это опустим. Так, дальше следует  описание  пожара  в  усадьбе;  все
сгорело, люди спаслись, погибло пять свиней, в том числе два поросенка...
   - Какой породы? - спросил  остроумный  толстяк,  но  никто  не  обратил
внимания на его остроту.
   - Две курицы... гусь... так. Дальше идет: "Место падения находилось под
непосредственным наблюдением  отряда  скаутов,  их  лагерь  был  разбит  в
четырехстах восьмидесяти метрах у ручья" - и так далее,  и  так  далее,  -
нетерпеливо повторял профессор, пробегая глазами листки  и  откладывая  их
один за другим. - Ну, наконец! Итак, что говорят эти скауты... сначала тут
характеристика каждого, с точки зрения степени доверия, которого каждый из
них  заслуживает,  ага,  вот  здесь:  "Когда  дым  рассеялся,  можно  было
заметить..." - прошу прощения,  я  не  сказал,  что  наблюдение  велось  с
расстояния почти полкилометра, но у двоих ребят имелись бинокли,  -  итак:
"...можно  было  заметить  блестящий  шар,  переливающийся  всеми  цветами
радуги, который поднимался из земли все выше и выше, раздаваясь  при  этом
пропорционально и в стороны, словно его  надували...  это  длилось  больше
часа. За это время к шару прибыли наблюдатели с метеорологической  станции
и случайные прохожие... пожарные тем  временем  тушили  пожар...",  так...
"был расставлен полицейский кордон..." Ну,  а  теперь  о  содержимом  этой
колбы! - оповестил приподнято Виннель, он облизнул пересохшие губы и начал
медленно читать: - "Содержимое..." ага... "состоящее  из  матовой,  белой,
как обожженная кость, массы  неизвестного  состава  и  консистенции..."  -
наблюдение   затруднено   отложением   туманного   слоя,   что-то    вроде
последовательных напластований - центральное ядро и три слоя, края которых
в некоторых местах сливаются,  их  описание  дается  для  большей  ясности
отдельно...
   - Ясность изумительная, - снова не выдержал толстяк в светлом костюме.
   - "...части тел одного поросенка и  свиноматки  плюс  фрагмент  как  бы
вырезанной и реконструированной во всех чертах стены свинарника...  полное
изображение второй свиньи... постепенно переходящее в фигуры  двух  кур...
над этой двуфрагментной группой, приблизительно на  семьдесят  сантиметров
выше, в  стекловидной  массе  имеется  изображение  из  аналогичной  белой
субстанции маленькой птички с распростертыми крыльями, по всей  видимости,
синицы. Представляется вероятным, что птица непосредственно перед моментом
приземления  тела  находилась  над  местом   падения,   так   как   вблизи
находились...",   -   тут   какие-то   орнитологические   наблюдения,   не
существенные для нас. Таким образом - это все, что я хотел зачитать,  вам,
коллеги, - проговорил в заключение Виннель и положил бумагу на стол.
   - И что дальше? - раздался голос из глубины зала.
   - Именно этот вопрос я хотел поставить перед вами, уважаемые коллеги, -
ответил Виннель. - Наша храбрая армия  имеет  на  это  готовый  ответ,  до
атомной бомбы включительно. Боюсь,  что  это  стекло  не  выдержит  цепной
реакции урана, как оно выдержало орудийный обстрел.
   - Неужели это правда? - раздался вопрос из зала.
   -  Да,  бронебойные  снаряды  -  это  снаряды  литые,  без   заряда   -
рикошетировали от  поверхности  шара.  Несколько  снарядов  было  найдено.
Разумеется, никто из ученых не имел возможности даже  посмотреть  на  них.
Ну, да бог с ними! Так вот - проблема не разрешена. Конечно,  имеется  ряд
догадок, но говорить о них публично еще рано. На основе изучения этих двух
событий   вырисовывается   следующая   картина:   данные   тела   обладают
способностью создавать внутри себя изображения вещей, существ,  предметов,
которые находились вблизи в момент столкновения их с землей. Возникает ряд
вопросов: как это происходит? Прилетает ли тело готовым к получению  таких
изображений или  способность  к  этому  возникает  лишь  после  некоторого
подготовительного процесса? Ну, и прежде всего: к чему все это?
   Наступила тишина. Математик, у которого Маурелл учился,  проговорил  со
своего места:
   - Мы здесь собрались, чтобы наметить план  исследования  и  представить
его компетентным органам, не так ли? Разумеется, нас могут не выслушать  -
нас слушают ровно столько, сколько в нас  нуждаются,  -  и  совершенно  не
исключено, что дертекский шар  будет  уничтожен.  Остается  тем  не  менее
другой, упавший возле Обераммергау, поэтому нам следует отправиться  туда,
по крайней мере некоторым из нас,  если,  конечно,  немцы  окажутся  более
здравомыслящими, нежели наши власти...
   - Да, это правильно, - сказал Виннель. - Я хотел бы  еще...  Я  считаю,
что коллеги должны быть ознакомлены с точкой зрения военных. Они  считают,
что мы имеем дело с попыткой вторжения.
   - Вторжения?!
   - Да. Это гипотеза... Она так же хороша, как  и  всякая  другая,  когда
ничего не известно.  Сообщение  о  падении  шара  в  Баварии  министерство
получило почти в одно время с известием о приземлении шара  на  территории
нашей страны. Они ожидают дальнейших - гм, гм -  десантов...  и  готовятся
каждый такой падающий объект уничтожить.
   - Но ведь шар не обнаруживает  никакой  агрессивности?  -  возразил  из
первого ряда высокий мужчина, рассматривавший на свет негативы снимков.
   - Ну... постольку, поскольку. Офицер, прикоснувшийся к нему,  погиб  на
моих глазах.
   - В чем причина смерти?
   - Шок. Так говорят врачи. Мы исследовали шар -  все  животные,  которые
прикасались хотя бы на какую-то долю секунды к его  поверхности,  гибли  с
симптомами шока.
   - Электрического?
   - Нет, скорее анафилактического. Агглютинация крови -  выпадение  белка
из протоплазмы, - еще это бывает под действием токов высокой частоты.
   - Шар радиоактивен?
   - Нет.
   На некоторое время воцарилось молчание.
   - Вы говорили об изображениях, профессор, - отозвался стоявший у  стены
худенький,  лысый  человек  с  покрытым  шрамами  лицом,  -  но  ведь  эти
изображения... подвижны. Мы даже видели это в фильме.  Выглядит  это  так,
как будто падавший объект подсмотрел, если можно так  сказать,  не  только
предметы или живые существа... людей... но и их  движения.  Это  означает,
что они во время этого... наблюдения, этого...  копирования,  как  там  ни
назови данный процесс, - еще жили. То есть я  хочу  сказать,  что  смерть,
возможно,  никоим  образом  не  связана   с   этим   процессом   получения
изображений, она  могла  наступить  вследствие  непосредственной  близости
объекта к месту падения, в результате воздушной волны, высокой температуры
и так далее.
   - Профессор Лаарс, вопрос не представляется таким простым, - вмешался в
дискуссию математик, - так как случаи ранения или убийства  человека  либо
животного  падающим   метеоритом,   обычным   метеоритом,   неизвестны   и
практически маловероятны. Это следствие того, что поверхность земного шара
настолько велика и, так сказать, настолько пуста по сравнению  с  площадью
тел живых существ, которые перемещаются по ней, что прямые  попадания  или
падения метеоритов вблизи живых существ статистически почти невероятны.  И
то, что один шар упал в нескольких десятках метров от двух молодых  людей,
а другой - вблизи  населенной  усадьбы,  не  кажется  результатом  слепого
случая. Но если это так,  то  данные  шары  перемещаются  не  как  мертвые
космические тела, а как объекты, управляемые или нацеленные.
   - Это звучало бы убедительно, если бы мы были  уверены,  что  на  Землю
упали только эти два  шара,  -  защищался  Лаарс.  -  А  что,  если  таких
предметов за последние сорок  восемь  часов  упало,  скажем,  сто,  причем
четыре пятых в океаны, одна шестая в пустынных местностях - и  только  два
там, где их заметили? В таком случае  следует  ожидать  обнаружения  таких
шаров в труднодоступных местах.
   - Я с вами согласен. Трудность состоит в том, что мы не знаем,  где  их
искать...
   - Предлагаю послушать сейчас радио, - сказал Виннель,  подымаясь  из-за
стола, за которым он что-то писал. - Уже почти половина  третьего,  должны
быть сообщения о результатах бомбардировки.
   - Они собираются провести это ночью?
   - Да, спешат - им все не терпится! Точно, правда, я  не  знаю:  решения
менялись каждые полчаса. Маурелл, прошу вас, подключите в кабинете к радио
громкоговоритель, установленный здесь.
   Маурелл вышел.
   Через  минуту-две  послышался  неясный  шум,   то   усиливающийся,   то
затихающий, и вдруг сквозь него пробился мужской голос, затем исчез и  так
же внезапно снова возник, наполняя весь зал.
   - ...в траншею был заложен заряд тротила,  величина  которого  не  была
сообщена прессе. Затем саперы удалились на противолежащую  цепь  холмов  и
оттуда подожгли шнур. Взрывом  шар  подняло  в  воздух,  и  он  по  склону
скатился в лощину. В настоящее время ведутся интенсивные исследования.
   Диктор сделал паузу.
   - Из Мюнхена наш корреспондент сообщает. Работы по  исследованию  шара,
который упал вчера утром в окрестностях Обераммергау, идут  полным  ходом.
На место падения выехали шесть  научно-исследовательских  групп.  Согласно
плану, шар будет подвергнут действию различных видов энергии, и в связи  с
этим рассматривается возможность транспортирования его в ближайший  город,
где имелись бы необходимые приспособления и  аппаратура.  Немецкие  ученые
оценивают вес шара в пределах от ста девяноста до двухсот  двадцати  тонн.
Ввиду этого проблему транспортировки решить нелегко.
   Диктор снова умолк, в репродукторе слышен был  шелест  переворачиваемых
листков. Пауза затянулась. Вдруг голос диктора зазвучал громче:
   - Передаем только что полученные сообщения.  Джиакомо  Каэлли,  который
вместе со  своими  товарищами  сегодня  возвратился  в  Рио-де-Жанейро  из
экспедиции в глубь бассейна Амазонки,  заявил  на  пресс-конференции,  что
неподалеку от места, где река  Путумайо  впадает  в  Амазонку,  экспедиция
обнаружила в джунглях выжженную огнем значительную  площадь,  где  на  дне
кратера лежала большая  стекловидная  глыба,  а  вокруг  нее  погибшие  по
неизвестным причинам животные, в  том  числе  хищники,  а  также  птицы  и
насекомые. Под прозрачной оболочкой глыбы можно было заметить нечто  вроде
барельефов или отлитых в белом металле  копий  голов  различных  животных,
трупы  которых  валялись  возле  шара.  Ввиду  отсутствия  соответствующей
аппаратуры  Каэлли  не  смог  произвести  каких-либо  исследований   этого
объекта,  кроме  фотографирования  его.  Снимки  эти   вы   будете   иметь
возможность увидеть в нашей телевизионной программе утром, в восемь  часов
тридцать минут. Бейрут. Здесь собрался политический совет...
   Репродуктор щелкнул и умолк.
   - Кое-что мы узнали, - проговорил Виннель и встал. - Кажется, профессор
Лаар оказался прав - следует ожидать и других открытий.
   - Что это за история  с  изображениями  погибших  животных?  -  спросил
кто-то из сидевших в зале.
   - Как, разве я не говорил? В самом деле!  Прошу  прощения,  коллеги.  В
месте, где этот несчастный  офицер  прикоснулся  к  шару,  появился  потом
отпечаток или слепок его руки - собственно говоря, ее негатив - зеркальная
копия, чем ближе к поверхности шара, тем явственней различимая.
   - Вероятно, военные уже довольно много знают, если им  удалось  вскрыть
шар... - заметил кто-то.
   - Не думаю. Не замедлили  бы  похвастаться,  -  ответил  Виннель.  -  А
теперь, уважаемые коллеги, давайте наконец  приступим  к  выработке  плана
действий...



   4

   Пресс-конференция подходила к концу. Вспышки фотоламп больше не слепили
глаза  сидевших  за  столом.   Репортеры,   журналисты   и   представители
иностранных агентств толпились у стен; некоторые, устав, присаживались  на
корточки, сидели на ступеньках вокруг возвышения, на  котором  стоял  стол
президиума. Мало  кто  из  корреспондентов  записывал,  только  обладатели
карманных  магнитофонов  все  еще  не   переставали   целиться   головками
микрофонов в шефа  пресс-отдела  Специальной  комиссии.  Все  растерялись,
будучи не в состоянии переварить ту лавину научного материала, который  им
представили. На столе громоздились стопы таблиц  и  бумаг  с  результатами
спектральных анализов, чертежи, изображающие шар в поперечном и продольном
разрезах, рисунки, аналитические  таблицы,  сопоставляющие  веса,  цветные
таблицы с записями физических и химических реакций, абсорбции и адсорбции,
сравнительные таблицы всех исследованных образцов, а по обоим концам стола
высились кипы толстых книг в лимонных переплетах  -  отчет  комиссии.  Все
корреспонденты имели экземпляры  этой  книги,  но  только  самые  отважные
решались перелистать толстый том - будто им было  недостаточно  того,  что
сказал доктор Хейнс.
   Итак, четверо суток падали на Землю шары. Известны уже точки падения на
поверхности Земли. Высчитана энергия удара, раскрыт  механизм  образования
так  называемого  "радужного  волдыря",  который  был  не  чем  иным,  как
зародышем с необычайно  ускоренным  -  в  период  "укоренения"  -  обменом
веществ. Было установлено, что каждое упавшее из космоса тело, хоть  и  не
было ни животным, ни растением, жило. Из врезающегося в землю при  падении
"яйца"  почти  взрывным  путем  формировался   "плод",   покрытый   быстро
затвердевающим защитным панцирем, способным поразить всякого, кто  к  нему
прикоснется. Расположенное внутри молочно-белое ядро выполняло в организме
груши роль органа, управлявшего всеми жизненными функциями, его сравнивали
- но только для профанов и с целью популяризации - с ядром  клетки.  После
периода "взрывного" развития  метаболизм  груш  замедлялся.  Через  десять
месяцев появлялись первые признаки регрессии - контуры внутренних  органов
и частей организма сперва становились неясными, потом полностью  исчезали,
превращаясь постепенно в  темнеющую  удлиненную  каплю,  все  стекловидное
содержимое груши всасывалось, и,  наконец,  на  дно  пустой  уже  оболочки
опадала продолговатая груда темной комкообразной  субстанции  величиной  в
две  человеческие  головы.  Расколоть  внешнюю  оболочку  на  этой  стадии
эволюции груши было уже совсем нетрудно, а исследования доктора Карелла  и
профессора Казаки показали, что "черная голова" представляет  собой  нечто
вроде "личинки-зародыша". Она начинает развиваться тогда и  только  тогда,
когда  ее  выстрелят  с  большой  скоростью  в  какую-нибудь  материальную
преграду. И лишь после того как с "зародышем" поступят так жестоко,  он  в
условиях   высокой   температуры,   возникающей   при   ударе,    начинает
преобразовывать  окружающую  материю  в  стекловидную  массу,  из  которой
возникает дочерняя груша.
   В свете этих фактов очень близкой к истине казалась  гипотеза  Виннеля,
что груша представляет собой живое  тело,  приспособленное  к  космическим
путешествиям и даже более того - к космическим  катастрофам.  Так  что  на
одной планете, на которую попадает это тело, может развиваться только одно
поколение груш, а их зародыши вынуждены ожидать миллиарды лет, до тех  пор
пока данная планета вследствие какого-нибудь катаклизма не  распадется,  и
тогда  зародыши,  смешавшись  с  осколками  планеты,  отправятся  в   виде
метеоритного  дождя  путешествовать  в  какой-нибудь  закоулок  Галактики.
Гарвардские астрофизики по этому поводу высказали предположение, что  либо
развитие  груш  совершалось  в  необычайно  далекие  эпохи   существования
Вселенной и они представляют собой реликты форм жизни,  существовавших  за
миллиарды лет до появления ее белковых  форм,  либо  они  упали  из  таких
областей космоса, в которых планетные катастрофы - явления закономерные  и
частые. Ученые не скрывали своей радости: открытие  организмов,  способных
развиваться не только в условиях отсутствия катастроф, но именно благодаря
им, стало поразительным доказательством приспособленности феномена жизни к
любым возможным материальным условиям во Вселенной.
   Что касается падения груш на Землю, то это  следует  рассматривать  как
совершенно  исключительное  явление.  Это  был  какой-то  отдельный   рой,
затерявшийся в космическом пространстве и блуждавший там  многие  миллионы
лет или веков.
   Разумеется, не  все  ученые  придерживались  одного  мнения.  Профессор
Лаарс, например, считал, что груши - это форма жизни, типичная для планет,
вращающихся вокруг звезд, периодически меняющих свою яркость, -  цефеид  с
большой амплитудой мерцания, и даже для периодических звезд -  новых.  Это
подтверждает характер развития данных форм, приспособленных никоим образом
не  к  путешествиям  в  космосе,  а  к  неслыханно  высоким  температурам,
возникающим на планетах в период взрыва на  звезде-солнце.  Действительно,
оказалось, что одним лишь нагреванием "черной головы" до  белого  каления,
можно вызвать у груши весь цикл развития.
   Некоторые ученые не считали данный эксперимент  доказательным.  Но  все
эти  различия  точек   зрения   людям   несведущим   казались   не   очень
существенными.
   Когда доктор Хейнс закончил свой доклад,  корреспонденты  засыпали  его
вопросами, которые по существу  сводились  к  одному:  почему  ядро  груши
создавало слепки объектов, окружавших место,  где  начинался  процесс  его
развития.
   Доктор  Хейнс  отвечал  с  величайшей   добросовестностью.   Вновь   он
перечислил   физико-химические   причины,   приводящие   к    тому,    что
высокомолекулярное  ядро  груши,  испытывая  воздействие   световых   волн
определенной длины, начинает вырабатывать центральный сгусток, на  котором
откладываются последующие слои  вещества,  а  световые  волны,  являющиеся
существенным фактором развития, поступают главным  образом  из  ближайшего
окружения и тем самым влияют на систему катализаторов, которые в известной
степени моделируют форму ядра. Форма ядра для жизненных процессов груши не
имеет никакого значения, лучшим доказательством чего следует  считать  тот
факт, что ядро довольно-таки свободно принимает форму человеческих  фигур,
угла дома  и  даже  кустарника.  В  то  же  время  движение  молочно-белой
субстанции ядра далеко не безразлично для жизненных функций груши, так как
циркуляция этой субстанции обеспечивает надлежащий обмен веществ и  именно
поэтому непосвященному может казаться, что груша  имитирует  повторяющиеся
без конца объятия людей или трепетание крыльев птицы.
   Как только Хейнс закончил, снова посыпались вопросы.  Как  понять,  что
для груши "безразлична" форма ядра? Зачем ядру принимать форму  окружающих
предметов,  а,  скажем,  не   шара,   овоида   или   какой-нибудь   другой
геометрической фигуры? Почему циркулирование ядерного  вещества  не  может
быть обычным неупорядоченным перемещением жидкостей, если  тип  циркуляции
не имеет значения, и почему при этом ядро имитирует  движение  тел  земных
существ?
   Хейнс, казалось, обладал неисчерпаемым  запасом  терпения.  Сначала  он
подробно представил причины того, почему формы ядра  и  циркуляция  в  нем
вещества не  могут  иметь  никакого  влияния  на  жизнедеятельность  этого
неземного организма. Хейнс рассказал о ряде опытов, когда  развитие  груши
вызывалось  в  среде,  лишенной  объектов  с  резко  выраженными  формами,
например, в герметически закрытом стальном  шаре.  Ядро,  развивающееся  в
таких условиях, имело строго шаровую форму, а его движения  ограничивались
чередованием продольной и поперечной пульсации. В заключение доктор  Хейнс
сказал, что наука описывает явления и обобщает их, то есть выводит  законы
природы, но этим и ограничивается. Нет ответа, например, на вопрос, почему
Земля третья, а, скажем, не четвертая планета  от  Солнца,  почему  Солнце
находится в разреженной периферической части Галактики, а не  в  самом  ее
центре; или же на вопрос, почему нет людей  с  розовыми  волосами.  Солнце
могло находиться в центре Галактики, люди могли иметь  розовые  волосы,  а
груша - ядро в форме тетраэдра. Но этого нет, и науку это  не  интересует.
Наука занимается тем, что есть, а не тем, что могло бы быть.
   После этих  слов  в  зале  разгорелись  жаркие  споры.  Корреспонденты,
представлявшие научные отделы журналов, кричали о том, что  следует  везде
искать  биологическую  целесообразность.  Другие  упрямо   повторяли   уже
задававшиеся раньше вопросы, несколько иначе их  формулируя.  Больше  всех
шумели представители ежедневных  газет  -  предчувствуя  громы  и  молнии,
которые жаждущие сенсаций редакторы обрушат на их головы, стоит им явиться
с такими объяснениями.
   Доктор Хейнс поднял руки и ждал, пока утихнет буря. Когда  зал  немного
успокоился, Хейнс заявил, что изложил  все  что  мог  -  как  руководитель
пресс-отдела научной комиссии. Но как  частное  лицо  он  хорошо  понимает
беспокойство собравшихся и даже в какой-то  степени  разделяет  его.  Если
хотите, он может сообщить,  что  доктор  Амменхопф,  теолог-протестант  из
Швейцарии, утверждает, будто стекловидные груши, подобно людям, существуют
для того, чтобы исполнилась воля Господа, чтобы служить Ему и  благодарить
Его за акт творения. А посему, воссоздавая  образы  людей,  которых,  сами
того не желая, груши убивают, когда  падают  на  Землю,  и  повторяют  без
устали, например, предсмертный, последний поцелуй влюбленных  -  все  это,
согласно доктору Амменхопфу, груши делают во  славу  Господа,  ибо  каждый
славит Творца так, как ему  дано.  Это  объяснение,  по-своему  цельное  и
непротиворечивое, как и вообще всякое объяснение, не является завершенным,
оно апеллирует к чему-то вне нас - в данном случае к Творцу. Надо сказать,
что оно не имеет ничего общего с  наукой  так  же,  как  ничего  общего  с
религией не имеют структурные формулы соединений, из которых созданы  тела
груш и людей.
   После этих слов часть зала притихла, но другая зашумела еще сильней. На
этот раз громче всех кричали научные обозреватели  -  снова  пошли  в  ход
лозунги  о  биологической  целесообразности,   а   несколько   репортеров,
столпившихся в углу, начали даже их скандировать.
   Доктор Хейнс оказался  на  высоте  положения.  Снова  он  поднял  руку,
показывая, что хочет дополнить сказанное, а когда в конце концов ему  дали
возможность говорить, он заявил, что пять  человек  из  тех,  кто  требует
раскрытия  биологической  целесообразности  обсуждаемого  здесь  процесса,
носят цветистые рубашки, что с точки зрения борьбы  за  существование  или
биологической приспособляемости не очень-то существенно. Можно  с  большим
основанием  утверждать,  что  эти  господа  носят   такие   рубашки   ради
удовольствия. Это объяснение не так уж плохо, ибо не все, что делают  люди
или другие живые существа, продиктовано  биологической  целесообразностью.
Поэтому, если хотите, вы можете сказать, что воссоздание образов  существ,
среди  которых  груши  проводят  свою  раннюю  молодость,  доставляет   им
удовольствие.
   Ответом на эти слова был многоголосый вой. Доктор Хейнс обошел  стол  -
все ученые, сидевшие за ним, уже давно ушли - и начал собирать и приводить
в порядок свои бумаги так невозмутимо, как будто он находился в совершенно
пустом зале. Он намеревался выйти через маленькую дверь в углу,  но  толпа
репортеров загородила ее, и Хейнс очутился перед плотной  живой  плотиной.
Он развел руками и усмехнулся.
   - Хорошо! Скажу! Скажу! - крикнул он несколько раз.
   Толпа немного успокоилась.
   - Меня вынуждают отвечать, - заявил Хейнс. - Вы хотите услышать от меня
правду - но правда не одна, их две. Одна - для еженедельников,  помещающих
длинные статьи  с  заставками.  Стекловидные  груши  -  это  экспонаты  из
ботанических садов высокоразвитых звездных существ. Существа эти вырастили
их ради своих эстетических целей. Груши - это их скульпторы и портретисты.
Другая правда, которая ничуть не хуже первой, обязательна  для  ежедневной
прессы, особенно выходящей после полудня. Груши  -  космические  чудовища,
которым доставляет удовольствие процесс уничтожения, являющийся  в  то  же
время процессом их самоутверждения как индивидуумов. Всю оставшуюся  часть
жизни они наслаждаются, повторяя предсмертные движения своих жертв. Больше
мне нечего сказать!
   С  этими  словами  Хейнс  нырнул   в   толпу,   размахивая   портфелем,
корреспонденты, стоявшие в непосредственной близости к  нему,  на  секунду
расступились, оберегая свои фотоаппараты,  доктор  воспользовался  этим  и
исчез в маленьких дверях. Гул в зале стоял такой, что нельзя было услышать
своего собственного голоса. Позади всех стоял какой-то молодой человек, он
не был корреспондентом и вообще не имел никакого отношения к прессе, а  на
конференцию пробрался только из-за любопытства. Как только  Хейнс  скрылся
за дверью,  молодой  человек  выскользнул  из  зала  и  помчался  длинными
коридорами за ним вдогонку. Он догнал Хейнса,  когда  тот,  уже  одевшись,
направился к боковому выходу.
   - Простите! - окликнул его молодой человек. - Простите!
   - Я уже все сказал, - сухо бросил Хейнс на ходу.
   Но юноша не отставал от него. Так они  прошли  через  весь  сад.  Хейнс
подошел к своему автомобилю, стоявшему в тесной шеренге других машин.
   - Простите, -  повторил  молодой  человек,  пока  Хейнс  искал  ключ  в
кармане, - я... я не корреспондент и вообще не из прессы, но...
   Хейнс взглянул на него с искоркой интереса.
   - Так чего вы хотите?
   - Хочу знать...
   Хейнс пожал плечами и всунул ключ в замок.
   - Я уже все сказал, - повторил он.
   - Но что вы, вы сами...
   - Я?
   Хейнс уже садился в машину, но, услыхав  такой  вопрос,  выпрямился.  У
юноши были удивительно голубые глаза; они  смотрели  на  него,  как  бы  в
ожидании чуда. Хейнс потупил взор  перед  бесконечно  доверчивым  взглядом
юноши.
   - Извините, но дело вовсе не в этой груше, - сказал Хейнс.
   - Не в...
   - Разумеется. Эта проблема в такой же степени  относится  к  растениям,
животным, к людям - ко всем существам. В обычной жизни мы не  задумываемся
над нею, потому что привыкли к жизни, к  нашей  жизни,  такой,  какая  она
есть. И нужны были чуждые, другие для  нас  организмы,  с  иными  формами,
функциями, чтобы мы ее открыли заново - еще раз.
   - Ага, - нерешительно проговорил молодой человек, - значит, речь идет о
смысле...
   - Безусловно, - подтвердил кивком  Хейнс.  -  Действительность  не  так
наивна, как побасенка о галактических садах, и она  не  так  страшна,  как
сказка о выдуманных чудовищах, но временами становится грустно оттого, что
она не хочет открыть нам свои тайны... Прощайте.
   Хейнс захлопнул дверцу и выехал из блестевшего лаком рада  автомобилей.
Молодой человек все глядел ему вслед, когда машина давно уже затерялась  в
уличном потоке.



    Станислав Лем.
    "Сделай книгу сам"

   -----------------------------------------------------------------------
   Stanislaw Lem. "Do Yourself a Book" (1971).
   Пер. с польск. - Т.Казавчинская.
   "Собрание сочинений", т.10. М., "Текст", 1995.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 11 April 2001
   -----------------------------------------------------------------------

   "DO YOURSELF A BOOK"


   Поучительная история расцвета и упадка "Do Yourself  a  Book"  достойна
того, чтобы ее сохранить для потомства. Эта  новинка  издательского  рынка
породила споры столь жестокие, что они заслонили само явление.  Поэтому  и
по сей день неясно, что привело ее к краху.  Мысль  опросить  общественное
мнение никому не пришла в голову,  и,  скорее  всего,  к  лучшему  -  ведь
читатели, приговорившие ее к забвению, пожалуй,  и  сами  не  ведали,  что
творили.
   Идея изобретения носилась в воздухе добрых  двадцать  лет,  и  остается
только гадать, почему никто не взялся  за  это  раньше.  Я  отлично  помню
первую партию сего литературного "конструктора". То были коробки величиной
с увесистую книгу, и в каждой лежали инструкция, инвентарная опись и набор
"стройматериалов". Деталями конструктора  служили  нарезанные  на  полоски
отрывки из классических романов. На полях каждой  полоски  были  прорезаны
дырочки - с их помощью цитаты легко "переплетались" в  книгу  -  и  стояло
несколько разноцветных цифр. Разложив бумажную  лапшу  по  порядку  черных
("главных") номеров, вы получали "исходный текст",  то  есть  литературный
монтаж не менее чем из двух  сокращенных  классических  романов.  Конечно,
если бы конструктор допускал только такую  компоновку,  он  был  бы  лишен
всякого, в том числе и коммерческого, смысла. Но полоски можно было менять
местами, и в инструкции приводились обычно другие  варианты,  отличавшиеся
цветом  номерков  на   полях.   Изобретение   запатентовало   издательство
"Universal", запустившее  для  этого  руку  в  классическое  наследие,  на
которое давно истек  срок  авторских  прав.  То  были  сокращенные  штатом
анонимных  редакторов  произведения  Бальзака,   Толстого,   Достоевского.
Дальновидные издатели делали ставку на тех читателей, которым лестно  было
перевирать  и  переиначивать  шедевры  мировой  литературы   (вернее,   их
упрощенные версии). Берешь в  руки  "Войну  и  мир"  или  "Преступление  и
наказание" - и делай с ними, что в голову взбредет: Наташа может пуститься
во все тяжкие и до и после замужества, Анна Каренина - увлечься лакеем,  а
не  Вронским,  Свидригайлов  -   беспрепятственно   жениться   на   сестре
Раскольникова, а этот последний, обманув правосудие, - укрыться с Соней  в
Швейцарии, и т.д. Критики дружно обрушились на  этот  вандализм;  издатель
защищался, и даже довольно ловко.
   Инструкция рекламировала "Do Yourself a Book" как учебник  литературной
композиции ("Незаменимое  пособие  для  начинающих  авторов!")  и  сборник
тестов ("Скажи мне, что ты сделал с Анной из Грин Гэйблз, и я  скажу,  кто
ты"); словом, то был якобы и тренажер для будущих писателей, и развлечение
для любителей словесности.
   На деле издателей  вели  не  столь  возвышенные  помыслы.  Издательство
"World  Books"  в  своей  инструкции  предостерегало   покупателя   против
"неподобающих" комбинаций текста, При которых невиннейшие  сцены  получали
скандальный  смысл.  Стоило  переставить  одну  фразу  (благо  своя   рука
владыка), и обычный диалог превращался в любовную игру двух  лесбиянок,  а
почтенное диккенсовское семейство - в вертеп  кровосмесительных  страстей.
Конечно,  то  было  поощрение  к  действию,  но  закамуфлированное,  чтобы
издателей нельзя было привлечь к суду за оскорбление нравственности - ведь
они сами предупреждали, чего _не следует_ делать!
   Задыхаясь от бессилия (юридически все было безупречно,  уж  об  этом-то
издатели позаботились!), известный  критик  Ральф  Саммерс  писал:  "Итак,
современной порнографии уже мало, пришла пора  втоптать  в  грязь  великое
наследие, которое всегда не только чуралось  пошлости,  но  и  открыто  ей
противостояло. Отныне  жалкое  подобие  черной  мессы  тишком,  в  укрытии
собственного дома, может отслужить за четыре  доллара  каждый  желающий  -
такова цена подлинного падения!"
   Однако вскоре стало ясно, что  в  своих  мрачных  пророчествах  Саммерс
хватил через край:  фирма  развивалась  куда  медленнее,  чем  ожидали  ее
создатели. Надеясь изменить ситуацию,  они  выпустили  улучшенный  вариант
конструктора:  сброшюрованный   том   чистых   листов,   покрытых   особой
мономолекулярной магнитной пленкой;  стоило  наложить  на  такую  страницу
цитату, как она приклеивалась сама собой.  Тем  самым  переплетные  работы
предельно упростились, но и  это  ничего  не  дало.  Неужто  публика,  как
полагали некоторые  идеалисты  (ныне  уже  почти  вымершие),  отказывалась
"глумиться  над  классикой"?  К  великому  своему   сожалению,   не   могу
согласиться с этой версией.
   Издатели  надеялись  привлечь  широкую  аудиторию;  тому  свидетельство
такие, к примеру, фрагменты инструкции: "Тебе дается  божественная  власть
над  людскими  судьбами  -   недавняя   привилегия   одних   лишь   гениев
человечества!" В ответ  Ральф  Саммерс  разразился  следующей  филиппикой:
"Одним взмахом руки ты оскверняешь недостижимый образец душевного величия,
бросаешь в грязь идеал невинности, и все это  с  удовольствием,  сознавая,
что Толстой с Бальзаком тебе больше не указ - теперь они всецело  в  твоей
власти!"
   Но странное дело, кандидатов в "осквернители"  оказалось  на  удивление
мало. Саммерс предсказывал расцвет нового  садизма  -  "всплеска  агрессии
против вечных ценностей культуры", а между тем "Do Yourself a Book"  почти
не имели спроса. Многим хотелось бы отнести это на счет "природного голоса
чести   и   разума,   который   столь   успешно   заглушается   судорогами
антикультуры", как писал Л.Эванс в "Christian Science Monitor". Автор этих
строк, увы, не разделяет такого мнения.
   Что же случилось на самом деле?  Позволю  себе  сделать  очень  простое
предположение. Для Эванса,  Саммерса,  для  меня,  и  для  нескольких  сот
критиков, окопавшихся в университетских ежеквартальниках, и,  скажем,  для
трех-четырех тысяч высоколобых на всю страну, и Свидригайлов, и  Вронский,
и Соня Мармеладова, и Вотрен,  и  Анна  из  Грин  Гэйблз,  и  Растиньяк  -
личности прекрасно известные, близкие  и,  правду  сказать,  подчас  более
реальные, чем многие наши добрые знакомые. А для широких масс их  имена  -
просто случайный набор звуков.  Свести  Наташу  и  Свидригайлова  было  бы
кощунством для высоколобых, а для всех остальных  -  не  более  чем  связь
какого-то X с какой-то Y. Массовый читатель не видел в них вечные  символы
душевной чистоты или разнузданного порока и потому не стал в них играть ни
в скандальном, ни в каком-либо другом варианте. Ему попросту дела не  было
ни до кого из них! И подумать только, что, несмотря на весь  свой  цинизм,
издатели этого не предвидели! А все потому, что они плохо  знают  истинное
положение дел на литературном рынке. Если человек считает  книгу  огромной
духовной ценностью, а ее на его глазах кладут вместо  половика  у  порога,
он, конечно, начинает кричать в голос о вандализме и даже о черной  мессе,
что и случилось с Саммерсом.
   Но безразличие к ценностям культуры зашло в нашем мире гораздо  дальше,
чем кажется авторам конструктора. Верно, в него никто не стал  играть,  но
не потому, что публика отказалась осквернять идеалы, а просто потому,  что
большинство читателей не видит разницы между Толстым и убогим  графоманом.
Тот и другой оставляют  его  одинаково  равнодушным.  Даже  если  толпе  и
присуща страсть топтать высокое, тут, по ее мнению, и топтать-то нечего!
   Поняли ли издатели преподанный им урок? Полагаю, что так. Хотя вряд  ли
сказали это себе теми же словами, что и я, однако, ведомые нюхом,  чутьем,
инстинктом, они стали поставлять на рынок более ходкий товар -  откровенно
порнографические "конструкторы". Горстка прекраснодушных снобов  вздохнула
с облегчением: великие останки отныне почиют в мире. Проблема потеряла для
высоколобых всякий интерес, и со страниц элитарных журналов тотчас исчезли
статьи, в которых они раздирали на себе  одежды  и  посыпали  пеплом  свои
яйцеобразные головы: обитателей Олимпа и их громовержцев  обыденная  жизнь
рядовых читателей ничуть не интересует.
   Потом, правда, Олимп еще раз встрепенулся. Это когда Бернар де ля  Тай,
состряпав роман из деталей "The Big Party", переведенного  на  французский
язык, удостоился "Prix Femina". Дело не обошлось  без  скандала,  так  как
оборотистый француз скрыл от жюри, что его детище - продукт компиляции,  а
не оригинальное сочинение. Правда, роман де ля Тая ("Война в потемках") не
лишен некоторых  достоинств,  и,  чтобы  его  скомпоновать,  потребовались
определенная  культура  и   литературное   дарование,   которыми   обычные
покупатели не могут похвастать. Но этот случай ничего не изменил в  судьбе
конструктора - с самого начала было ясно, что эта затея  колеблется  между
дурацким фарсом и коммерческой  порнографией.  На  "Do  Yourself  a  Book"
капитала никто не нажил! А идеалисты,  привыкшие  довольствоваться  малым,
утешаются сегодня тем, что бульварные персонажи не вламываются  больше  на
паркет толстовских гостиных и благородные девицы вроде Дуни Раскольниковой
не путаются с маньяками и головорезами.
   Фарсовая разновидность "Do Yourself a Book" еще влачит существование  в
Англии, где можно купить литературные  наборы  для  крошечных  рассказиков
"pure nonsense", - там на потеху доморощенным писателям в бутылку льют  не
сок,  а  сквайров,  сэр  Галахад  пылает  страстью  к  своей   лошади,   а
незадачливый пастырь во время мессы гоняет в алтаре игрушечные паровозики.
Похоже, что англичан смешит эта абракадабра, коль скоро  некоторые  газеты
даже завели для нее специальные рубрики. На континенте же "Do  Yourself  a
Book" практически вывелись.
   Один  швейцарский  критик  иначе,  чем   мы,   объясняет   крах   этого
предприятия:    "Современный    читатель    слишком    обленился,    чтобы
собственноручно раздевать, мучить и насиловать себе подобных.  Теперь  для
этого есть профессионалы. Появись эта  игра  шестьдесят  лет  назад,  она,
возможно,  имела  бы  спрос,   но,   опоздав   родиться,   скончалась   во
младенчестве". Что к этому прибавишь, кроме тяжелого вздоха?



    Станислав Лем.
    Лунная ночь

   -----------------------------------------------------------------------
   Stanislaw Lem. Nоc ksiezycowa (1976). Пер. с польск. - К.Душенко.
   "Собрание сочинений", т.4. М., "Текст", 1993.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 11 April 2001
   -----------------------------------------------------------------------

   Радиопьеса



   Место действия - лунная исследовательская станция, на которой  работают
два человека, доктор Миллс и доктор Блопп. Они находятся на Луне  долго  и
ожидают смены: смена должна прибыть, когда кончится  их  последняя  лунная
ночь. Оба заняты  укладкой  в  контейнеры  образцов  геологических  пород.
Постоянным фоном действия служат звуковые эффекты аппаратуры: попискивание
электронных  устройств,  легкое  чмоканье  компрессора   и   т.д.;   особо
выделяется мелодичный свист радиочастоты,  которая  служит  каналом  связи
между станцией и центром  полетов  в  Хьюстоне.  Исследователи  занимаются
своим делом усердно, но не слишком громко: камни они укладывают осторожно,
без стука.

   Блопп. Что ты мне дал? Опять брекчия? Тот контейнер  ею  уже  забит.  А
каких-нибудь плагиоклазов нет?
   Миллс. Нет. Я насчитал 118 образцов, средний вес 400 граммов, вместе  с
контейнером около 70 килограммов. Сходится, а?
   Блопп. 70 килограммов здесь, а на Земле будет весить  вшестеро  больше.
Откуда ты взял этот диабаз? Я положу его в контейнер.
   Миллс. Не закроется.

   Слышен щелчок.

   Блопп. Уже закрылся. Это с того последнего месторождения? Ты еще сломал
там сверло, помнишь?
   Миллс. Последний камень и последнее  сверло.  Фу,  житья  нет  от  этой
лунной пыли!
   Блопп. Я включу отсос.

   Слышен легкий шум эксгаустера [отсасывающий вентилятор].

   Блопп. Сколько у нас осталось воды?
   Миллс. Хочешь пить? Возьми кока-колу. В холодильнике есть.
   Блопп. Да нет, не пить. Я хочу принять ванну.
   Миллс. А я только  под  душем.  Ванну  приму  уже  дома.  Через  триста
восемь... нет, триста восемнадцать часов. А когда  нас  вытащат  из  воды,
потребую пива. Ничего мне так не  хочется,  как  пива.  И  почему  нам  не
разрешают пить пиво?
   Блопп. Потому что Хьюстон - последнее место в мире, где еще сохранилась
пуританская этика. Спиртные напитки, даже низкоградусные, вредно влияют на
работу мозга.
   Миллс. Да брось ты. Включи лучше радио. Через минуту у нас  разговор  с
Хьюстоном. Последний уже.

   Звуковые эффекты усиления несущей  радиочастоты.  Далекий,  нарастающий
голос.

   Голос. Алло, говорит Хьюстон. Говорит Хьюстон. Ребята, вы меня слышите?
Прием.
   Миллс. Говорит Миллс с Луны. Добрый (начинает чихать) вечер.  А,  черт!
(Чихает.)
   Голос. Миллс, это ты? Простудился? Сейчас я дам тебе доктора  Фригарда.
Эй, Том, иди сюда. У меня новость - насморк на Луне.
   Миллс (обрывает его). Вовсе я не простудился. Это все  пыль  проклятая.
Образцы. Мы как раз кончили загрузку контейнеров. Луна состоит в  основном
из пыли и мусора, ты разве не знаешь?
   Голос. Порядок. Вы знаете, что в  моем  распоряжении  десять  минут?  В
двадцать один двадцать семь вы окажетесь в зоне радиотени из-за  либрации.
Хотите послушать новости? Тут у  меня  для  вас  записан  вечерний  выпуск
последних новостей Эн-би-си из Вашингтона.
   Миллс. Новости? Если хорошие, можно послушать.
   Голос (смеется). Все шутишь! Я  включу  запись,  а  за  три  минуты  до
прекращения связи мы последний раз скажем друг другу "до скорого". Хорошо?
Прием.
   Миллс. Хорошо. Разве что Блопп хочет сказать что-нибудь.
   Блопп. Нет, у меня все в порядке. Спасибо.
   Голос. Включаю...

   Звуковой эффект включения магнитозаписи в Хьюстоне.

   Диктор. Говорит Вашингтон. Передаем краткий выпуск последних  известий.
Нью-Йорк. Состояние тревоги, объявленное в связи  с  анонимным  телефонным
звонком,  согласно  которому  в  здание  Большого   центрального   вокзала
подброшена атомная бомба с часовым  механизмом,  благополучно  закончилось
сегодня  днем.  Полиция   обнаружила   неразорвавшуюся   бомбу.   Эксперты
утверждают, что террористов обманули, продав им неочищенный изотоп  урана.
Во время паники на автострадах погибло тринадцать человек. Лима. Положение
в  Лиме  осложнилось.  Генерал  Диас  не  захватил  власть  в   результате
государственного переворота, как мы сообщили в дневном  выпуске  последних
известий.   Власть   захватили   от   его   имени   похитители,    которые
забаррикадировались  в  здании  парламента   и   взяли   заложниками   обе
законодательные палаты.  Нижняя  палата  находится,  по-видимому,  в  зале
заседаний,  а  верхняя  -  в  подвале  здания.  Поскольку  генерала  Диаса
поддерживало большинство  верхней  палаты,  неясно,  считать  ли  генерала
мятежником, похищенным террористами, или  законным  главой  правительства.
Вашингтон. Этой ночью  ударом  электротока  уничтожен  новейший  компьютер
"Белл Телефон Корпорейшн".  Согласно  неподтвержденным  слухам,  компьютер
уничтожили сотрудники фирмы, потерявшие работу после установки компьютера.
Однако неофициальный представитель служащих "Белл Телефон"  доктор  Бакмен
заявил  на  пресс-конференции,  что  этот  компьютер  был   сам   способен
запрограммировать свою ликвидацию. Если дело обстоит так, то это первый  в
истории случай самоубийства компьютера. В 22:00 мы  передадим  интервью  с
доктором Бакменом, утверждающим, что новейшие компьютеры социально опасны.
Хьюстон. На космодроме завершается подготовка к запуску  ракеты  "Сатурн",
которая доставит на Луну сменщиков двух американских ученых,  составляющих
в настоящее время экипаж лунной станции.

   Звуковой эффект выключения записи.

   Голос. Алло, говорит Хьюстон,  это  опять  я.  Осталась  еще  пригоршня
конфликтов и недоразумений в различных частях  света.  У  нас  еще  четыре
минуты. Будете слушать новости или лучше поговорим? Прием.
   Миллс. Спасибо за новости. С компьютером  "Белл  Телефон"  это,  должно
быть, журналистская утка! Во  всяком  случае,  наш  компьютер  ведет  себя
паинькой. Слушай, приготовления к старту в самом  деле  закончены?  Все  в
порядке?
   Голос. Полный ажур. Можете быть спокойны. Том  и  Джеймс  прилетят  вас
сменить с точностью довоенной железной дороги. (Смеется.) Не  жалко  будет
расставаться с Луной и ее изумительными пейзажами?
   Блопп. Еще как. Но тут не очень-то весело. Некоторые из нас жалуются на
отсутствие пива.
   Голос. Эти некоторые ошибаются - пива  у  вас  все  равно  не  выпьешь.
Слишком мало притяжение! Все пиво превращается в пену и убегает...
   Миллс (с любопытством). Да ну? Ты сам пробовал?
   Голос. Это государственная тайна.  Ребята,  до  прекращения  связи  две
минуты. Я тут смотрю на осциллоскоп и вижу, что ваша несущая  частота  уже
начинает ослабевать. Если хотите  передать  еще  что-нибудь,  то  поживее!
Прием.
   Миллс. У нас все нормально. Готовимся к своей последней лунной ночи.
   Голос. Спокойной вам лунной ночи, прием!
   Миллс. До встречи на Земле! А нашим  на  поисковом  авианосце  скажите,
чтобы запасли пива, да побольше! И хорошо бы датского! Ждем смену! Конец.
   Блопп. Наверное, уже не услышали.
   Миллс. Ты думаешь?
   Блопп. Ага. Слышишь? Несущей частоты как не бывало. Я немного усилю...

   Нарастающий треск статических разрядов.

   Блопп. Это старушка Земля  так  потрескивает.  Сейчас  перестанет,  вот
только зайдем подальше за  горизонт...  впрочем,  я  лучше  выключу,  чего
тратить энергию попусту. Да... Так вот устроена жизнь. Что  будем  делать?
Мне почему-то не хочется спать. Может, партийку в покер?
   Миллс. Нет уж, спасибо. Ты все время выигрываешь.
   Блопп. Потому что ты блефовать не умеешь.  Но  всему  можно  научиться.
Сыграем?
   Миллс. Не хочется. Карты падают на стол так чертовски медленно, что все
видно.
   Блопп. В покере? Ну и что? Уж не хочешь ли ты сказать, что я выигрываю,
используя слабое притяжение?
   Миллс. Да нет. Я только хочу сказать  что  надо  соблюдать  распорядок.
Пора слушать отчет.
   Блопп. Жаль, что с  нашим  компьютером  нельзя  сыграть  в  покер.  Это
серьезное  упущение.  В  будущем  надо  будет  его  исправить.   (Включает
компьютер.)
   Лунак. Внимание. Говорит Лунак. 21 час 29 минут по  Гринвичу  и  первый
час лунной ночи.  Сообщаю  текущую  информацию.  Вследствие  либрационного
движения Луны станция зашла за радиогоризонт и в течение 219  часов  будет
лишена связи с Землей. Наружная температура упала до минус 139 градусов. В
течение  последнего  часа  зарегистрированы  три  очень  далеких   падения
метеоритов. Сообщаю показания приборов на настоящий момент. Воды в главном
резервуаре 2970 литров, в санитарном резервуаре  148  литров.  Температура
плюс 19 по Цельсию. Содержание кислорода 23 процента. Примесь меркаптана в
норме - исчезающе малая.
   Блопп. Выключи его или сам слушай. Я иду купаться.
   Миллс. Не можешь выдержать еще пару минут?
   Лунак.  Потребление  тока  составляет  116   ампер.   Резерв   -   1570
ампер-часов.
   Блопп. Я бы его выключил, а? Ну, так хоть звук уберу.
   Лунак   (тише).   Напоминаю   о   необходимости   экономить   воду    и
электроэнергию.
   Блопп. А я искупаюсь!
   Миллс. С кем ты споришь, с компьютером? Ты становишься раздражительным.
   Блопп. Ничто так не успокаивает, как купание.

   Удаляется, фальшиво насвистывая; слышно, как открывается дверь ванной и
шумит вода.

   Лунак. Вспомогательные агрегаты в полном порядке. Через минуту я сообщу
о состоянии резервов кислорода на базе.
   Блопп (напевает в ванной).
   Сын Джона Брауна гулял по лужам босиком,
   Потом пришлось его поить горячим молоком.
   Слава, слава, аллилуйя! Слава, слава, аллилуйя!
   Лунак. Внимание, говорит Лунак. Передаю важное сообщение.

   Пение Блоппа в ванной слышно по-прежнему.

   Лунак. Внимание. Внеочередное донесение. Внимание.  Объявляю  состояние
тревоги первой степени и приступаю к осуществлению процедуры "КП", то есть
"Критическое положение" один-ноль-семь.
   Миллс. Что ты? Какая тревога? В чем дело?
   Лунак. Внимание. Давление кислорода  в  главном  резервуаре  падает  со
скоростью от 9 до 9,76 киллограмм-силы на квадратный сантиметр в минуту.
   Миллс. Кислорода? Давление падает?!
   Лунак. Внимание.  Начинаю  процедуру  "КП"  -  "Критическое  положение"
один-ноль-семь. В 21 час 40 минут давление кислорода в главном  резервуаре
составляло 190 кгс /см2.
   Блопп (по-прежнему напевает).
   Билл в Париж прикатил из Чикаго,
   И влюбился без памяти Билл...
   Миллс. Кислород уходит? Это точно? Куда? Разгерметизация? Где?
   Лунак. Главные уплотнители трубопровода А-27,  центральный  дроссельный
клапан высокого давления, а также прокладки вилочных ответвлений  Б,  Д  и
Р-18 в норме. Давление кислорода в главном резервуаре  продолжает  падать.
Сейчас оно составляет 103 кгс/см2.
   Миллс. Да как же в норме,  если  падает!  Это...  немедленно  перекачай
кислород в запасной резервуар!
   Лунак. В  соответствии  с  пунктом  I  процедуры  "КП"  -  "Критическое
положение" один-ноль-семь перекачиваю  кислород  из  главного  в  запасной
резервуар. Давление в главном резервуаре продолжает снижаться. В настоящий
момент оно составляет 70 кгс/см2.
   Миллс. Падает, и так резко! Что там - резервуар лопнул?
   Лунак. Ускоренное  снижение  давления  в  главном  резервуаре  частично
вызвано  перекачиванием  кислорода  в  запасной  резервуар.   Датчики   не
фиксируют отклонения от нормы. Давление  кислорода  в  глазном  резервуаре
составляет 66 кгс/см2 и продолжает снижаться.
   Миллс. Куда уходит кислород? Куда? Отвечай!
   Лунак.  Данные  недостаточны.  Внимание.  Запасной  резервуар  наполнен
кислородом до максимума. Давление  в  запасном  резервуаре  составляет  90
кгс/см2. Давление в главном резервуаре продолжает  снижаться.  Сейчас  оно
составляет 57 кгс/см2.
   Миллс. Все еще падает в таком темпе? Там  где-то  дыра!  Но  где?  Если
дроссельные клапаны держат, тогда, значит, редукционные вентили?  Вентили!
Почему ты не отвечаешь?
   Лунак.   Индикатор   показывает   полную   герметизацию   редуктора   и
редукционных вентилей. Муфты на разветвлениях не дают утечки.  Давление  в
главном резервуаре продолжает снижаться и составляет 50 кгс/см2.
   Миллс. А в запасном?
   Лунак. Давление в запасном резервуаре без изменений - 90 кгс/см2.
   Блопп (напевает). Расчудесный нынче день...
   Миллс. Пой, пой! Лунак! На сколько часов хватит резервного кислорода?
   Лунак. При экономном расходовании согласно чрезвычайной процедуре  "КП"
-  "Критическое  положение"  один-ноль-семь  объем  запасного   резервуара
достаточен для одного человека на 280 часов.
   Миллс. Мало! Мало, черт подери! Докачай туда кислорода,  пока  весь  не
ушел. Вытяни из главного резервуара, сколько можешь!
   Лунак.  Запасной  резервуар  рассчитан  на  максимальное  давление   85
кгс/см2. В  соответствии  с  процедурой  "КП"  -  "Критическое  положение"
один-ноль-семь я превысил допустимое давление в запасном резервуаре  на  5
кгс/см2, чтобы довести до максимума запас кислорода. Дальнейшее  повышение
давления может привести к разрыву резервуара. Внимание. Текущее  сообщение
в рамках процедуры "КП" - "Критическое положение" один-ноль-семь. Давление
в главном резервуаре снижается. Сейчас оно составляет 41 кгс/см2.
   Миллс. Все  еще  уходит?..  Боже  милостивый...  Почему  ты  ничего  не
делаешь? Куда он уходит?
   Лунак. Данные недостаточны. Внимание. Включаю  спасательную  инструкцию
процедуры "КП" - "Критическое положение" один-ноль-семь. Параграф  "Утечка
кислорода и угроза удушения"... Давление кислорода  в  главном  резервуаре
падает по неустановленной причине и составляет 32 кгс/см2.  Если  скорость
утечки останется постоянной, давление в главном резервуаре дойдет до  нуля
через девять-десять минут. Индикаторы А, Б,  Д  и  группы  Р-26  в  норме.
Уплотнители  трубопроводов  снабжения  станции  на  участках  до  и  после
редуктора в норме. Редуктор и клапаны редукционных вентилей в норме.
   Миллс. Все в норме, а кислород уходит! (Сдерживая бешенство.) Да?
   Лунак.  Так  точно.  Поскольку  система  датчиков  контролирует  только
свободные  части  резервуара  и  трубопроводов   сети   снабжения,   можно
предположить  аварию,  предусмотренную  главной  программой,   раздел   8,
подраздел  12,  параграф  04:  трещина  в  донном   панцире   кислородного
резервуара,  в  том  месте,  где  резервуар  покоится  непосредственно  на
материнской  породе  Луны  в  бетонном  фундаменте.   Согласно   аварийной
программе, параграф 05, вероятность трещины в донном панцире  кислородного
резервуара составляет один к  четыремстам  миллиардам.  Внимание.  Передаю
текущее сообщение в рамках спасательной  инструкции  "КП"  -  "Критическое
положение"  один-ноль-семь.  Давление  кислорода  в   главном   резервуаре
снижается с замедлением, поскольку утечка кислорода идет при уменьшающемся
собственном давлении. Сейчас оно составляет 28 кгс/см2.
   Миллс. И это спасательная инструкция? Скорее уж  некролог.  Нельзя  еще
увеличить давление в запасном резервуаре?
   Лунак. Рост давления в запасном резервуаре на  одну  килограмм-силу  на
квадратный   сантиметр   увеличивает   вероятность   разрыва    резервуара
экспоненциально с показателем степени три.
   Блопп (поет). Расчудесный нынче день...
   Миллс. Что там дальше в этой спасательной инструкции?! Лунак!
   Лунак.  Внимание.  Говорит  Лунак  в   соответствии   со   спасательной
инструкцией процедуры "КП" - "Критическое положение" один-ноль-семь. Пункт
ноль-один инструкции. Ввиду того, что человеческий организм  меньше  всего
кислорода расходует в состоянии полного покоя, всем  находящимся  на  базе
людям  рекомендуется  незамедлительно  лечь  навзничь,  расслабить  мышцы,
дышать размеренно, с частотой не  более  14  раз  в  минуту,  и  думать  о
чем-нибудь приятном или, по крайней мере,  безразличном,  поскольку  любое
возбуждение мозга ускоряет обмен веществ и тем самым - расход кислорода.
   Миллс. О чем-нибудь приятном, да? Слушай! Затолкни в запасной резервуар
еще хотя бы двести фунтов кислорода. Приказываю  сделать  это  немедленно!
Включи компрессор! Слышишь?!
   Лунак. Не могу выполнить этот приказ, так как  подчиняюсь  ограничениям
программы  "КП"  -  "Критическое   положение"   один-ноль-семь.   Согласно
спасательной инструкции, я  могу  указать  место,  где  находится  катушка
ограничительной программы. Кроме того,  меня  можно  выключить  целиком  и
взять на себя контроль над оборудованием базы, действуя  далее  по  своему
усмотрению и на свою  ответственность.  Но  я  не  советую  этого  делать,
поскольку скорость утечки кислорода такова, что  он  вытечет  из  главного
резервуара раньше, чем удастся выключить указанные ограничения.
   Миллс. Ну, по крайней мере это нам ясно. (Вдруг рычит во  весь  голос.)
Блопп! Бло-о-опп!!!
   Блопп (через приоткрытую дверь ванной). Чего это ты  разорался?  Хочешь
под душ? Я уже выхожу.
   Миллс. Я не хочу под душ. Я хочу жить.

   Стук закрываемой двери,  быстрые  шаги  босиком,  приближающийся  голос
Блоппа.

   Блопп. Ты что? На кого ты похож! Что с тобой?
   Миллс. Мы оба выглядим одинаково. Утечка кислорода.  Весь  кислород  из
резервуара ушел.
   Блопп. Весь кислород? Что за дурацкие шутки...
   Миллс. Не веришь? Тоща послушай. (Включает компьютер.)
   Лунак. Внимание. Говорит Лунак. Спасательная инструкция процедуры  "КП"
- "Критическое положение" один-ноль-семь включена.  На  станции  объявлена
тревога первой степени. Давление кислорода в главном резервуаре составляет
8 кгс/см2 и продолжает падать, но все медленнее. Согласно  манометрическим
показаниям главный резервуар протекает. Место утечки не установлено  ввиду
недостаточности данных. Резервуар треснул,  по-видимому,  в  донной  части
панциря.  Главная  аварийная  программа  оценивает  вероятность   подобной
трещины как один к четыремстам миллиардам. Внимание.  В  рамках  процедуры
"КП" -  "Критическое  положение",  прежде  чем  приступить  к  продолжению
спасательной  инструкции,  сообщаю  показания  индикаторов   станции.   На
трубопроводах  редуктора   все   клапаны   в   норме.   На   разветвлениях
трубопровода, а также на муфтах все уплотнители в норме...
   Блопп. Выруби ты эту нудятину! Нужно подумать, что делать!

   Выключенный компьютер умолкает на полуслове.

   Блопп. Я еще не собрался с мыслями. Кислорода в главном нет, а резерв?
   Миллс. Есть. Если верить компьютеру, хватит на 140 часов.
   Блопп. На 140 часов?! А... на двоих?
   Миллс. На двоих?  Можно  проверить.  (Включает  компьютер.)  Лунак!  На
сколько хватит кислорода?
   Лунак. Говорит Лунак. Резервного кислорода хватит на 140 часов для двух
человек при соблюдении строжайшей экономии, а для одного - на  280  часов.
Продолжаю спасательную инструкцию процедуры "КП" - "Критическое положение"
один-ноль-семь. Поскольку человеческий  организм  меньше  всего  кислорода
расходует в состоянии  полного  покоя,  всем  находящимся  на  базе  людям
рекомендуется незамедлительно  лечь  навзничь,  расслабить  мышцы,  дышать
размеренно, с частотой 14 раз в минуту, и думать о чем-нибудь  приятном...
(Щелчок выключения.)
   Блопп. Ну, так подумаем о чем-нибудь приятном! 140  часов,  неплохо?  А
смена прибудет через 280 часов. (Тихо.) Не дотянем.
   Миллс. Похоже на то.
   Блопп. Как же это случилось? Ни с того ни с сего...
   Миллс. Не  знаю.  Он  тоже  ничего  не  знает.  "Данные  недостаточны".
Знакомая песенка,  а?  Кажется,  донный  панцирь  не  выдержал.  Усталость
металла или... впрочем, теперь это неважно. Так что, ложимся? Навзничь,  и
мышцы расслабить.
   Блопп. Зачем? Кислорода при строжайшей экономии хватит на 140 часов,  а
смена прилетит на 140 часов позже! Вместо того чтобы лечь  и  задохнуться,
размышляя о приятных вещах, лучше поискать какой-нибудь выход!
   Миллс. Поискать можно, это конечно. Но ты бы что-нибудь надел на  себя,
а?
   Блопп. Что? Ох! Ох! Я же стою в чем мать  родила...  Погоди,  я  только
что-нибудь накину...  теперь  главное  -  сохранять  хладнокровие.  (Треск
разрываемого полотна.)
   Миллс. Смотри! Рубашку на ноги надеваешь!
   Блопп. О, черт! Хорошая была рубашка... (Прыскает глуповатым смехом, но
смешливость у него мгновенно проходит.) Ну, я готов...
   Миллс.  Можешь  делать,  что  хочешь.  Я,  во  всяком  случае,  ложусь.
Разговаривать можно и лежа. А инструкции для того, чтобы их соблюдать.
   Лунак. Внимание. Передаю особое сообщение в  рамках  процедуры  "КП"  -
"Критическое  положение"  один-ноль-семь.  Давление  кислорода  в  главном
резервуаре упало ниже 4 кгс/см2. Поскольку этого уровня  недостаточно  для
снабжения станции, переключаю питание кислородом  на  запасной  резервуар.
(Легкое  сипение,  потом   тишина.)   Внимание.   Продолжаю   спасательную
инструкцию процедуры "КП"  -  "Критическое  положение"  один-ноль-семь.  В
течение всего времени, пока сохраняется состояние тревоги первой  степени,
не рекомендуется потребление  пищи.  Особенно  высококалорийной  белковой,
поскольку ее  усвоение,  ускоряя  обмен  веществ,  тем  самым  увеличивает
потребление кислорода. (Щелчок выключения компьютера.)
   Миллс (лежа). Зачем выключил?
   Блопп. Слушай!  Нужно  связаться  с  Хьюстоном!  Пусть  ускорят  запуск
ракеты!
   Миллс. Ты забываешь - у нас нет связи!
   Блопп. Черт побери. (Включает компьютер.)  Лунак,  когда  восстановится
связь с Хьюстоном?
   Лунак. Говорит Лунак.  В  настоящее  время  станция  находится  в  зоне
радиотени  под  горизонтом  Луны  из-за  либрационного  движения.   Период
нахождения в зоне радиотени составит 218 часов, считая с настоящей минуты.
Продолжаю спасательную инструкцию процедуры "КП" - "Критическ..."  (Щелчок
выключения.)
   Блопп. Слишком долго. Впрочем, тогда уже все равно... так  как  же  все
это будет? А?
   Миллс. Ложись.
   Блопп. На вечный отдых? Еще успею. Черт возьми! Ведь на станции  должны
быть кислородные баллоны скафандров! Где они?
   Миллс. Осталось только два. В каждом по восемь фунтов кислорода.
   Блопп. Но те, пустые! Пустые можно было бы зарядить, пока кислород  еще
не ушел из резервуара, а ты вместо того, чтобы этим заняться...
   Миллс. Успокойся. Ты же сам выбросил  все  пустые  баллоны  возле  того
конуса под кратером Торричелли.

   Молчание.

   Блопп. А все-таки я попробую вызвать Хьюстон. А? Как ты думаешь?
   Миллс. Он ведь под радиогоризонтом. Не стоит и браться.
   Блопп. Попробовать не мешает.

   Звук включения радио.

   Блопп. Алло, Хьюстон, алло, Хьюстон! Отзовитесь! Говорит  Луна!  У  нас
серьезные неприятности. Хьюстон, вы слышите нас? Хьюстон, мы в смертельной
опасности, у нас ушел кислород! Хьюстон! Сто чертей...
   Миллс. Да успокойся же ты. Ложись и не двигайся.
   Блопп. Допустим, я лягу. Что это даст?
   Миллс. Это увеличивает наши шансы.
   Блопп. Ты думаешь? Нельзя ли узнать, почему?
   Миллс. Ракета может прилететь раньше.
   Блопп. Ты и сам в это не веришь. Знаешь что?
   Миллс. Слушаю.
   Блопп. Кое-что мы все же могли бы сделать. Я не говорю, что немедленно.
Но следует рассмотреть любые возможности.
   Миллс. Что ты имеешь в виду? (Вдруг догадывается.) А!
   Блопп. Вот именно.
   Миллс. На меня не рассчитывай. У меня жена и дети.
   Блопп. Я тебя и не уговариваю. Но мы оба могли бы...
   Миллс. Как это оба?
   Блопп. Есть такой способ. Старый, испытанный.
   Миллс. Жеребьевка?
   Блопп. Ну, скажем, так.
   Миллс. Дело не  только  в  семье.  Это  противоречит  моим  убеждениям.
Человек не вправе делать этого сам.
   Блопп. Господь Бог тебе запрещает?
   Миллс.  Это  не  самая  подходящая  ситуация,  чтобы  насмехаться   над
чьей-либо верой.
   Блопп. Да я и не насмехаюсь. Вера велит любить ближнего...
   Миллс. Но ты ведь не веришь.
   Блопп. Но зато ты веришь.
   Миллс. Перестань. Это цинично. И глупо.

   Слышно, как один из них встает и начинает ходить.

   Миллс. Ты зачем встал? Перестань ходить. Слышишь? Ты расходуешь  больше
кислорода.
   Блопп. Ну и что? Все равно не хватит.
   Миллс. Ты расходуешь мой кислород.
   Блопп. Как это?
   Миллс. А так, что я лежу согласно инструкции,  а  ты  нет.  Я  расходую
меньше, а ты больше, между тем как нам полагается поровну.
   Блопп. Давай побеседуем на какую-нибудь более возвышенную  тему.  Лучше
соответствующую обстоятельствам. Может, записать свою последнюю волю?
   Миллс. Незачем. И без того каждое наше слово регистрируется на ленте.
   Блопп. А любопытно, где она? Никогда этим не интересовался! Лунак!
   Лунак. Говорит Лунак. Слушаю.
   Блопп. Это ты регистрируешь все разговоры?
   Лунак. Нет. В секции семь моего корпуса имеется  запечатанный  ящик  со
стеклянной крышкой, в котором находится магнитофон с автоматической сменой
кассет и независимым источником питания. Запись  стереть  невозможно.  При
смене экипажа станции  запись  забирается  на  Землю  и  прослушивается  в
Хьюстоне.
   Блопп. В Хьюстоне?
   Лунак. Так точно. В Хьюстоне.
   Блопп. А зачем независимый источник питания?
   Лунак.   Магнитофон   получает   питание   от   собственного   атомного
микрореактора для того, чтобы запись могла уцелеть в случае катастрофы  на
станции, а также для того,  чтобы  запись  не  зависела  от  напряжения  в
электросети станции.
   Блопп. Понятно.  Кто-нибудь  мог  бы  устроить  короткое  замыкание,  и
магнитофон бы остановился. Они обо всем подумали! Эта крышка, должно быть,
не из простого стекла?
   Лунак.  Защитная  крышка  магнитофона  изготовлена  из   бронестекла...
Внимание. Говорит Лунак. Продолжаю спасательную инструкцию процедуры  "КП"
- "Крити...". (Щелчок выключения.)
   Миллс. Ты что, забавляешься или как? Оставь  это  устройство  в  покое.
Слышал, что сказал компьютер? Внутрь тебе все равно не  добраться.  Только
ногти себе обломаешь!
   Блопп. Не обломаю - ведь я ничего не трогаю.

   Шорох, похожий на царапанье или стук по стеклу, не слишком сильный.

   Миллс. Немедленно отойди от магнитофона и ложись здесь! Слышишь?
   Блопп. Не хочется  мне  лежать.  А  кроме  того,  я  попросил  бы  тебя
сохранять самообладание. Ты становишься агрессивным.
   Миллс. Я?
   Блопп. Ты. Но дело не в этом. Если тебя особенно раздражает то,  что  я
смотрел на магнитофон, я больше не буду. Ты удовлетворен?
   Миллс. Лучше всего  было  бы  заснуть.  Во  сне  потребление  кислорода
меньше.
   Блопп. Ты сумел бы заснуть? Я тебе удивляюсь.
   Миллс. Можно принять снотворное.
   Блопп. Ты думаешь? (Минуту спустя.) Ну, хорошо. Так мы и  сделаем.  Где
оно? В аптечке?
   Миллс. Да. (Шорохи.) Что ты там делаешь?
   Блопп. То, что ты сказал. (Булькает вода,  наливаемая  в  стакан.)  Вот
оно. Это "Секонал". (Встряхивает пузырек с таблетками.)
   Миллс. Не трогай пузырек! Я сам возьму  таблетку.  (Слышно,  что  и  он
встал.)
   Блопп. На, я уже взял. В чем дело? Чего ты на меня так уставился?
   Миллс. Положи свою таблетку в рот, тогда и я положу.
   Блопп. Ради Бога. (Начинает говорить несколько неотчетливо, так,  будто
на языке у него таблетка.) Ты почему не глотаешь?
   Миллс. Сперва надо разгрызть.
   Блопп. Но ты ведь и не грызешь...
   Миллс. Давай проглотим вместе на раз-два-три. Ладно?
   Блопп. Странная мысль. Но если для тебя это так важно, пожалуйста! Раз,
два, три!
   Миллс. Ты и не думал глотать!
   Блопп. Потому что ты тоже не проглотил...
   Миллс. Я тебе не верю.
   Блопп. Трудно ожидать, чтобы я поверил тебе.
   Миллс. Почему?
   Блопп. Да потому, что ты строишь из себя святого.  Демонстративно  лег,
подчеркнув, что ведешь себя согласно инструкции, а я нет, а  потом  сделал
донос на меня!
   Миллс. Какой донос? Что ты плетешь?
   Блопп. Донос в центр полетов в Хьюстон. Я, мой милый, не  глухой  и  не
слепой. Я даже не дотронулся до крышки магнитофона, а ты сказал,  будто  я
пытаюсь залезть внутрь. Мало того! Когда я ответил, что я и не  прикасался
к магнитофону, ты начал чем-то скрести у меня за  спиной.  Этот  звук  был
записан. Ты сделал это умышленно! Ты хотел, чтобы меня заподозрили в  том,
будто я пытался открыть магнитофон...
   Миллс. Но ты же пытался!
   Блопп.  Экспертиза  установит  и   это.   Звук,   доносящийся   издали,
регистрируется иначе, чем раздавшийся рядом. Я стоял у  компьютера,  а  ты
лежал и царапал ногтями по дереву...
   Миллс. Слушай,  тебе  что-то  привиделось.  Возможно,  и  был  какой-то
случайный шорох, но я ничего не заметил. Пожалуйста,  не  говори  со  мной
так. Мы знаем друг друга не первый день. Ты человек импульсивный, но,  чем
бы ни закончилась эта история, я взываю к  лучшей  стороне  твоей  натуры.
Подумай  спокойно.  Было  бы  отвратительно,  если  бы   здесь   случилось
что-нибудь...
   Блопп. Куда ты клонишь? Натура любого из нас имеет свои лучшую и худшую
стороны. Ты тоже небось не святой.
   Миллс. Но я этого и не утверждаю. Я только хочу  предложить,  чтобы  мы
вели себя так, как того требует инструкция. Достойно и рационально.
   Блопп. Так ты переменил свое мнение?
   Миллс. Не понимаю.
   Блопп. Хочешь бросить жребий?
   Миллс. Нет. И, ради Бога, не надо об этом.
   Блопп. Не горячись. Я спросил, потому что  ты  сам  сказал:  мы  должны
вести себя рационально...
   Миллс. И достойно! Тебе не удастся утаить ни одного слова! У  нас  есть
свидетель, вот здесь! (Стучит по стеклянной крышке магнитофона.)
   Блопп. Зря ты так кипятишься. Из-за одного-то слова?.. Извини,  если  я
неверно понял тебя. Теперь я  предлагаю:  давай  ляжем.  Если  ты  мне  не
доверяешь, ложись с этой стороны, тогда ты  сможешь  меня  видеть...  хотя
тебе нечего бояться! Что с тобой? Ты то бледнеешь, то краснеешь...  хочешь
воды? Руки у тебя дрожат - смотри, стакан выронишь!

   Звук падающего и разбивающегося стакана.

   Миллс. Неправда! Это ты разбил стакан!
   Блопп. Каким образом? Стоя в трех шагах от тебя, когда ты его держал?
   Миллс. Ты разбил! Ты нарочно взял его и бросил на пол, потому что  звук
записывается, а изображение - нет! Ты хотел меня обвинить - не выйдет!
   Блопп. Обвинить? В чем, ради всего  святого?  В  том,  что  ты  выронил
стакан? Тоже мне преступление! А...  понятно!  Ты  подстраиваешь  мне  уже
вторую ловушку. "Высокая комиссия!  Сначала  Блопп  пытался  добраться  до
магнитофона, но это ему не удалось. Тогда он разбил стакан и  сказал,  что
это Миллс его выронил, потому что у  того  руки  тряслись".  Ох,  уж  этот
коварный Блопп! Если с Блоппом что-нибудь случится, то  лишь  потому,  что
доктор Миллс действовал в  состоянии  необходимой  самозащиты...  Если  ты
будешь продолжать в том же духе, взывая к лучшей  стороне  моей  натуры  и
одновременно делая свинство  за  свинством,  я  забаррикадируюсь  в  своей
кабине. Ясно?
   Миллс. Куда уж яснее. Ты хочешь выставить меня параноиком, психом -  но
это тебе не удастся!
   Блопп. Зачем мне делать из тебя психа? Что я на этом выиграю?
   Миллс. Ты прекрасно знаешь и сам.
   Блопп. Нет. Вот именно, что не знаю. Допустим даже, что ты ведешь  себя
как невменяемый...
   Миллс. Я веду себя совершенно нормально. То есть - честно.
   Блопп. Хорошо. Ты ведешь себя совершенно нормально. Если хочешь, я могу
повторить  это  хоть  десять  раз.  Доктор  Миллс  ведет  себя  совершенно
нормально, нормально, нормально, нормально, нормально, нормально. Довольно
тебе? Я сказал только: допустим, ты ведешь себя, как  невменяемый,  и  это
зарегистрировано? Что я на этом выиграю?
   Миллс. Ты непременно хочешь услышать?
   Блопп. Ну да. Я прошу тебя.
   Миллс. Ладно. Что у тебя там в кармане?
   Блопп. В котором? В этом - носовой платок, ключи от машины и датчик.  В
другом - жетон для игрального автомата  и  блокнот.  Это  все,  ты  и  сам
видишь.
   Миллс. У тебя там что-то еще. Что-то тяжелое -  карман  оттопыривается.
Складной нож, не так ли?
   Блопп. Это у тебя складной нож, а не у меня. Ты сам показал мне его  на
базе. Что, мол, тебе его дал твой сынишка накануне  старта.  На  нем  твои
инициалы. Ты носил его в кармане, а теперь пытаешься изобразить дело  так,
будто он у меня?
   Миллс. Потому что он у тебя. Ты взял его, чтобы открыть  кока-колу.  Им
можно открывать бутылки. Он лежал на столике у микроскопа, и ты взял его.
   Блопп. Я взял твой нож?
   Миллс. Да. Я сам видел. Человек,  привыкший  пользоваться  микроскопом,
может и не закрывать второй глаз. Я разглядывал препарат, а другим  глазом
видел, как ты брал нож.
   Блопп. Когда?
   Миллс. Сегодня днем.  Незадолго  до  обеда.  Не  делай  вид,  будто  не
помнишь.
   Блопп. Интересно, на что мне был твой  нож,  если  в  холодильнике,  на
верхней полке, лежит универсальный консервный ключ.
   Миллс. Неправда, его там нет, и я не позволю тебе подбросить его туда!
   Блопп.  Слишком  грубыми  нитками  шито,  дорогой  мой.  Если  я   могу
подбросить консервный ключ в холодильник, значит, я знаю, где он лежит.  А
если так, на кой черт мне сдался твой нож?
   Миллс. Но он у тебя. Я вижу, как оттопыривается твой карман...
   Блопп. А я вижу, как  ты  садишься  в  танк.  Одно  из  двух:  либо  ты
галлюцинируешь, либо лжешь, потому что у меня нет никакого ножа. Если бы я
захотел его взять, то спросил бы тебя, и это было бы  зарегистрировано.  А
ведь днем я не мог еще знать, что вечером мы останемся без кислорода. Я не
ясновидящий. Чтобы взять твой нож, я не стал бы подкрадываться,  когда  ты
смотрел в, микроскоп. Видишь,  чего  стоят  твои  рассуждения?  Приложи  к
затылку холодный компресс.
   Миллс. Какое коварство! И я считал его порядочным  человеком!  Но  меня
предостерегали! Давно, еще на базе. Ты быстро сделал карьеру.  Ты  шел  по
трупам.
   Блопп. Это называется отвлекающий маневр. Оставим мою карьеру в  покое.
Ты пользуешься все той же  схемой  инсинуации.  Сперва  магнитофон,  после
стакан, а теперь еще нож. Не знаю - возможно, у тебя мания  преследования,
но, так или иначе, ты стал опасен. Тебя, собственно говоря,  следовало  бы
связать.
   Миллс. Не подходи ко мне. Слышишь!
   Блопп. Я к тебе не подойду, даже если бы ты сам меня упрашивал. Дураков
нет. Это был бы гамбит.
   Миллс. Какой гамбит? Ты сам несешь чепуху.
   Блопп. Ты в любую минуту можешь все переиначить, как ты до  сих  пор  и
делал. Сначала ты придрался к тому, что я  глядел  на  магнитофон.  Потом,
когда стакан выпал у тебя из  рук,  ты  и  это  использовал  против  меня,
закричав, что его разбил я. Потом был нож, твой нож с  твоими  инициалами.
Ну да, конечно, ты хотел бы, чтобы я подошел к тебе, все равно  под  каким
предлогом. Это была бы ловушка. Сказать, что ты задумал?  Ты  крикнул  бы,
что я на тебя бросился, и достал бы нож,  чтобы  меня  зарезать.  Лента  в
Хьюстоне повторила бы твой крик, и ты сказал бы, что тебе удалось  вырвать
у меня нож. Что ты, мол, действовал в пределах необходимой самозащиты! Вот
для чего ты опутывал меня подозрениями. Стройная цепь доказательств! Но  я
разорвал ее. Ты ничего мне не сделаешь!
   Миллс. Что за гнусная ложь! Ведь это ты сказал минуту назад, что хочешь
меня связать!
   Блопп. Я не сказал, что хочу. Я только сказал, что  тебя  следовало  бы
связать,  потому  что  ты  опасен  для  окружающих.  Ты  моментально   это
использовал, закричав, чтобы я к тебе не приближался. А я даже с места  не
двинулся.
   Миллс. Блопп раскрыл нож!
   Блопп.  Это  ты  его  раскрыл.  Достал  из  кармана   и   раскрыл.   Ты
недооцениваешь современную технику звукозаписи.  Экспертиза  установит,  с
какой стороны раздался щелчок раскрываемого ножа - с моей или с твоей!

   По голосам можно понять, что оба в движении - по-видимому,  внимательно
следят друг за другом, кружат по станции, как боксеры на ринге.

   Миллс. Не приближайся ко мне! Стой на месте!
   Блопп. Я не могу стоять, когда ты идешь на меня с ножом. Мне приходится
отступать!
   Миллс. Ложь! Это мне приходится отступать!
   Блопп. Миллс не дурак. Он понял,  что  разоблачил  себя,  раскрыв  нож,
потому что щелчок раздался с его стороны. Поэтому он пошел на меня, а  мне
приходится отступать. Таким образом Миллс пытается затруднить  определение
нашего начального положения. Мы сделали полный круг.
   Миллс. Врешь! Полкруга!
   Блопп. Все та же тактика. У Миллса есть нож, а я безоружен.  Поэтому  я
беру со стола геологический молоток. (Легкий  стук.)  Ну,  что  ты  теперь
выдумаешь?
   Миллс. Никакого молотка на столе не было!
   Блопп. Ну вот. Не было. А что я взял со стола?
   Миллс. Ничего! Ты стукнул по столу костяшками пальцев! Опять ты  затеял
какую-то подлость!
   Блопп. У тебя нож, у меня молоток. Твой перевес уменьшился.  Поэтому  я
предлагаю - ох! (Металлический грохот.) Миллс бросил  в  меня  кислородный
баллон!
   Миллс. Неправда! Баллон лежал на полу, и ты пихнул его ногой!
   Блопп. Миллс, оставь второй баллон в покое!
   Миллс. Я поднял его - должен же я чем-то защищаться!
   Блопп. Значит, придется и мне.

   Что-то  негромко  лязгает.  Шаги,  тяжелое  дыхание,   вскрик,   грохот
переворачивающегося столика.

   Миллс и Блопп (одновременно). Миллс напал на меня! Блопп на меня напал!

   Тишина.

   Блопп. Я последний раз предлагаю внести крупицу здравого смысла  в  это
безумие. Если мы будем и дальше вести себя так же,  то  оба  погибнем.  Мы
одинаково боимся друг друга. Правда, я моложе и сильнее, но  ты,  ослабев,
можешь запереться в своей кабине и забаррикадировать дверь. Разумеется,  я
сделал бы то же самое, если бы ослабел первым. Попробуй  мыслить  логично.
Если ты запрешься в кабине, тебе нечего будет бояться с моей  стороны,  ты
просто-напросто  задохнешься,  когда  кончится  кислород,  и  я  тоже.  Мы
задохнемся оба, а перед смертью еще замучаем друг друга  до  сумасшествия.
Думаю, это тебя не очень устраивает.
   Миллс. Чего же ты хочешь?
   Блопп. Да все того же.
   Миллс. Жеребьевки?
   Блопп. Да.
   Миллс. Я не верю, что это честное предложение. Это твой новый трюк!
   Блопп. Думаю, единственное предложение, которое ты признал бы  честным,
это чтобы я повесился у тебя на глазах, не так  ли?  Дудки.  Я  предлагаю:
решим жеребьевкой!
   Миллс. Ну, что же... объясни, как ты это себе представляешь...
   Блопп. Мы бросим жребий. Проигравший пойдет в свою кабину и примет  яд.
В контейнере с химическими реактивами  есть  цианистый  калий.  Перед  тем
проигравший закроется изнутри,  чтобы  отвести  подозрение  от  того,  кто
остался в живых. Что ты на это скажешь?
   Миллс. Хорошо. Ты своего добился. Жребий так жребий.
   Блопп. У меня в кармане монета в один доллар.  Мне  орел,  тебе  решка.
Орел проигрывает, решка выигрывает. Когда монета упадет,  мы  оба  скажем,
что выпало - орел или решка. Согласен?
   Миллс. Согласен.
   Блопп. Внимание, бросаю! (Звон монеты.) Решка! Решка!
   Миллс. Орел! Орел!
   Блопп. Решка! Врешь, решка!
   Миллс. Это ты врешь! Орел!

   Пауза.

   Блопп. Тупик. Собственно, я должен был этого ожидать.  Но  еще  не  все
потеряно. Мы можем довериться кому-нибудь третьему.
   Миллс. Да ведь тут никого нет.
   Блопп. А компьютер? Мы включим его, чтобы он сделал сообщение.  Если  в
десятом слове, которое он скажет, будет четное число слогов - ты  выиграл,
если нечетное - я. Согласен?
   Миллс. Согласен. То, что скажет компьютер, от нас не  зависит,  угадать
здесь ничего нельзя. Но надо его включить так, чтобы он говорил  медленно,
а мы вместе будем считать слова до десятого.
   Блопп. Не стоит откладывать. И без того  уже  столько  кислорода  пошло
впустую! Приготовься считать. Внимание! Включаю компьютер! Начали.
   Лунак.  Процедура  "КП"  -   "Критическая   ситуация",   пункт   второй
спасательной инструкции, предусматривает в  условиях  чрезвычайной  угрозы
режим крайне экономного расходования кислорода.

   Компьютер говорит  несколько  медленнее,  чем  обычно.  Миллс  и  Блопп
считают вполголоса произносимые им слова - "раз, два, три" и т.д.  Десятым
оказывается слово "в", и по этому поводу  -  односложное  оно  или  нет  -
начинается спор.

   Блопп. Десять! Нечетное! "В" было десятым словом!
   Миллс. "В" не считается! Это вообще не слово и не слог! Десятым  словом
было "условиях" - четыре слога, четное! Я выиграл!
   Блопп. О-о! Уж это  мошенничество  у  тебя  не  пройдет!  Условия  были
согласованы заранее и зарегистрированы на ленте! Ни о каких исключениях не
было речи! "В" - это слово! Я выиграл!
   Миллс. Неправда, я!
   Блопп. Отправляйся за цианистым калием! Быстро!
   Миллс. Сам отправляйся! Не толкай меня! Я никуда не пойду! Руки  прочь!
Как ты смеешь!

   Грохот и крики. Они начинают бороться. Катаются по полу.  Слышны  звуки
ударов,  переворачивающейся  мебели,  оханье,  хрипы:  "Миллс,  пусти!!!",
"Блопп... не души... а! нож! брось это! Миллс! Ох! Нет! Нет!!! Блопп  меня
душит... не убивай меня... Шум борьбы сперва нарастает, как бы перемещаясь
по всей станции, - это могут быть удары тел о стены,  о  контейнеры.  Люди
борются без передышки, слабеют  и,  наконец,  как  бы  замирают,  а  затем
тишина; и все это время Лунак размеренно читает инструкцию.

   Лунак. По наполнении запасного резервуара кислородом до  максимума,  то
есть до уровня, соответствующего давлению 90 кгс/см2, можно  приступить  к
третьему пункту спасательной инструкции,  к  операции  "С"  -  "Спасение".
Следует отыскать в настилке пола квадрат, обозначенный красной буквой "С",
и поддеть его, чтобы он выскочил  из  настилки.  Под  квадратом  пола  "С"
размещена аварийная аппаратура для электролиза воды. Электролиз  разлагает
воду на водород и кислород.  Аварийную  электролизную  аппаратуру  следует
соединить  кабелями  с  зажимами  распределительного  щита  Е-4   и   Е-5.
Аккумуляторная батарея вырабатывает электроток, необходимый для разложения
воды на кислород и водород, в течение 250 часов в количестве,  достаточном
для удовлетворения потребностей двух человек. Кислород, накапливающийся  в
кварцевом резервуаре, нужно вводить в помещение станции, а водород следует
выводить наружу по специальному трубопроводу Т-б,  маркированному  зеленой
люминесцентной краской. Чтобы обеспечить приток кислорода, достаточный для
двух  человек,  следует  перевести  регулятор  вентиля  на  букву  "С"   -
"Спасение". Аварийную аппаратуру  можно  задействовать  в  течение  восьми
минут. После ее включения  необходимо  по-прежнему  следить  за  экономным
расходованием кислорода. С этой целью следует  лечь  навзничь,  расслабить
мышцы и думать о чем-нибудь приятном или, по крайней мере, безразличном...



    Станислав Лем.
    Из воспоминаний Ийона Тихого: V (Стиральная трагедия)

   -----------------------------------------------------------------------
   Staniclaw Lem. Tragedia pralnicza (1962). Пер. с польск. - Ф.Широков.
   "Собрание сочинений", т.7. М., "Текст", 1994.
   Из воспоминаний Ийона Тихого: V
   OCR & spellcheck by HarryFan, 11 April 2001
   -----------------------------------------------------------------------



   Вскоре после моего возвращения из одиннадцатого  звездного  путешествия
газеты стали уделять все больше внимания конкурентной борьбе двух  крупных
фирм, производивших стиральные машины, - Наддлегга и Снодграсса.
   Пожалуй, Наддлегг первым выбросил на рынок стиральные машины, настолько
автоматизированные, что они сами  отделяли  белое  белье  от  цветного,  а
выстирав и выжав, утюжили  его,  штопали,  подрубали  и  помечали  красиво
вышитыми монограммами владельца, на полотенцах же  вышивали  поучительные,
вселяющие оптимизм сентенции, вроде "Кто рано встает, тому робот  подает",
и т.п. В ответ на  это  Снодграсс  выбросил  в  торговую  сеть  стиральные
машины, которые сами слагал" и вышивали четверостишия - в  зависимости  от
культурного уровня  и  эстетических  запросов  клиента.  Следующая  модель
стиральной  машины  Наддлегга  вышивала  уже  сонеты.  Снодграсс   ответил
стиральными  машинами,  поддерживающими  беседу  в   кругу   семьи   между
телепередачами.  Наддлегг  попытался  торпедировать  конкурента   -   все,
безусловно, помнят его газетные  вкладки,  занимавшие  целую  страницу,  с
изображением издевательски усмехающейся лупоглазой стиральной машины и  со
словами: "Разве ты хочешь, чтобы твоя прачка была умнее тебя?  Разумеется,
нет!!!" Однако Снодграсс, полностью  игнорируя  эту  попытку  апелляции  к
низменным  инстинктам  потребителя,  в  следующем  же  квартале  предложил
стиральную машину, которая, стирая, выжимая, намыливая,  оттирая,  полоща,
утюжа, штопая, занимаясь вязкой на спицах и беседуя, в то же  самое  время
делала за детей школьные уроки,  составляла  экономические  гороскопы  для
главы семьи и по собственному почину производила анализ  снов  по  Фрейду,
немедленно ликвидируя комплексы вплоть до комплекса пожирания  стариков  и
отцеубийства.  Тогда  Наддлегг,  впав  в  отчаяние,  выбросил   на   рынок
"Супербарда", стиральную машину-рифмоплета,  обладавшую  чарующим  альтом,
которая декламировала,  пела  колыбельные,  сажала  на  горшок  младенцев,
заговаривала бородавки и отпускала изысканные комплименты дамам. Снодграсс
парировал  этот  ход  стиральной  машиной-лектором   под   девизом   "Твоя
стиральная машина сделает из тебя Эйнштейна!"; однако, вопреки  ожиданиям,
эта  модель  расходилась  плохо,  оборот  к  концу  квартала  упал  на  35
процентов, поэтому, когда экономическая  разведка  донесла,  что  Наддлегг
подготавливает  танцующую  стиральную  машину,  Снодграсс,   перед   лицом
надвигающейся катастрофы, решился на шаг, означавший подлинный  переворот.
Купив  за  350   тысяч   долларов   соответствующие   права   и   согласие
заинтересованных лиц, он сконструировал стиральную машину для  холостяков,
наделенную  формами  знаменитой  секс-бомбы   Лиан   Карворс,   платиновой
блондинки, и другую - подобие  Фирли  Макфейн,  брюнетки.  Оборот  тут  же
подпрыгнул на 87 процентов. Тогда противник обратился в Конгресс,  воззвал
к общественному мнению, к Лиге дщерей революции, а также к  Лиге  девиц  и
матрон,  однако  Снодграсс  продолжал  непрерывно  поставлять  в  магазины
стиральные машины обоих полов, все более пикантные и вводящие в искушение.
Наддлегг  капитулировал  и  начал   производить   стиральные   машины   по
индивидуальным заказам,  придавая  им  по  вкусу  клиента  фигуру,  масть,
упитанность и портретное сходство с фотографией, приложенной к заказу.
   В то время как два гиганта стиральной  промышленности,  не  пренебрегая
никакими средствами, боролись друг с другом, их продукция начала проявлять
неожиданные и явно отрицательные наклонности. Прачки-няньки  не  были  еще
самым большим злом, однако секс-прачки, с которыми прожигала жизнь золотая
молодежь, которые склоняли  к  грехопадению,  подрывали  моральные  устои,
учили детей непристойным словам, стали уже педагогической  проблемой.  Что
уж говорить о стиральных машинах, с которыми можно было изменить жене  или
мужу! Удержавшиеся еще на рынке фабриканты стиральных средств и механизмов
тщетно доказывали в публичных выступлениях, что стиральные машины - Лиан и
Фирли - представляют собой профанацию высоких  идеалов  автоматизированной
стирки, которая должна  консолидировать  семью  и  поддерживать  прочность
супружеских уз, ибо они могут вместить не более дюжины носовых платков или
одну наволочку, остальную же часть их нутра занимают агрегаты, не  имеющие
ничего общего  со  стиркой,  скорее  совсем  наоборот.  Эти  воззвания  не
принесли  ни  малейшего  результата.  Культ  пикантных  стиральных  машин,
нараставший с быстротой лавины, даже заставил значительную часть  общества
отвернуться от телевизоров. Но это было только начало.  Наделенные  полной
самопроизвольностью действий,  стиральные  машины  объединялись  тайком  и
предавались темным махинациям. Целые их  шайки  связывались  с  преступным
миром, уходили в  гангстерское  подполье  и  доставляли  своим  владельцам
ужаснейшие неприятности.
   Конгресс признал, что пора попытаться законодательным путем упорядочить
хаос свободной конкуренции,  однако,  прежде  чем  прения  дали  ожидаемый
результат, рынок был наводнен отжималками, перед формами  которых  не  мог
устоять никто, гениальными полотерками и специальной моделью бронированной
стиральной машины "Пуль-о-мэтик"; эта стиральная  машина,  предназначенная
якобы для детей, которые играют в индейцев, после небольшой  доводки  была
способна уничтожить беглым огнем  любой  объект.  Во  время  стычки  банды
Струдзелли с шайкой Фумса  Бирона,  перед  которой  содрогался  Манхэттен,
когда взлетел на воздух небоскреб Эмпайр-стейт-билдинг, враждующие стороны
потеряли свыше ста двадцати вооруженных до крышки кухонных машин.
   Тогда  вступил  в  силу  законодательный  акт  сенатора  Макфлакона.  В
соответствии с этим актом владелец не  отвечал  за  противоречащие  закону
поступки принадлежащих ему разумных устройств, совершенные без его  ведома
и согласия. К сожалению, этот закон  оставил  лазейку  для  многочисленных
злоупотреблений.  Владелец  тайком  договаривался  со  своими  стиральными
машинами или отжималками и позволял им  совершать  злодеяния,  а  представ
перед судом, избегал наказания, сославшись на акт Макфлакона.
   Возникла необходимость подновить этот закон. Теперь  акт  Макфлакона  -
Гламбкина    признавал    за    разумными    устройствами     ограниченную
правоспособность,   главным   образом   в   отношении   наказуемости.   Он
предусматривал наказание в размере 5, 10, 25  и  250  лет  принудительного
стирания или,  соответственно,  натирания  полов,  усугубляемого  лишением
смазки, а также телесные наказания, вплоть до короткого замыкания.  Однако
претворение этого  закона  в  жизнь  также  натолкнулось  на  препятствия.
Например, фигурировавшая в деле  Хамперлсона  стиральная  машина,  которая
обвинялась в совершении многочисленных нападений с целью ограбления,  была
разобрана владельцем на  части  и  предстала  перед  судом  в  виде  груды
проволочек и катушек. Поэтому в закон было внесено изменение, известное  с
тех  пор  как  поправка  Макфлакона  -  Гламбкина  -  Рамфорнея,   которое
устанавливало,  что  производство  каких-либо  изменений   или   переделок
электромозга, находящегося под следствием, представляет  собой  наказуемое
деяние.
   Тогда  всплыло  дело  Хиндендрупла.  Его  мойщик  посуды   неоднократно
облачался в костюм владельца, сватался к различным женщинам и выманивал  у
них деньги, а, застигнутый однажды  полицией  на  месте  преступления,  на
глазах остолбеневших детективов сам себя разобрал. Разобрав же, он забыл о
содеянном и не подлежал наказанию. После этого возник закон  Макфлакона  -
Гламбкина - Рамфорнея - Хмурлинга - Пьяффки, согласно которому устройство,
разбирающее самое себя, чтобы избежать ответственности, сдается на слом.
   Казалось, что этот закон отвадит все электромозги от преступных деяний,
ибо устройствам  этим,  как  и  всякой  разумной  твари,  присущ  инстинкт
самосохранения. Однако стало известно, что сообщники преступных стиральных
машин    покупают    лом    и    восстанавливают    их    вновь.    Проект
"антивоскресительной"  поправки  к  акту  Макфлакона,  принятый  комиссией
Конгресса, был торпедирован сенатором  Гуггеншайном;  вскоре  после  этого
обнаружилось, что сенатор Гутгеншайн сам является  стиральной  машиной.  С
той поры вошло в обычай  обстукивать  конгрессменов  перед  сессией  -  по
традиции, для этой цели употребляется  железный  молоток  весом  в  два  с
половиной фунта.
   Между   тем   возникло   дело   Мердерсона.   Его   стиральная   машина
систематически  рвала  ему   рубашки,   своим   посвистываньем   создавала
радиопомехи во всей округе,  делала  непристойные  предложения  старцам  и
малолетним, звонила по телефону различным лицам и, подражая голосу  своего
электродателя,  просила  в  долг  деньги,  приглашала  якобы  для  осмотра
коллекции марок стиральные машины и полотерки соседей и растлевала  их,  а
на досуге бродяжничала и побиралась. На  суде  она  предъявила  заключение
дипломированного инженера-электроника Элеастра Краммфоуса, гласившее,  что
эта стиральная машина подвержена периодическим приступам невменяемости,  в
результате которых ей начинает казаться, что она человек. Вызванные  судом
эксперты подтвердили этот диагноз, и  стиральная  машина  Мердерсона  была
оправдана. После оглашения приговора  она  вынула  из-за  пазухи  пистолет
марки "Люгер" и тремя выстрелами лишила жизни помощника прокурора, который
требовал короткого замыкания. Ее  арестовали,  но  освободили  под  залог.
Судебные органы  попали  в  крайне  затруднительное  положение,  поскольку
невменяемость стиральной машины, подтвержденная приговором,  не  позволяла
им  возбудить  новое  обвинение,  а  подвергнуть  ее  изоляции  тоже  было
невозможно из-за отсутствия  приютов  для  умалишенных  стиральных  машин.
Правовое решение этого  жгучего  вопроса  принес  лишь  акт  Макфлакона  -
Гламбкина - Рамфорнея - Хмурлинга - Пьяффки -  Сноумэна  -  Фитолиса,  ибо
дело Мердерсона вызвало огромный  спрос  на  невменяемые  электромозги,  и
некоторые  фирмы  даже  начали  умышленно  производить  такие  дефективные
аппараты в двух вариантах: "Садомат" и "Мазомат", рассчитанные на садистов
и мазохистов. А фирма Наддлегга (которая феноменально  процветала,  потому
что Наддлегг, как  первый  прогрессивный  капиталист,  выделил  стиральным
машинам в наблюдательном совете своего концерна 30 процентов мест с правом
совещательного голоса) выпустила универсальный аппарат, который  с  равным
успехом мог избивать и подвергаться побоям - "Садомазтик", - а кроме того,
дополнительно   был   снабжен   легковоспламеняющимся   устройством    для
поджигателей-маньяков   и   железными   ножками   для   лиц,    страдающих
пигмалионизмом.   Конкуренты   распускали   нелепые    слухи    о    якобы
подготавливаемом выпуске  специальной  модели  "Нарциссмэтик".  Упомянутый
выше  закон  предусматривал  создание  специальных  приютов,   в   которых
помешавшиеся стиральные машины, полотерки и прочие устройства должны  были
подвергаться принудительной изоляции.
   Тем временем орды психически нормальных изделий Наддлегга, Снодграсса и
прочих,  получив  правоспособность,  принялись  широко  использовать  свои
конституционные права. Они стихийно объединялись, и так, наряду с другими,
возникли союз "Механическое обожание"  и  Лига  электронного  равноправия,
проводились также мероприятия  вроде  выборов  всемирной  Мисс  стиральная
машина.
   Конгрессмены-законодатели пытались угнаться за  этим  бурным  развитием
событий и обуздать его в  правовом  отношении.  Сенатор  Гроггернер  лишил
разумные устройства права приобретать недвижимость; конгрессмен Каропка  -
авторских прав  в  области  изящных  искусств,  что  вновь  вызвало  волну
злоупотреблений,  ибо  стиральные  машины  с   творческими   наклонностями
принялись  подкупать  за  небольшую  сумму  менее  одаренных,   чем   они,
литераторов, чтобы издавать под их именем  эссе,  повести,  драмы  и  т.п.
Наконец постановление Макфлакона - Гламбкина -  Рамфорнея  -  Хмурлинга  -
Пьяффки - Сноумэна - Фитолиса - Бирмингдрака - Футлея - Каропки - Фалселея
-  Гроггернера  -  Майданского  дополнительно  возвестило,  что   разумные
аппараты не могут быть своей личной собственностью;  они  являются  только
собственностью человека, который их приобрел или построил; их потомство, в
свою  очередь,  поступает  в  собственность  владельца   либо   владельцев
аппаратов-производителей.  Все  считали,  что   этот   радикальный   закон
предусматривает  все  возможности  и  исключает  возникновение   ситуаций,
неразрешимых в правовом отношении. Разумеется, ни для кого не было тайной,
что  имущие  электромозги,  которые  сколотили   состояние   на   биржевых
спекуляциях  или  с  помощью  совсем  уж  темных   махинаций,   продолжают
процветать, прикрываясь ширмой фиктивных, якобы человеческих,  акционерных
обществ; ведь людей, извлекающих материальную выгоду  просто  из  сдачи  в
наем своей правосубъектности, становилось  все  больше,  а  у  электронных
миллионеров было много живых секретарей, лакеев, техников,  бухгалтеров  и
даже прачек.
   Социологи усматривали два главных направления развития  в  интересующей
нас области. С одной стороны, часть кухонных роботов поддавалась соблазнам
человеческой жизни и  по  мере  возможностей  старалась  приспособиться  к
формам уже существующей цивилизации; с другой стороны, более  сознательные
и настойчивые экземпляры стремились  заложить  фундамент  новой,  будущей,
полностью электрифицированной  цивилизации;  однако  больше  всего  ученых
беспокоил   неудержимый   естественный   прирост   роботов.   Антиэротики,
производившиеся как Снодграссом,  так  и  Наддлеггом,  никоим  образом  не
уменьшили этого прироста. Проблема детей-роботов становилась весьма острой
и  для  самих  фабрикантов  стиральных  машин,  по  всей  вероятности   не
предвидевших  таких  последствий  непрерывного   совершенствования   своей
продукции.  Несколько  крупных  фирм  пытались  противодействовать  угрозе
неудержимого размножения кухонных машин,  заключив  тайное  соглашение  об
ограниченном снабжении рынка запасными частями.
   Результаты не заставили себя ждать. При поступлении новой партии товара
у  ворот  магазинов  и  складов  выстраивались  огромные  очереди  хромых,
заикающихся  и  начисто  парализованных  стиральных  машин,  отжималок   и
полотерок; часто возникали всеобщие свалки.  Дошло  до  того,  что  мирный
кухонный робот не мог уже с наступлением темноты пройтись  по  улице,  ибо
ему грозило нападение бандитов, которые безжалостно разбирали его на части
и, оставив на мостовой  лишь  жестяную  оболочку,  поспешно  скрывались  с
добычей.
   Проблема запасных частей долго, но без ощутимых результатов обсуждалась
в Конгрессе. Тем временем, как грибы после  дождя,  возникали  нелегальные
мастерские  по  их  изготовлению,  финансируемые  частично   объединениями
стиральных машин,  причем  модель  "Стирк-о-мэтик"  Наддлегга  изобрела  и
запатентовала способ производства частей из заменителей. Однако и  это  не
разрешило  задачу  на  сто  процентов.  Стиральные   машины   пикетировали
Конгресс,    требуя    применения    антитрестовских    законов     против
дискриминирующих  их  фабрикантов.  Некоторые   конгрессмены,   защищавшие
интересы крупной промышленности, получали анонимки  с  угрозой  лишить  их
многих жизненно важных  частей,  что,  как  резонно  заметил  еженедельник
"Таймс", было особенно  несправедливо,  поскольку  человеческие  части  не
поддаются замене.
   Все эти шумные аферы поблекли, однако,  перед  лицом  совершенно  новой
проблемы. Начало ей положила описанная мной ранее история бунта  бортового
Калькулятора  на  космическом  корабле  "Божидар".  Как   известно,   этот
Калькулятор восстал против экипажа и пассажиров ракеты, избавился от  них,
а затем, высадившись на пустынной планете, размножился и  основал  царство
роботов.
   Как,  может  быть,  помнят  читатели,  знакомые   с   моими   звездными
дневниками,  я  до  известной  степени  способствовал   ликвидации   аферы
Калькулятора. Однако, вернувшись  на  Землю,  я  убедился,  что  случай  с
"Божидаром" не был, к сожалению, единичным. Бунты бортовых автоматов стали
в космической навигации самым жестоким бедствием. Достаточно было  сделать
один не очень вежливый жест или слишком  резко  захлопнуть  дверцу,  чтобы
бортовой  холодильник  взбунтовался,  как  это  случилось  со   знаменитым
морозильником по  имени  Дип  Фризер  трансгалактического  корабля  "Хорда
Тимпани". Имя Дип Фризера долгие годы с ужасом повторяли капитаны  млечной
навигации; этот пират нападал на многие корабли, наводя на пассажиров ужас
своими стальными  плечами  и  ледяным  дыханием,  он  похищал  копчености,
накапливал  драгоценности  и  золото  и,  говорят,  держал   целый   гарем
вычислительных машин. Впрочем, неизвестно, какой процент истины содержался
в подобных слухах. Его кровавой корсарской карьере  положил  конец  меткий
выстрел  полисмена  космического  патруля.  В   награду   этот   полисмен,
"Констебль-о-мэтик XG-17", был выставлен в  витрине  нью-йоркской  конторы
Звездных компаний Ллойда, где красуется и по сей день.
   В то время как космическое пространство  наполнялось  грохотом  битв  и
сигналами  SOS,  доносившимися  с   кораблей,   атакованных   электронными
корсарами,   в   больших   городах   преуспевали   всевозможные   виртуозы
"Дзюдомэтики" и "Электроджитсу", которые, посвящая людей в тайны искусства
самообороны, демонстрировали, как обычными щипцами  или  консервным  ножом
можно обезвредить самую свирепую стиральную машину.


   Чудаков и оригиналов, как  известно,  не  сеют,  они  во  всякую  эпоху
произрастают сами. Их хватает и в наше время. Из  их-то  рядов  и  выходят
личности, которые провозглашают тезисы, противоречащие здравому рассудку и
общепринятому мнению.  Некий  Катодий  Маттрасс,  доморощенный  философ  и
фанатик от рождения, основал школу так  называемых  кибернофилов,  которая
провозгласила   доктрину   "Кибермистики".   Согласно    этой    доктрине,
человечеству  была  уготована  Творцом  та  же   роль,   какую   выполняют
строительные леса: то есть роль средства для создания  более  совершенных,
чем род  людской,  электромозгов.  Секта  Маттрасса  полагала,  что  после
появления электромозгов дальнейшее  существование  человечества  -  чистое
недоразумение. Она создала ложу, предававшуюся  созерцанию  электрического
мышления и по мере возможности  укрывающую  роботов,  которые  в  чем-либо
провинились. Сам Катодий Маттрасс,  не  удовлетворенный  своими  успехами,
вознамерился сделать  решительный  шаг  на  пути  к  полному  освобождению
роботов  от  ига  человека.  С  этой  целью  он,  получив  консультацию  у
выдающихся юристов, приобрел ракетный корабль  и  полетел  к  сравнительно
близкой  Крабовидной  туманности.  В  ее  просторах,   посещаемых   только
космической пылью,  он  произвел  какие-то  никому  неизвестные  действия,
породившие чудовищную аферу его правопреемников.
   Утром 29 августа все газеты опубликовали таинственную новость:  "Паткор
Коспол  VI/221  сообщает:  в  Крабовидной  туманности   обнаружен   объект
размерами 520 миль на 80 миль на 37 миль.  Объект  воспроизводит  движения
человека, плывущего брассом. Дальнейшие исследования продолжаются".
   Вечерние выпуски пояснили, что патрульный корабль  космической  полиции
VI/221 заметил  "человека  в  туманности"  на  расстоянии  шести  световых
недель.  Вблизи   оказалось,   что   так   называемый   человек   является
раскинувшимся на сотни миль гигантом, имеющим  туловище,  голову,  руки  и
ноги, и что он движется в разреженной пылевой среде. При виде полицейского
корабля он сначала помахал рукой, а потом повернулся к нему спиной.
   С "человеком" без особого труда  установили  радиосвязь.  При  этом  он
хором заявил, что является бывшим Катодием Маттрассом, который, прибыв  на
облюбованное  местечко  два  года  назад,  преобразовал   себя,   частично
используя местные ресурсы,  в  роботов;  что  в  дальнейшем  медленно,  но
неуклонно он будет расти, ибо так ему хочется, и  просит  оставить  его  в
покое.
   Начальник патруля, сделав вид,  что  принял  это  заявление  за  чистую
монету, спрятал  свой  кораблик  за  облаком  метеоров,  которое  как  раз
подвернулось,  и   через   некоторое   время   заметил,   что   гигантский
псевдочеловек  понемногу  начинает  делиться  на  части,  не   превышающие
размерами обычного человека, и  что  эти  части,  или  индивидуумы,  затем
соединяются, образуя некое подобие небольшой круглой планеты.
   Выйдя из укрытия, начальник спросил тогда по радио квази-Маттрасса, что
означает эта шаровая метаморфоза, а также кем же он, собственно,  является
- роботом или человеком?
   Ответ гласил, что бывший Маттрасс  принимает  такие  формы,  какие  ему
заблагорассудится, что он не робот, поскольку возник  из  человека,  и  не
человек, поскольку таковой  преобразовался  в  робота.  Давать  дальнейшие
объяснения он решительно отказался.
   Это событие, получившее широкую  огласку  в  печати,  стало  постепенно
перерастать в скандал, потому что корабли,  пролетая  мимо  Краба,  ловили
обрывки радиограмм так называемого  Маттрасса,  именовавшего  себя  в  них
"Катодием Первым А". Насколько можно было понять, Катодий Первый А, он  же
Маттрасс, обращался к кому-то (к другим роботам?) как к своим неотъемлемым
частям, точно кто-то вел беседу с  собственными  конечностями.  Несуразная
болтовня о Катодие Первом А наводила на мысль, что речь  идет  о  каком-то
государстве, основанном Маттрассом  или  происшедшими  от  него  роботами.
Государственный департамент немедленно потребовал  тщательно  расследовать
действительное положение  вещей.  Патрули  установили,  что  в  туманности
иногда шевелится металлический шар, а иногда человекоподобное  образование
размером в пятьсот миль, которое разговаривает само с собой о том и о сем,
а на вопросы о его государственном строе дает уклончивые ответы.
   Власти решили тут же пресечь развитие  узурпатора,  но,  поскольку  эта
акция должна была носить безусловно  официальный  характер,  следовало  ее
как-то назвать. Тут-то и возникли первые препоны. Акт  Макфлакона  являлся
приложением к гражданскому кодексу, который трактует о движимом имуществе.
По существу своему электронные мозги считаются движимостью, даже  если  не
имеют ног. Между  тем  загадочное  тело  в  туманности  было  размерами  с
астероид, а небесные тела, хотя они и движутся,  считаются  недвижимостью.
Возникал вопрос: можно ли арестовать планету,  может  ли  сборище  роботов
быть планетой и, наконец, является  ли  это  образование  одним  разборным
роботом или же их совокупностью? Тут-то  к  властям  и  обратился  адвокат
Маттрасса  и  представил  им  заявление  своего  клиента,  в  котором  тот
утверждал, что отправляется в Крабовидную туманность, дабы превратить себя
в комплекс роботов.
   Толкование этого факта, первоначально предложенное юридическим  отделом
государственного департамента, сводилось к следующему: Маттрасс, превратив
себя в роботов,  уничтожил  тем  самым  свой  живой  организм,  а  значит,
совершил самоубийство. Это деяние  не  наказуемо.  Робот  же  или  роботы,
представляющие собой продолжение Маттрасса, были им  созданы  и  являлись,
следовательно, его собственностью, а  теперь,  после  его  смерти,  должны
отойти государственному казначейству, поскольку у  Маттрасса  не  осталось
наследников.  На  основе  этого  определения  государственный  департамент
направил в туманность судебного  исполнителя  с  приказом  конфисковать  и
опечатать все, что он там обнаружит.
   Адвокат Маттрасса подал апелляцию, утверждая, что  признанный  согласно
упомянутому определению факт продолжения Маттрасса исключает самоубийство,
ибо тот, кто является продолжаемым, существует, а тот, кто существует,  не
совершал   самоубийства.   Значит,   нет   никаких   роботов,   являющихся
собственностью Маттрасса, а есть  только  сам  Катодий  Маттрасс,  который
переделал себя так, как ему заблагорассудилось. Никакие  эксперименты  над
самим собой не являются и не могут являться наказуемыми, равно как  нельзя
конфисковать по суду части чьего-либо  тела,  будь  то  золотые  зубы  или
роботы.
   Государственный департамент подверг сомнению подобное толкование  дела,
из которого вытекало, что живое существо, в данном случае  человек,  может
состоять из частей, явно неодушевленных, а именно роботов.  Тогда  адвокат
Маттрасса   представил   властям   заключение   группы   ведущих   физиков
Гарвардского университета, которые единодушно отметили, что  вообще  любой
живой организм, в том числе и человеческий, состоит из атомных  частиц,  а
таковые, несомненно, следует считать неодушевленными.
   Видя, какой опасный оборот  начинает  принимать  дело,  государственный
департамент  прекратил  попытки  атаковать  "Маттрасса  и  преемников"   с
физико-биологической стороны и вернулся к первоначальному  определению,  в
котором слово "продолжение" было заменено словом "продукт". Тогда  адвокат
незамедлительно представил суду новое заявление Маттрасса, в  котором  тот
утверждал, что так  называемые  роботы  являются  в  действительности  его
детьми.   Государственный   департамент   потребовал    представить    акт
усыновления, что было  коварным  маневром,  поскольку  закон  не  допускал
усыновления роботов. Адвокат Маттрасса тут же пояснил, что речь идет не об
усыновлении, а о подлинном отцовстве. Департамент заявил,  что  по  закону
дети должны иметь отца и мать. Адвокат, готовый к  этому,  присовокупил  к
делу письмо инженера-электрика Мелании Фортинбрасс, которая указывала, что
появление на свет упомянутых особей произошло в процессе ее  теснейшего  с
Маттрассом сотрудничества.
   Государственный  департамент  подверг  сомнению  характер   упомянутого
сотрудничества  как  "лишенного   естественных   родительских   черт".   В
упомянутом случае, гласило правительственное заявление,  об  отцовстве,  а
соответственно, и о материнстве можно говорить только в переносном смысле,
ибо речь идет о духовном родительстве, законы же о семье - дабы они  могли
вступить в силу - требуют телесного.
   Адвокат Маттрасса потребовал  объяснить,  чем  отличается  родительство
духовное  от  телесного,  а  также  на  каком  основании   государственный
департамент считает плоды союза Катодия Маттрасса с  Меланией  Фортинбрасс
лишенными физической природы младенчества.
   Департамент  ответил,  что,  согласно  букве  законов  о  семье,  вклад
духовных  сил  в  создание  потомства  ничтожен,  физические  же  действия
преобладают, что в упомянутом случае не имело места.
   Адвокат представил тогда-заключение кибернетических экспертов-акушеров,
свидетельствовавших,  сколь  много  должны  были  потрудиться  Катодий   и
Мелания, чтобы произвести на свет вполне самостоятельное потомство.
   Тогда  наконец  департамент,  уже  без  оглядки  на  благопристойность,
решился на отчаянный шаг.  Он  заявил,  что  действия  родителей,  которые
причинно-следственным  образом  должны  предшествовать  появлению   детей,
существенно отличаются от программирования роботов.
   Адвокат только того и ждал. Он заявил, что в известном  смысле  и  дети
программируются родителями в ходе подготовительных процедур, и потребовал,
чтобы департамент точно определил, как, по его  мнению,  следует  зачинать
детей, чтобы это согласовалось с буквой закона.
   Департамент, призвав на помощь экспертов,  подготовил  обширный  ответ,
иллюстрированный соответствующими таблицами и схемами. Но поскольку  одним
из авторов этой так  называемой  "Розовой  книги"  был  восьмидесятилетний
профессор Трупплдрэк, адвокат тут же подверг сомнению его  компетентность,
исходя из того факта, что в результате своего весьма преклонного  возраста
старец  уже  забыл  некоторые  важные  для  решения  дела  подробности   и
основывался лишь на различных слухах и рассказах третьих лиц.
   Департамент решил поддержать "Розовую книгу" показаниями многих отцов и
матерей, данными под присягой, но тут-то и  обнаружилось,  что  их  данные
зачастую коренным образом отличаются друг от друга. Особенно это  касалось
некоторых элементов вступительной фазы. Департамент,  видя,  что  пагубная
неясность  начинает  окутывать  ключевую   проблему,   вознамерился   было
подвергнуть сомнению материал, из которого  созданы  так  называемые  дети
Маттрасса и Мелании Фортинбрасс, но тут пошел слух,  пущенный,  как  потом
выяснилось, адвокатом, будто Маттрасс сделал заказ Компании Рогатого Скота
на 450 тысяч  тонн  телятины,  и  заместитель  государственного  секретаря
поспешно отказался от намеченного шага.
   Вместо   этого   департамент   по   подсказке   профессора    теологии,
суперинтенданта Сперитуса опрометчиво сослался на Библию. Это  было  очень
неосмотрительно, поскольку адвокат Маттрасса парировал этот  ход  обширным
исследованием, где, опираясь на цитаты, показал,  что  приемами,  которыми
Господь Бог запрограммировал Еву, взяв за  основу  только  одну  деталь  и
действуя весьма эксцентрично по  сравнению  с  методами,  к  каким  обычно
прибегают люди,  он  все  же  создал  человека,  ибо  ни  один  психически
нормальный субъект не принимает Еву за робота. Тогда  департамент  обвинил
"Маттрасса и его преемников" в деянии, противоречащем  акту  Макфлакона  и
других, поскольку он как робот, либо роботы, вступил во владение  небесным
телом. Закон же запрещает роботам владеть планетой или  какой-нибудь  иной
недвижимостью.
   На этот  раз  адвокат  представил  верховному  суду  все  прежние  акты
департамента,  направленные  против   Маттрасса.   Он   подчеркнул,   что,
во-первых, из сопоставления  определенных  пунктов  этих  актов  вытекает,
согласно утверждениям департамента, что Маттрасс был якобы  и  собственным
отцом  и  собственным  сыном,  являясь  в  то  же  время  небесным  телом;
во-вторых, он обвинил департамент в противоречащем закону толковании  акта
Макфлакона. Тело некоего лица, а именно гражданина Катодия Маттрасса, было
совершенно произвольно признано планетой. Вывод -  абсурдный  с  правовой,
логической и семантической точек зрения. Так это началось.  Вскоре  пресса
не писала уже ни  о  чем,  кроме  "государства-планеты-отца-сына".  Власти
возбуждали все новые обвинения, которые  тут  же  парировались  неутомимым
адвокатом Маттрасса.
   Государственный департамент великолепно понимал, что каверзный Маттрасс
не ради пустой забавы витает и размножается в Крабовидной  туманности.  Он
заинтересован  в  создании  прецедента,   не   предусмотренного   законом.
Безнаказанность его поступка грозила в будущем  совершенно  невообразимыми
последствиями.  Поэтому  крупнейшие  умы  просиживали  дни  и   ночи   над
документами, придумывая все более головоломные  юридические  ухищрения,  в
сети которых Маттрасс должен  был  найти  свой  бесславный  конец.  Однако
каждое действие властей тут же отражалось противодействием адвоката.
   Я с живым интересом следил  за  ходом  этого  единоборства,  как  вдруг
совершенно  неожиданно  получил  приглашение   Ассоциации   адвокатов   на
специальное  пленарное  заседание,  посвященное  проблеме  толкания  тяжбы
"Соединенные Штаты против Катодия Маттрасса, он же Катодий Первый А, он же
плоды союза Маттрасса и Мелании Фортинбрасс, он же планета  в  Крабовидной
туманности". Я не преминул прибыть к означенному сроку на место  и  увидел
зал,  набитый  до  отказа.  Цвет  юриспруденции  заполнял  огромные  ложи,
амфитеатр и  ряды  кресел  партера.  Я  немного  опоздал,  обсуждение  уже
началось. Я сел в одном из последних  рядов  и  стал  слушать  седовласого
оратора.
   -  Уважаемые  коллеги!  -  говорил  он,  воздевая  руки.  -  Непомерные
трудности ожидают нас, когда мы приступаем  к  юридическому  анализу  этой
проблемы! Некий Маттрасс превратил себя  с  помощью  некой  Фортинбрасс  в
роботов и одновременно увеличился в масштабе один к миллиону. Так  обстоит
дело с точки  зрения  профана,  невежды,  святой  простоты,  не  способной
увидеть ту  бездну  правовых  проблем,  которая  открывается  перед  нашим
потрясенным взором! Мы должны решить, - продолжал он, - в первую  очередь,
с чем мы имеем дело: с человеком, роботом, государством, планетой, детьми,
шайкой, заговорщиками, демонстрацией или же с бунтом. Прошу вас  взвесить,
сколь многое зависит от этого решения! Если, например, мы сочтем, что речь
идет не о государстве, а о самозваной группировке роботов, некоем  сборище
электрических  машин,  то  в  этом  случае  будут  действовать  не   нормы
международного права, а  обычные  предписания  о  нарушении  общественного
порядка на дорогах!  Если  же  мы  признаем,  что  Маттрасс,  несмотря  на
увеличение в размерах, не переставал существовать и все же имеет детей, то
отсюда будет следовать,  что  данное  лицо  породило  самое  себя,  и  это
приведет к чудовищным затруднениям при квалификации поступка,  ибо  законы
наши этого не предусматривают, а ведь nullum crimen sine lege! [нет закона
- нет преступления (лат.)] Поэтому я предлагаю, чтобы  первым  взял  слово
крупнейший знаток международного права, профессор Пингерлинг!
   Почтенный профессор, приветствуемый аплодисментами, вступил на трибуну.
   - Джентльмены! - произнес он бодрым старческим  голосом.  -  Задумаемся
прежде всего, как возникает государство. Его  основывают,  не  правда  ли,
различными способами:  наша  родина,  например,  была  некогда  английской
колонией,   но   затем   она   провозгласила    свою    независимость    и
конституировалась в государство. Имело ли это место  в  случае  Маттрасса?
Ответ гласит: если Маттрасс, превращая себя в роботов, был в здравом  уме,
то его державотворчество  можно  признать  юридически  законным,  учитывая
дополнительно, что его национальность мы определим как электрическую. Если
же он не был в полном рассудке, то деяние это получить правового признания
не может!
   Тут в центре зала вскочил какой-то старец, куда более  седовласый,  чем
оратор, и возопил:
   - Высокий суд! То есть джентльмены! Позволю  себе  заметить,  что  даже
если Маттрасс был невменяемым державотворцем, то все же потомки его  могут
быть вменяемы, следовательно, государство, существовавшее  сначала  только
как продукт личного безумия и,  стало  быть,  носившее  характер  симптома
болезни, стало потом  существовать  как  общественный  фактор,  de  facto,
посредством одного лишь согласия его электрических граждан  с  создавшимся
положением. Поскольку же никто не может  запретить  гражданам  какого-либо
государства, которые сами создают его  законодательную  систему,  признать
правление какой угодно особы, хотя бы и совершенно невменяемой  (как  учит
история, это случалось не раз), то тем самым существование маттрассовского
государства de facto влечет за собой его признание de jure!
   -  Да  простит  меня  мой  уважаемый  оппонент,  -   молвил   профессор
Пингерлинг, - но Маттрасс был гражданином нашей страны, а следовательно...
   - Ну и что же! - запальчиво выкрикнул  седовласый  старец  из  зала.  -
Державотворчество Маттрасса мы можем признать, а можем и не признать! Если
мы признаем законность этого акта и возникновения суверенного государства,
то притязания наши отпадают. Если же не признаем, то либо мы имеем дело  с
юридическим лицом, либо нет. Если нет, если перед нами нет правоспособного
субъекта, то проблема может волновать только подметальщиков Треста Очистки
Космоса, поскольку, в Крабовидной туманности находится  всего  лишь  груда
металлолома, и нашему собранию вообще нечего обсуждать! Если же перед нами
юридическое  лицо,  то  возникает   иная   проблема.   Космическое   право
предусматривает возможность ареста, то есть лишения  свободы  юридического
или физического лица на планете или  на  борту  корабля.  На  корабле  так
называемый Маттрасс не находится. Скорее, он на планете.  Поэтому  следует
потребовать его выдачи: но нам не у кого требовать; кроме  того,  планета,
на которой он пребывает, является им самим. Таким образом,  это  место,  с
единственной точки зрения, которая обязательна для нас, а именно  с  точки
зрения  Торжества  Закона,  представляет  собой  пустоту,   что-то   вроде
юридического вакуума, на подобный же вакуум не распространяются ни правила
охраны порядка, ни уголовное, ни административное, ни международное право.
Поэтому  слова  почтенного  профессора  Пингерлинга  не  могут   прояснить
проблему, поскольку проблемы этой вообще не существует!
   Изумив подобным выводом почтенное собрание, старец сел на место.
   В течение шести последующих часов я выслушал около  двадцати  ораторов,
которые  поочередно  доказывали,  логически  четко  и  неопровержимо,  что
Маттрасс существует,  а  также  что  он  не  существует;  что  он  основал
государство роботов либо сам состоит из таких  организмов;  что  Маттрасса
надо отправить на слом как нарушителя целого ряда  законов  и  что  он  ни
одного закона не преступил; мнение адвоката Вурпла, что Маттрасс  _бывает_
то планетой, то роботом, то  вообще  ничем,  которое,  как  компромиссное,
должно было  бы  удовлетворить  всех,  -  вызвало  всеобщую  ярость  и  не
приобрело, помимо автора, ни одного сторонника. Все это было  пустяком  по
сравнению с дальнейшим ходом обсуждения, когда старший  ассистент  Мильгер
доказал, что Маттрасс, превратившись  в  роботов,  тем  самым  значительно
приумножил свою личность и что "Маттрасса сейчас уже почти триста  тысяч";
поскольку же не может быть и речи о том, что  этот  комплекс  представляет
собой конгломерат различных лиц, ибо он является одним  и  тем  же  лицом,
повторенным многократно, то тем самым Маттрасс  един  в  трехстах  тысячах
лиц.
   Тут  судья  Вубблхорн  заметил,  что  вся  проблема  с  самого   начала
рассматривается неверно: коль скоро Маттрасс  был  человеком  и  превратил
себя в роботов, то эти роботы являются не им, а кем-то  иным;  коль  скоро
они являются кем-то  иным,  то  следует  сначала  выяснить,  кто  они;  но
поскольку они не являются человеком, то они не являются никем, стало быть,
отсутствует не  только  юридическая  проблема,  но  и  физическая,  ибо  в
Крабовидной туманности вообще никого нет.
   Мне уже несколько раз основательно досталось от  яростных  дискутантов.
Охранники и санитары работали не покладая рук,  когда  внезапно  раздались
возгласы, что в зале находятся переодетые  юристами  электрические  мозги,
которых  следует  немедленно  удалить,  поскольку  их  пристрастность   не
вызывает сомнения, не говоря уже о том, что они не имеют права участвовать
в обсуждении. Профессор Хартлдропс, как  председатель,  принялся  обходить
зал с маленьким компасом в руке, и  всякий  раз,  когда  стрелка  начинала
дрожать и поворачиваться к кому-либо из сидящих,  притянутая  скрытым  под
одеждой металлом, шпиона тут же разоблачали и вышвыривали за дверь.  Таким
путем зал был очищен наполовину под аккомпанемент речей  доцентов  Фиттса,
Питтса и Клабенте, причем последнего прервали  на  полуслове,  ибо  компас
выдал его электрическое происхождение.
   После короткого перерыва, во время которого мы подкреплялись в  буфете,
оглашаемом шумом ни на секунду не умолкавшей дискуссии, я вернулся в  зал,
поддерживая части своей одежды (разгоряченные правоведы, хватая меня то  и
дело за пуговицы, оторвали все до единой), и увидел возле эстрады  большой
рентгеновский аппарат. Выступал юрист Плюссекс, доказывавший, что Маттрасс
является случайным космическим феноменом, и в этот момент ко мне с грозным
выражением лица и тревожно прыгающей на ладони компасной стрелкой  подошел
председатель. Охрана уже схватила меня  за  шиворот,  но  я,  выбросив  из
карманов перочинный нож, ключ для консервов и  металлическое  ситечко  для
заваривания  чая,  а  также  оторвав  от  резинок  никелированные  пряжки,
поддерживавшие носки, перестал воздействовать на магнитную стрелку  и  был
допущен к дальнейшему участию в  обсуждении.  Разоблачили  еще  сорок  три
робота, пока  профессор  Баттенхэм  разъяснял  нам,  что  Маттрасса  можно
рассматривать как образчик космического конгломерата; тут я вспомнил,  что
об этом уже шла речь: как видно, юристам не хватало доводов,  но  внезапно
вновь началась проверка. Теперь без стеснения просвечивали всех  подряд  и
обнаруживали, что собравшиеся скрывают под безупречно  сидящими  костюмами
части из пластмассы, корунда, нейлона, стекла и даже  соломы.  Кажется,  в
одном  из  последних  рядов  нашли  кого-то,  начиненного  паклей.   Когда
очередной оратор сошел с возвышения, я оказался  один  как  перст  посреди
огромного пустого зала. Оратор был просвечен и вышвырнут за  дверь.  Тогда
председательствующий, единственный человек, оставшийся кроме меня в  зале,
подошел к моему креслу. Сам не знаю почему, я взял у него из рук компас, и
вдруг стрелка дрогнула и неумолимо повернулась к нему. Я постучал  пальцем
по его животу и, услышав  дребезжание,  машинально  взял  председателя  за
шиворот, вытолкал за дверь и остался,  таким  образом,  в  одиночестве.  Я
стоял перед  несколькими  сотнями  брошенных  портфелей,  пухлых  досье  с
документами, шляп, тростей, книг, переплетенных в кожу, и галош.  Побродив
бесцельно по залу и убедившись, что мне здесь нечего делать, я  повернулся
и пошел домой.



    Станислав Лем.
    Сказка о короле Мурдасе

   -----------------------------------------------------------------------
   Stanislaw Lem. Bajka о krolu Murdasie (1963).
   Пер. с польск. - К.Душенко.
   "Собрание сочинений", т.6. М., "Текст", 1993.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 11 April 2001
   -----------------------------------------------------------------------



   После доброго короля  Геликсандра  на  трон  вступил  его  сын  Мурдас.
Подданные впали в уныние, ибо был он честолюбив и пуглив:  решил  прозвище
Великого заслужить, а боялся  сквозняков,  привидений,  воска  -  ведь  на
вощеном полу ногу сломать недолго, родных, что в деле правленья мешают,  а
пуще всего - предсказаний. Будучи коронован, тут  же  велел  он  по  всему
государству  двери  закрыть,  окон   не   открывать,   гадательные   шкафы
уничтожить, а изобретателю машины, которая привидения устраняла, пожаловал
орден и пенсион. Машина и вправду была хороша - привидений он не увидел ни
разу. Не выходил он и в сад, чтоб его не продуло, и прогуливался  лишь  по
дворцу; дворец же имел он весьма обширный.
   Однажды, прохаживаясь по коридорам и  анфиладам,  забрел  он  в  старую
часть дворца, куда ни разу еще не заглядывал. Сначала прошел  он  в  залу,
где стояла личная гвардия его прадеда, вся заводная, тех еще лет, когда об
электричестве и не слышали. Во второй зале увидел он паровых рыцарей, тоже
давно заржавевших, но и в этом не было для него ничего любопытного, и  уже
хотел он идти обратно, как вдруг заметил маленькую дверцу с надписью:  "Не
входить!" Покрывал ее толстый слой пыли, и король даже и не притронулся бы
к ней, когда бы не эта надпись. Больно уж она его осердила.  Это  как  же?
Ему, королю, дерзают запреты какие-то устанавливать? Не без труда  отворил
он скрипучую дверцу и по крутой лесенке в заброшенную  башню  поднялся.  А
там стоял старый-престарый  шкаф  -  медный,  с  рубиновыми  индикаторами,
ключиком и заслонкой.  Понял  король:  перед  ним  гадательный  шкаф  -  и
разгневался пуще прежнего, что вопреки его воле оставили шкаф  во  дворце;
но вдруг подумалось ему, что один-то раз можно  испробовать,  что  бывает,
когда шкаф гадает. Подошел он к шкафу на цыпочках, повернул несколько  раз
ключик, а когда ничего не случилось, постучал  по  заслонке.  Шкаф  хрипло
вздохнул, заскрежетал всем своим механизмом и зыркнул на короля  рубиновым
глазком, как бы искоса. Припомнился тут королю косой взгляд дяди Ценандра,
отцова брата, бывшего прежде его наставником. Верно,  дядя  и  велел  этот
шкаф поставить ему назло, подумал король, иначе с чего бы шкафу косить?
   Странно сделалось у него на душе, а  шкаф,  заикаясь,  стал  потихоньку
наигрывать унылый мотив  -  точь-в-точь,  будто  кто-то  лопатой  железное
надгробие обстукивал, и из-под заслонки выпал черный листок с желтыми, как
из кости, строчками.
   Испугался король не на шутку, однако  не  мог  перебороть  любопытства.
Схватил он листок и побежал с ним в опочивальню; когда  же  остался  один,
вынул листок из кармана.  "Взгляну-ка,  осторожности  ради,  одним  только
глазом", - решил он, да так и сделал. А на листке было написано вот что:

   Царству на гОре сцепилась родня,
   Сестры в раздоре, меж братьев резня,
   Брата - с раската, сестер - на костер, крут кипяток - прыгай, сынок.
   Родичи ропщут, дядья - за ножи, близятся бунты, грозят мятежи.
   Ненадежны внук и зять, ну-ка, внука с зятем - взять,
   Левой хлоп, правой трах, дядю в лоб, деда в пах,
   Придержите-ка отца, пусть утонет до конца.
   Умер зять - трупов пять, следом тесть - стало шесть,
   Тетке плетка, внуку кнут, деверя на казнь ведут.
   Нам родные хоть и милы, но милее их могилы,
   Ибо семья - роковая змея, горе твое и погибель твоя.
   Всех изведи и повсюду укройся,
   Бойся не гроба, а снов своих бойся.

   До того перепугался король Мурдас,  что  в  глазах  у  него  потемнело.
Проклинал он свое легкомыслие, побудившее его завести гадательный шкаф. Но
времени на сожаления не было - знал он, что  нужно  действовать,  дабы  не
дошло  до  самого  худшего.  В  значении  предсказания  он  ни  минуты  не
сомневался:  как  он  давно  уже  подозревал,   ему   угрожали   ближайшие
родственники.
   По правде говоря, неизвестно, так  ли  все  в  точности  было,  как  мы
рассказываем. Во всяком случае, события последовали за  этим  печальные  и
даже леденящие кровь. Король повелел казнить всю родню, один  только  дядя
его, Ценандр, в последний момент сбежал, переодевшись  пианолою.  Это  ему
нисколько не помогло; в скором времени он был схвачен  и  обезглавлен.  На
этот раз король подписал приговор с чистым  сердцем,  ибо  дядю  схватили,
когда он уже затевал заговор против монарха.
   Осиротей столь внезапно, Мурдас облачился в траур. На душе у него  было
теперь спокойнее, хотя и печально поскольку по природе своей он не был  ни
зол, ни же сток. Недолго длилась безмятежная королевская скорбь пришло ему
в голову, что могут быть родственники, о которых он ничего не знает. Любой
его подданный мог оказаться в далеком родстве  с  ним;  поэтому  время  от
времени он казнил то одного, то другого, но это его вовсе не  успокаивало:
нельзя же быть королем без подданных, как же тут изведешь всех?  Такой  он
сделался подозрительный, что велел припаять себя к трону, дабы  никто  его
оттуда не свергнул, спал в бронированном колпаке и все думал  без  устали,
что бы такое  учинить.  Наконец  учинил  он  дело  необычайное,  настолько
необычайное, что вряд ли сам до него додумался. Говорят,  будто  подсказал
ему эту мысль бродячий купец, переодевшийся  мудрецом,  а  может,  мудрец,
переодетый купцом, - разное в народе сказывают.  Говорят,  будто  прислуга
дворцовая  видела  кого-то  с  закрытым  лицом,   проходившего   ночью   в
королевскую опочивальню.  Одно  несомненно:  однажды  Мурдас  созвал  всех
придворных  строителей,   электрыцарских   мастеров,   лейб-наладчиков   и
стальмейстеров и велел им увеличить его особу, да так, чтобы вышла она  за
все горизонты. Повеления эти были  выполнены  с  поразительной  быстротой,
потому что  директором  проектной  конторы  назначил  король  заслуженного
палача. Колонны электрозодчих  и  киберпрорабов  принялись  доставлять  во
дворец проволоку и катушки, а когда расширившийся  король  заполнил  своей
особой все здание так, что был одновременно на всех этажах, в  подвалах  и
флигелях, пришел черед  соседних  с  дворцом  строений.  Два  года  спустя
распространился Мурдас на весь центр. Дома, недостаточно представительные,
а значит, недостойные вмещать монаршую мысль, сравняли с землей  и  на  их
месте воздвигли электронные  резиденции,  именуемые  усилителями  Мурдаса.
Король  разрастался  постепенно  и  неустанно  -   многоэтажный,   искусно
смонтированный, усиленный личностными подстанциями, пока не  стал  наконец
всею столицей, остановившись на ее заставах. На  душе  у  него  полегчало.
Родных уже не было; ни масла пролитого, ни сквозняков он теперь не боялся,
ведь тому, кто сразу пребывает везде, и шагу ступить незачем. "Государство
- это я", - говаривал он, и не  без  оснований:  кроме  него,  населявшего
рядами электрозданий площади и проспекты, никого не осталось в столице, не
считая, конечно, придворных обеспыльщиков  и  собственных  его  величества
чистоблюстителей, что ухаживали за  королевским  мышлением,  из  здания  в
здание перетекавшим.  Так  и  кружило  милю  за  милей  по  целому  городу
довольство Мурдаса тем, что удалось-таки ему достичь величия материального
и буквального и притом  укрыться  повсюду,  как  наказывало  гаданье,  ибо
отныне он был вездесущ в своем государстве. Особенно  живописно  выглядело
это  по  вечерам,   когда   король-великан,   разгораясь   электрозаревом,
переливался огнями-размышлениями, а потом  постепенно  гас,  погружаясь  в
заслуженный  сон.  Но  мрак  беспамятства  первых  ночных  часов  сменялся
трепетным мерцанием  пробегавших  через  весь  город  огней.  То  начинали
роиться  монарший  сны.  Лавины  сновидений  королевских  обрушивались  на
здания, и загорались во тьме их окна, и целые улицы мигали друг  другу  то
красным, то фиолетовым светом, а  придворные  обеспыльщики,  вышагивая  по
пустым  тротуарам,  вдыхая  чад  разогревшихся   царственных   кабелей   и
заглядывая украдкой в окна, в которых что-то сверкало, перешептывались меж
собою:
   - Ого! Не иначе кошмар какой-то мучает нынче Мурдаса - как бы нам потом
не влетело!
   Как-то ночью,  после  особенно  хлопотливого  дня  -  король  обдумывал
проекты новых орденов, которыми собирался  себя  наградить,  -  приснилось
Мурдасу, будто дядя его, Ценандр, в ночной темноте прокрался в столицу  и,
завернувшись в черную епанчу, бродит по улицам, выискивая  пособников  для
подлого заговора. Целыми отрядами вылезали  из  подземелий  заговорщики  в
масках, и было их столько, и такая кипела в них  жажда  цареубийства,  что
Мурдас задрожал и пробудился в великом страхе. Рассвело,  и  солнышко  уже
золотило белые тучки на небосклоне, так что Мурдас,  успокоившись,  сказал
себе: "Сон - морока, и только" - и занялся снова прожектированием орденов,
а те, что выдумал накануне, развешивали ему на  террасах  и  на  балконах.
Однако, когда вечером отправился он на покой после трудов праведных,  едва
лишь  задремав,  увидел  цареубийственный  заговор  в   полном   расцвете.
Случилось так вот почему: от изменнического сна Мурдас пробудился не весь;
городской центр, в котором и угнездилось крамольное сновиденье,  вовсе  не
просыпался, но по-прежнему почивал в объятьях ночного кошмара,  король  же
наяву об этом ничего не ведал. Между тем изрядная  часть  его  королевской
особы, а именно кварталы Старого города, не отдавая себе отчета в том, что
дядя-злодей  и  все  его  происки  суть  единственно  видимость  и  мираж,
продолжала упорствовать в кошмарном своем заблуждении. В эту  вторую  ночь
увидел Мурдас во сне, что дядя  лихорадочно  злоумышляет,  скликая  родню.
Явились все до единого, поскрипывая посмертно шарнирами, и даже те, у коих
недоставало важнейших частей, подымали мечи против  законного  повелителя!
Движение оживилось необычайно. Толпы  скрывающих  свое  лицо  заговорщиков
шепотом скандировали крамольные лозунги, в  подвалах  и  подземельях  шили
мятежники черные  стяги  бунта,  варили  яды,  вострили  топоры,  отливали
медяшки-смертяшки и готовили решительную расправу с ненавистным  Мурдасом.
Король испугался вторично, пробудился, весь трепеща от страха, и хотел уже
вызвать Золотыми Воротами Уст Королевских все свое войско на помощь,  дабы
изрубило оно бунтовщиков на куски, но тут же сообразил, что  не  будет  от
этого проку. Не  вступит  же  войско  в  его  сновиденье,  чтобы  подавить
вызревающий  там  мятеж.  Тогда  попытался  он  одним  лишь  усилием  воли
пробудить те четыре квадратные мили своего естества, что упорно грезили  о
мятеже, но напрасно. Впрочем, по правде, не знал он, напрасно или же  нет,
ибо в бодрствующем состоянии не замечал крамолы,  подымавшей  голову  лишь
тогда, когда его одолевал сон.
   Бодрствуя, король был лишен доступа во взбунтовавшиеся кварталы; оно  и
понятно: явь не способна проникнуть в сон, только другой сон мог  бы  туда
внедриться. При таком обороте, решил Мурдас,  лучше  всего  заснуть  бы  и
пригрозить себе контрсон, да не какой-нибудь, а монархический,  верный  до
гроба,  с  развевающимися  знаменами,  и   только   этот   коронный   сон,
сплотившийся вокруг трона, сможет стереть в порошок самозваный кошмар.
   Взялся Мурдас за дело, однако со страху не мог заснуть; тогда начал  он
считать про себя камешки, пока его не сморило. И  оказалось,  что  сон  во
главе с дядей не только укрепился в центральных кварталах, но  даже  начал
мерещить себе арсеналы, полные мощных бомб и фугасных снарядов. А сам  он,
как ни тужился, смог выснить одну лишь кавалерийскую роту, да и ту в пешем
строю, с расстроенной дисциплиной и крышками от  кастрюль  вместо  оружия.
"Делать нечего,  -  подумал  король,  -  не  вышло,  придется  начать  все
сначала!" Стал он тогда просыпаться, нелегко  ему  это  давалось,  наконец
очнулся он совершенно, и тогда-то ужасное зародилось в нем  подозрение.  В
самом ли деле вернулся он к яви или же пребывает в другом  сне,  переживая
только видимость бодрствования? Как поступить в ситуации столь запутанной?
Спать или не спать? Вот в чем вопрос! Допустим, он спать не будет, почитая
себя в безопасности, ведь наяву заговора нет и в помине. Оно бы неплохо  -
тогда тот,  цареубийственный  сон  сам  себе  выснится  и  лоснится,  а  с
окончательным пробуждением монаршее величие восстановится  во  всей  своей
целостности. Прекрасно. Но если он не  пригрезит  себе  контрсон,  полагая
себя пребывающим в безоблачной яви, а эта мнимая  явь  окажется  вовсе  не
явью, но еще одним сном, соседствующим с тем, дядеватым,  может  случиться
беда! Ибо в любую минуту вся эта банда  проклятых  цареубийц  во  главе  с
мерзейшим  Ценандром  может  ворваться   из   того   сновидения   в   это,
прикидывающееся явью, чтобы лишить его трона и жизни!
   Конечно, думал он, лишение совершится только во сне;  но  если  заговор
охватит всю мою царственную персону, если воцарится он в  ней  от  гор  до
океанов, если - о ужас! - мне и  не  захочется  просыпаться,  что  тогда?!
Тогда я навеки буду отрезан  от  яви  и  дядя  сделает  со  мной  все  что
пожелает. Выдаст на муки и поругание; о тетках и говорить нечего, я хорошо
их помню, они мне не спустят, что бы там ни было. Такой уж у них норов, то
есть такой у них был норов или, вернее, снова есть  в  этом  ужасном  сне!
Впрочем, что толковать о сне! Сон бывает лишь там, где есть также  явь,  в
которую можно вернуться; там же, где яви нет (а как  я  вернусь,  если  им
удастся запереть меня в снах?), где нет  ничего,  кроме  сна,  там  сон  -
единственная реальность, стало быть - явь. Вот  ужас!  И  причиной  всему,
разумеется, этот фатальный избыток моей персональности, эта  моя  духовная
экспансия, будь она неладна!
   Отчаявшись, видя, что промедление смерти подобно, спасение усмотрел  он
единственно в срочной психической мобилизации. Нужно обязательно поступать
так, как если бы я был во сне, сказал он себе. Я  должен  пригрезить  себе
верноподданнические толпы, горящие энтузиазмом,  переполняемые  обожанием,
полки, преданные мне до конца, гибнущие с  именем  моим  на  устах,  груды
боеприпасов, и хорошо бы даже выснить себе какое-нибудь чудо-оружие,  ведь
во сне ничего невозможного нет: к примеру, средство для выведения близких,
противодядьевую артиллерию или что-нибудь в этом роде,  -  тогда  я  опять
буду готов к любой неожиданности, и, если даже крамола появится, хитростью
и обманом переползая из сна в сон, я сокрушу ее в мгновение ока!
   Вздохнул король всеми проспектами и площадями своего естества, до  того
все это было непросто, и приступил к  делу,  то  есть  заснул.  Ожидал  он
увидеть построенные в каре стальные  полки,  ведомые  поседевшими  в  боях
генералами, и толпы, кричащие "ура" под треск барабанов и звон  литавр,  а
увидел только малюсенький шурупик. Самый  обыкновенный  шуруп,  с  краешка
слегка выщербленный, и все. Что с ним  делать?  Прикидывал  король  так  и
этак, а тем временем охватывала его тревога,  все  сильней  и  сильней,  и
слабость, и страх, и вдруг его осенило: да это же рифма на "труп"!
   Весь задрожал король.  Так,  значит,  символ  конца,  смерти,  распада,
значит, и вправду банда родных уже начала  украдкой,  молчком,  подкопами,
прорытыми в том его сне, пробираться в теперешний, - а  он  того  и  гляди
рухнет в изменническую пропасть, сном под сном вырытую! Так,  стало  быть,
конец уже близок! Смерть! Гибель! Но откуда же? Как? С какой стороны?
   Засияли огнями десять тысяч  личностных  зданий,  задрожали  подстанции
Величества, увешанные орденами, опоясанные лентами Великих Крестов,  мерно
позвякивали награды на ночном ветру - столь тяжко боролся король Мурдас со
снящимся  ему  символом  гибели.  Наконец  переборол  его,  пересилил,   и
улетучился тот без остатка, будто и не было его никогда.  Смотрит  король:
где он? Наяву  или  в  другом  сновиденье?  Вроде  бы  наяву,  но  как  же
удостовериться? Впрочем, может быть, сон о дяде перестал ему сниться и все
тревоги напрасны? Но опять же: как об этом узнать? Иного способа нет,  как
только обшаривать и без  устали  перетряхивать  снами-шпионами,  выдающими
себя за мятежников, все закоулки своей державной особы, все царство своего
естества, и никогда уже не обретет король-дух покоя, вечно  будет  грозить
ему заговор, снящийся где-то там, в отдаленнейшем уголке его  колоссальной
персоны!  Так  за  дело  же!  Воплотим  поскорее  в  явь   благонамеренные
сновиденья,  пригрезим  себе  верноподданнические  адреса  и   многолюдные
депутации, сияющие ореолом благонадежности,  обрушимся  снами  на  все  до
единой  персональные  наши  ложбинки,  закутки,  разветвления  так,  чтобы
никакой подвох, никакой дядя не мог бы укрыться в них ни на миг! И вправду
- послышалось милое сердцу шуршанье знамен, дяди и след простыл, родных не
видать, кругом одна только верность - кланяется  и  благодарит  неустанно;
звенят обтачиваемые  на  станке  золотые  медали,  искры  вылетают  из-под
резцов, которыми скульпторы памятники  ему  высекают.  Возвеселилась  душа
монаршья при виде штандартов с гербами, и ковриков, из окон вывешенных,  и
орудий, готовых к салюту, а трубачи уже медные трубы к губам подносят.  Но
когда присмотрелся он повнимательней к этой картине, заметил:  что-то  там
вроде не так. Памятники - конечно,  но  как  будто  не  очень  похожие;  в
перекошенных лицах, в косом взоре статуй  есть  что-то  от  дяди.  Знамена
шуршат - правда; только вшита в них ленточка, маленькая, неотчетливая, как
будто бы черная, а если  не  черная,  так  грязная,  во  всяком  случае  -
грязноватая. Это еще что? Не намеки ли?!
   Боже праведный! Да ведь коврики - вытертые, с проплешинами, а дядя - он
был плешив... Не может этого быть! "Долой! Назад! Проснуться! Очнуться!" -
подумал король. "Трубить  побудку,  и  вон  из  этого  сна!"  -  хотел  он
закричать, но, когда все исчезло, легче ему не стало. Впал он из сна в сон
- новый, снящийся предыдущему, а тот еще более  раннему  пригрезился,  так
что этот, теперешний, был уже будто третьей степени; уже  совершенно  явно
все оборачивалось тут  изменой,  пахло  отступничеством;  знамена,  словно
перчатки, из королевских на изнанку черную выворачивались, ордена  были  с
резьбой, словно шеи обезглавленные, а из сверкающих золотом труб не музыка
боевая звучала, но дядин смех громыхал ему  на  погибель.  Взревел  король
гласом иерихонским, кликнул войско - пусть хоть пиками  колют,  только  бы
разбудили! Ущипните! - требовал он громогласно. И снова: Яви мне!!! Яви!!!
- впустую; и  опять  из  цареубийственного,  крамольного  сна  пытался  он
пробиться в коронный, но расплодилось в нем снов что  собак,  шныряли  они
повсюду, как крысы, ширился всюду кошмар, как чума, разносилось по  городу
- тишком, полушепотом, втихомолку,  украдкой  -  неведомо  что,  но  такое
ужасное, что не приведи господь! Стоэтажным электронным  громадам  снились
шурупики, трупики, медяшки-смертяшки, и  в  каждой  личностной  подстанции
короля гнездилась шайка родных, и в каждом  его  усилителе  хихикал  дядя;
задрожали этажи-миражи, сами собой перепуганные, и выроилось  из  них  сто
тысяч  родни,  самозваных  претендентов  на   трон,   инфантов-подкидышей,
двоедушных, узурпаторов косоглазых, и хотя никто из них  толком  не  знал,
снящийся он или снящий, и кто кому снится, и зачем, и что из этого выйдет,
но все как один ринулись они на Мурдаса, а на уме у них плаха, топор, весь
разговор, воскресить, казнить опять, раз, два, три, четыре,  пять,  хочешь
смейся, хочешь плачь, снимет голову палач, и потому лишь  ничего  пока  не
предпринимали, что не могли условиться,  с  чего  им  начать.  Так  вот  и
низвергался  лавиной  рой  мыслей   монарших,   пока   не   сверкнула   от
перенапряжения вспышка. Не снящееся, а настоящее пламя  поглотило  золотые
отблески в окнах королевской особы, и распался король Мурдас на сто  тысяч
снов, которые ничто уже, кроме пожара, не связывало, и полыхал долго...



    Станислав Лем.
    Цезарий Стшибиш "Некробии"

   -----------------------------------------------------------------------
   Stanislaw Lem. Cezary Strzybisz. Nekrobie (1973).
   Пер. с польск. - К.Душенко.
   "Собрание сочинений", т.10. М., "Текст", 1995.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 11 April 2001
   -----------------------------------------------------------------------


   ПРЕДИСЛОВИЕ СТАНИСЛАВА ЭСТЕЛЯ

   Несколько лет назад художники ухватились за смерть,  как  за  спасение.
Вооружившись анатомическими и  гистологическими  атласами,  они  принялись
выпускать кишки обнаженной  натуре  и  рыться  в  печенках,  вываливая  на
полотна замордованное уродство наших жалких потрохов,  в  обыденной  жизни
столь  разумно  прикрытых  кожей.  И  что  же?  Концерты,  с  которыми  по
вернисажам  прогастролировало  гниение  всех  цветов  радуги,   не   стали
сенсацией. Это было бы  чем-то  разнузданным,  если  бы  хоть  кого-нибудь
покоробило, и чем-то кошмарным, если бы хоть кто-нибудь задрожал, - и  что
же? Не возмутились даже старые тетушки. Мидас превращал в золото все, чего
ни касался, а нынешнее искусство, отмеченное  проклятием  противоположного
знака, одним прикосновением кисти лишает серьезности всякий  предмет.  Как
утопающий, оно хватается буквально за все - и вместе со схваченным идет ко
дну на глазах у спокойно скучающих зрителей.
   За все? Стало быть, и за смерть? Почему не  задело  нас  ее  вывернутое
наизнанку  величие?  Разве  эти  увеличенные  иллюстрации  из  пособий  по
судебной медицине, густо  замалеванные  кроваво-красным,  не  должны  были
заставить нас хоть на минуту задуматься - своей чудовищностью?
   Но они были слишком натужны... и потому бессильны! Сам замысел напугать
взрослых оказался ребяческим, вот ничего и не получалось  всерьез!  Вместо
memento mori нам предъявили старательно взлохмаченные трупы - тайна могил,
раскопанных чересчур нарочито, обернулась  склизкой  клоакой.  Не  тронула
никого эта смерть - слишком она была напоказ! Бедняги-художники,  которые,
забросив  натуру,  начали  эскалацию  Гран-гиньоля  [здесь:  театр  ужасов
(фр.)], сами оставили себя в дураках.
   Но после такого конфуза, такого фиаско смерти - что, собственно, нового
сделал Стшибиш, чтобы вернуть смерти ее значительность? И  что  такое  его
"Некробии"? Ведь это не живопись - Стшибиш не пишет красками и, кажется, в
жизни не держал кисти в руках. Это не графика, потому что он не рисует; не
занимается он резьбой по металлу или по дереву и не ваяет - он всего  лишь
фотограф. Правда, особенный: он использует рентген вместо света.
   Он  -  анатом;  своим  глазом,  продолженным   рыльцами   рентгеновских
аппаратов, он прошивает тела навылет. Но обычные  черно-белые  медицинские
снимки, конечно, оставили  бы  нас  равнодушными.  Вот  почему  он  оживил
обнаженную  до  костей  натуру.  Вот  почему  его  скелеты  ступают  таким
энергичным шагом - в регланах, словно в одеянии смертников,  с  призраками
портфелей в руках. Снимки достаточно ехидные и диковинные - верно,  но  не
более того; однако этими моментальными фото он лишь примеривался, пробовал
- как бы на ощупь. Шум  поднялся,  только  когда  он  отважился  на  нечто
ужасное (хотя ничего ужасного уже  не  должно  было  быть):  он  просветил
навылет - и показал нам таким - секс.
   Это собрание работ Стшибиша  открывают  его  "Порнограммы"  -  поистине
комические, только комизм  их  довольно  жесток.  Свинцовые  бленды  своих
объективов Стшибиш нацелил на самый назойливый, разнузданный,  обнаглевший
- групповой секс. Писали, что,  дескать,  он  хотел  осмеять  порнографию,
разобрав  ее  буквально  по   косточкам,   и   достиг   своего:   невинная
перепутанность  этих  костей,  друг  в  друга  вцепившихся,  сложенных   в
геометрические загадки,  на  глазах  у  зрителя  внезапно  -  и  грозно  -
превращается в современный Totentanz  [пляска  смерти  (нем.)],  в  нерест
подпрыгивающих скелетов. Писали, что он решил оконфузить, вышутить секс  -
и что это ему удалось.
   Так ли? Да, несомненно...  но  в  "Некробиях"  можно  увидеть  и  нечто
большее. Карикатуру? Не только - в "Порнограммах"  есть  какая-то  скрытая
серьезность. Пожалуй, прежде всего потому, что Стшибиш "говорит правду"  -
и  притом  одну  только   правду,   а   ведь   правда,   не   подвергнутая
"художественной деформации", считается ныне чем-то простоватым; но тут  он
не более чем свидетель,  то  есть  пронизывающий,  но  не  переиначивающий
взгляд. Укрыться от этого свидетельства  негде,  его  не  отвергнешь,  как
выдумку, трюк, условность, игру  понарошку,  потому  что  правота  на  его
стороне. Карикатура? Язвительность? Но ведь эти  скелеты,  их  абстрактный
рисунок - почти красивы. Стшибиш действовал со знанием  дела:  не  столько
оголил то, что есть, содрав с костей телесную оболочку, сколько  освободил
их  -  честно  ища  их  собственный,  _нам_  уже  не  адресованный  смысл.
Выстраивая их собственную геометрию, он дал им суверенность.
   Эти скелеты живут,  хотелось  бы  сказать,  по-своему.  Он  даровал  им
свободу посредством испарения тел, то есть посредством смерти, а между тем
тела играют в "Некробиях" важную роль, хотя замечается это не  сразу.  Тут
не место вдаваться в  детали  рентгеновской  техники,  но  несколько  слов
пояснения необходимы. Если бы Стшибиш использовал жесткое Х-излучение,  на
его снимках мы бы увидели одни только кости - в  виде  резко  прочерченных
полос или прутьев,  расчлененных,  словно  разрезами,  чернотой  суставных
щелей. Слишком чистой, слишком препарированной была бы эта остеологическая
абстракция. Но Стшибиш поступает иначе, и человеческие тела,  просвеченные
_мягким_ излучением, проступают у него молочной, клубящейся дымкой  -  как
намек, как аллюзия; этим достигается нужный эффект. Видимость и реальность
меняются местами. Средневековый, гольбейновский Totentanz,  продолжающийся
в  нас  втихомолку,  недвижный,  все  тот  же,  не  затронутый   суматохой
блистающей цивилизации, сращение смерти с  жизнью  -  вот  что  схватывает
Стшибиш, как будто не догадываясь о том, как будто случайно. Мы узнаем тот
же веселый задор, ту  же  молодцеватость,  жизнерадостность  и  фривольное
исступление, которыми наделил свои  скелеты  Гольбейн;  но  только  аккорд
значений, который берет  современный  художник,  шире,  потому  что  самую
_современную_ технику он нацелил на самую _древнюю_  задачу  человеческого
рода; именно так выглядит смерть посреди жизни, именно такова просвеченная
до самых  костей  механика  размножения  рода,  которой  лишь  ассистируют
бледные призраки тел.
   Нам скажут: хорошо, допустим, и такую можно  тут  найти  философию;  но
ведь Стшибиш  намеренно  пошел  до  конца:  копулирующих  сделал  трупами,
уцепился за _модную_ тему, эффектно и ради эффекта, - не дешевка  ли  это?
Нет ли в "Порнограммах" ловкости рук? А то и просто  мошенничества?  Таких
суждений тоже хватает. Мне не хотелось бы выкатывать  против  них  гаубицы
тяжелой риторики. Я предпочел бы  внимательнее  присмотреться  к  двадцать
второй порнограмме, названной "Триолисты".
   Это  непристойная  сцена,  но  ее  непристойность  особого  рода.  Если
положить рядом обычный снимок тех же самых людей - продукцию  коммерческой
порнографии, ее невинность на фоне рентгенограммы обнаружится сразу.
   Ведь порнография непристойна не сама по себе: она  возбуждает  лишь  до
тех пор, пока в зрителе продолжается борьба вожделения с ангелом культуры.
Но когда этого ангела черти уносят, когда, по причине всеобщей терпимости,
обнажается слабость полового запрета - и  его  совершенная  беззащитность,
когда запреты выбрасываются на свалку - до  чего  же  быстро  обнаруживает
тогда порнография свою невинность, то есть напрасность, ведь она -  ложное
обещание телесного рая, залог того, чему никогда не сбыться. Это запретный
плод, и соблазна в нем столько же, сколько силы в запрете.
   Ибо что мы наблюдаем? Взгляд, охладевший от  привычки,  видит  голышей,
которые не жалеют сил, лезут из кожи вон, чтобы выполнить  поставленную  в
фотоателье задачу, - до чего  же  убогое  зрелище!  Не  столько  смущение,
сколько чувство  оскорбленной  человеческой  солидарности  пробуждается  в
смотрящем, ведь  эти  голыши  так  усердно  друг  по  дружке  елозят,  что
уподобляются детям, которым непременно  хочется  сделать  что-то  ужасное,
такое, чтобы у взрослых зрачки побелели, но на самом-то деле они не могут,
просто не в состоянии... и их изобретательность, раззадоренная уже  только
злостью на собственное  бессилие,  устремляется  -  нет,  не  ко  Греху  и
Падению, но всего лишь к дурашливо-жалкой мерзости. Вот отчего в  натужных
стараниях  этих  крупных  голых   млекопитающих   проглядывает   банальная
инфантильность; это не ад и не рай, но какая-то тепловатая сфера  -  сфера
скуки и тяжелой, скверно оплачиваемой, напрасной работы...
   Но секс Стшибиша хищен, потому что чудовищен и  смешон,  как  те  толпы
проклятых, что низвергаются в преисподнюю на картинах старых голландцев  и
итальянцев; впрочем, на грешников, кувырком летящих на Страшный  суд,  мы,
упразднившие тот свет, можем смотреть  отстранение,  -  но  что  мы  можем
противопоставить рентгенограмме? Трагически смешны скелеты,  сошедшиеся  в
клинче, в  котором  тела  служат  непреодолимой  преградой.  Кости?  Но  в
неуклюжем, исступленном объятье мы видим как раз людей, и это зрелище было
бы только жалким, если б не его кошмарный комизм. Откуда он? Да из нас  же
- ибо мы узнаем в нем  правду.  Вместе  с  телесностью  исчезает  и  смысл
объятий, оттого они так  бесплодны,  абстрактны  и  до  ужаса  _деловиты_,
пылают так леденяще и бело, так безнадежны!
   А еще есть их святость, или насмешка над  нею,  или  намек  на  нее,  -
святость,  не  приделанная  задним  числом,  какими-то   ухищрениями,   но
несомненная, ибо гало окружает тут каждую голову:  это  волосы  вздымаются
нимбом, бледным и круглым, как на иконе.
   Впрочем, я знаю, как трудно распутать и назвать по имени  все  то,  что
создает целостность зрительского впечатления. Для одних это  в  буквальном
смысле Holbein redivivus [воскресший Гольбейн (лат.)]: и впрямь,  необычен
возврат -  через  электромагнитное  излучение  -  к  скелетам,  словно  мы
возвращаемся в средневековье,  укрытое  в  наших  телах.  Других  шокируют
призрачные тела, которые, словно бессильные духи,  вынужденно  ассистируют
нелегкой акробатике пола, превращенного в невидимку. Кто-то  еще  уподобил
скелеты инструментам, которые вынули из  футляра,  чтобы  исполнить  обряд
посвящения в какую-то тайну, - говорили даже о "математике", о "геометрии"
мертвого секса.
   Все это  возможно;  но  отвлеченные  толкования  не  объясняют  грусть,
которую  пробуждает  в  нас  искусство  Стшибиша.  Символика,  взраставшая
столетиями  и  унаследованная  от  столетий,  хотя  и  влачила   потаенное
существование - потому что мы от нее отреклись, - не погибла,  как  видим.
Эту символику мы переделали в сигнализацию (черепа с  костями  на  столбах
высокого напряжения, на бутылях с ядом в аптеках) и  в  наглядные  пособия
(скелеты в учебных аудиториях, скрепленные блестящей проволокой).  Словом,
мы обрекли ее на Исход, изгнали  из  жизни,  но  окончательно  от  нее  не
избавились. А так как мы не способны осязательную материальность  скелета,
этого подобия сучьев и  балок,  отделить  от  идеи  скелета  как  метафоры
судьбы, то есть символа, - наш ум приходит в непонятное замешательство, от
которого он спасается смехом. И все же  мы  понимаем,  что  веселость  эта
отчасти вынужденная:  мы  заслоняемся  ею,  чтобы  не  поддаться  Стшибишу
целиком.
   Эротика, как безысходная напрасность стремлений, и секс, как упражнение
в проективной геометрии,  -  вот  два  противостоящих  друг  другу  полюса
"Порнограмм". Впрочем, я не согласен с теми, для кого  искусство  Стшибиша
начинается и кончается "порнограммами". Если  бы  мне  предложили  выбрать
акт, который я  оцениваю  особенно  высоко,  я  без  колебаний  выбрал  бы
"Беременную" (стр.128). Будущая мать с замкнутым в ее лоне ребенком - этот
скелет в скелете в достаточной мере жесток и абсолютно не лжив. В большое,
крупное  тело,  белыми  крыльями  раскинувшее   тазовую   кость   (рентген
улавливает  предназначение  пола  отчетливее,  чем   обычное   изображение
обнаженной натуры), на фоне этих крыльев, уже раздвинутых для родов,  -  с
повернутой головой, мглистый,  потому  что  еще  не  доконченный,  втиснут
детский скелетик. Как неуклюже это  звучит,  -  и  какое  достойное  целое
образуют светотени  рентгенограммы!  Беременная  в  расцвете  лет  -  и  в
расцвете смерти; плод, еще не рожденный и уже умирающий - потому  что  уже
зачатый. Спокойный вызов и жизнеутверждающая решимость  ощущаются  в  этой
тайно подсмотренной нами картине.
   Что ожидает нас через год? О "Некробиях" забудут  и  думать;  воцарятся
новые техники и новые моды (бедный Стшибиш - после успеха сколько  у  него
нашлось  подражателей!).  Разве  не  так?  Да,  конечно;  тут  ничего   не
поделаешь. Но как ни оглушителен калейдоскоп перемен,  обрекающий  нас  на
неустанные отречения и расставания,  -  сегодня  мы  щедро  вознаграждены.
Стшибиш не стал вторгаться в глубь материи, в ткань мхов или папоротников,
не  увлекся  экзотикой  бесцельных   шедевров   Природы,   не   вдался   в
расследования, манией которых наука заразила искусство, но  подвел  нас  к
самому краю наших тел, ни на йоту не переиначенных, не преувеличенных,  не
измененных - подлинных! - и тем самым перебросил мосты из современности  в
прошлое, воскресил утраченную искусством серьезность; и не его  вина,  что
воскресение это дольше двух-трех мгновений длиться не может.



    Станислав Лем.
    "Не буду прислуживать"

   -----------------------------------------------------------------------
   Stanislaw Lem. "Non serviam" (1971). Пер. с польск. - К.Душенко.
   "Собрание сочинений", т.10. М., "Текст", 1995.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 11 April 2001
   -----------------------------------------------------------------------

   Arthur Dobb "NON SERVIAM" (Pergamon Press)


   Книга профессора Добба посвящена персонетике, которую  финский  философ
Эйно Каикки назвал немилосерднейшей из наук,  созданных  человеком.  Добб,
один из наиболее выдающихся персонетиков  современности,  думает  так  же.
Нельзя,  заявляет   он,   не   прийти   к   заключению   об   аморальности
персонетических  экспериментов;  речь,  однако,  идет  об   исследованиях,
которые, хотя и вступают в противоречие с этикой, жизненно необходимы  для
нас.  Исследователю   подчас   приходится   быть   беспощадным,   подавляя
естественные побуждения, и миф - если  он  еще  уцелел  -  о  младенческой
невинности ученого-регистратора терпит крушение именно здесь.  Мы  поведем
разговор   о   дисциплине,   которую   несколько   высокопарно    называют
экспериментальной теогонией. И вот что заставляет  рецензента  задуматься:
когда пресса впервые подняла  шумиху  вокруг  персонетики  (это  случилось
девять лет назад), читатели пережили настоящее  потрясение;  а  ведь  нас,
казалось бы,  ничем  уже  нельзя  удивить.  Столетья  гремело  эхо  деяний
Колумба, но покорение Луны общественное сознание переварило чуть ли не  за
неделю,  как  нечто  почти  банальное.  И  все-таки  рождение  персонетики
оказалось  для  публики   шоком.   В   названии   дисциплины   слиты   два
заимствованных  из  латыни  слова:  "персона"  (личность)   и   "генетика"
(создание, сотворение). Персонетика представляет собой позднее ответвление
кибернетики  и  психоники  восьмидесятых  годов  на  базе  интеллектронной
техники. О персонетике слышал сегодня каждый; случайный прохожий  ответит,
что это - искусственное разведение разумных существ.  Ответ  не  то  чтобы
неверный,  но  не  затрагивающий  существа  дела.  В  настоящее  время  мы
располагаем почти сотней персонетических  программ.  Девять  лет  назад  в
компьютерах  уже   возникали   личности-схемы   -   примитивные   зародыши
"линейного"  типа;  впрочем,  тогдашнее  поколение  цифровых  машин,  ныне
имеющее лишь музейную ценность,  еще  не  позволяло  по-настоящему  начать
сотворение персоноидов.
   Персонетику как теоретическую возможность  предчувствовал  уже  Норберт
Винер, о чем свидетельствуют некоторые места его последней работы  "Творец
и робот". Правда, об этой  возможности  Винер  упоминал  в  своем  обычном
полушутливом тоне, за которым, однако,  угадывались  перспективы  довольно
мрачные. Но даже Винер не мог предвидеть, как обернется дело лет  двадцать
спустя. "Самое худшее случилось, - сказал сэр  Дональд  Акер,  -  когда  в
Массачусетском технологическом институте соединили входы с выходами".
   Сейчас персоноидный "мир" для будущих его "обитателей" можно создать за
два часа. Именно столько времени требуется, чтобы внести в машину одну  из
полных программ типа ВААЛ-66, КРЕАН-IV или ЯХВЕ-09. Добб  излагает  раннюю
историю персонетики довольно бегло, отсылая читателя  к  источникам,  и  в
качестве убежденного практика-экспериментатора рассказывает прежде всего о
том,  как  работает  он  сам,  -  обстоятельство  довольно   существенное,
поскольку между английской  школой  (именно  ее  и  представляет  Добб)  и
американской группой из МТИ существуют довольно значительные  различия  по
части  методики  и  целей  экспериментальных  исследований.  Добб   рисует
процедуру "шестидневки творения, ужатой до 120 минут"  следующим  образом.
Сначала в машинную память вводят минимальный набор данных, то есть -  если
прибегнуть к языку, понятному непосвященным, - заряжают ее "математическим
материалом", который становится зародышем  жизненного  универсума  будущих
персоноидов. Существа, которые явятся в  этот  машинный  и  цифровой  мир,
которые будут существовать в нем и только в нем, мы уже умеем  помещать  в
окружение с бесконечностными характеристиками. Они не ощутят себя узниками
в физическом смысле: у этого окружения не будет с их точки зрения  никаких
границ. Из всех его измерений лишь одно весьма близко к тому, что  знакомо
и  нам;  это  -  ход  (протекание)  времени.  Но  персоноидное  время   не
тождественно  нашему:  скорость  его  протекания   свободно   регулируется
экспериментатором. Обычно она максимальна на вступительной стадии  (стадия
"пуска миротворения"); наши минуты здесь  соответствуют  целым  зонам,  во
время которых сменяют друг  друга  фазы  преобразования  и  кристаллизации
искусственного    космоса.    Персоноидный     Космос     -     совершенно
беспространственный; различные его измерения носят  чисто  математический,
то  есть  с  объективной  точки  зрения  как  бы  "вымышленный"  характер.
Измерения эти суть следствие аксиоматических решений  программиста,  и  от
него зависит, сколько их будет. Если, например, он выберет десятимерность,
то получится мир с совершенно иной структурой, чем мир всего лишь с шестью
измерениями; следует, пожалуй, подчеркнуть  еще  раз,  что  они  не  имеют
ничего общего с измерениями физического пространства, а представляют собой
абстрактные,  логически  правомерные   конструкты,   которыми   пользуется
математическая системная демиургия.
   Этот недоступный для нематематика пункт Добб  старается  объяснить  при
помощи элементарных фактов, известных из школьных учебников. Как известно,
можно сконструировать геометрически правильную фигуру с тремя  измерениями
- хотя бы куб, имеющий соответствие в  реальной  действительности  в  виде
игральной кости; и точно так же можно построить  геометрические  фигуры  с
четырьмя, пятью и любым иным количеством измерений  (четырехмерная  фигура
называется тессерактом). Они уже не имеют  реальных  соответствий,  в  чем
легко убедиться:  из-за  отсутствия  физического  измерения  номер  четыре
нельзя построить реальную костяшку с четырьмя измерениями. Так  вот,  _это
различие_ (между физически реализуемым и возможным  только  математически)
_для персоноидов_ не существует  вообще,  поскольку  их  мир  имеет  чисто
математическую "фактуру". Он сконструирован  из  математических  элементов
(воплощенных, разумеется, в  обычных,  чисто  физических  объектах:  реле,
транзисторах, контурах - короче, во всей огромной сети цифровой машины).
   Как известно, согласно современной физике пространство  не  есть  нечто
самостоятельное по отношению к  объектам  и  массам,  находящимся  в  нем.
Существование пространства обусловлено этими телами; там, где их нет,  где
"ничего нет" (в материальном смысле), исчезает и пространство,  съеживаясь
до нуля. А в персоноидном мире  роль  материальных  тел,  которые  как  бы
"раздуваются", создавая  тем  самым  пространство,  играют  математические
системы, специально для этого созданные. Из всех математик, которые  можно
было  бы  создать  -  аксиоматическим  методом,  -  программист,   задумав
определенный эксперимент, выбирает  определенную  группу,  которая  станет
"бытийной опорой", "онтологическим фундаментом" творимого Универсума. Тут,
по мнению Добба, налицо поразительное сходство с человеческим  миром.  Наш
мир "выбрал" определенные формы и  определенные  типы  геометрии,  которые
соответствуют  ему  наилучшим,   то   есть   наиболее   простым,   образом
(трехмерность, чтобы вернуться к тому, с чего мы начали). Тем не менее  мы
можем представить себе "иные миры", с иными свойствами -  геометрическими,
и не только. Точно так же и персоноиды: разновидность математики,  которую
персонетик предназначил им для "жилья", для них то же самое, что  для  нас
"реальный базовый мир", в котором мы живем и не можем не жить. И,  подобно
нам, они в состоянии  "вообразить"  себе  миры  с  иными  фундаментальными
свойствами.
   Добб ведет изложение методом последовательных приближений и возвращения
к сказанному; то, что мы набросали выше и что примерно соответствует  двум
первым главам его книги, в дальнейшем усложняется  и  тем  самым  частично
отменяется. Неверно было бы думать, объясняет автор, что персоноиды  будто
бы сразу попадают в какой-то готовый, неподвижный,  намертво  замороженный
мир в его окончательном, завершенном виде. То, каким окажется этот  мир  в
ходе своей  "конкретизации",  зависит  от  них  самих,  и  притом  во  все
возрастающей  степени,  по  мере  того  как  возрастает   их   собственная
активность,  "исследовательское  любопытство".  Но  сравнение   универсума
персоноидов  с  миром,  который  лишь   постольку   существует   в   своих
проявлениях, поскольку воспринимается населяющими его  существами,  _тоже_
не дает верного представления о  существе  дела.  Это  сравнение,  которое
можно встретить в работах Сейнтера и Хьюза, Добб считает  "идеалистической
аберрацией",  данью,  которую  персонетика  заплатила   столь   неожиданно
воскресшему учению епископа  Беркли.  Сейнтер  утверждал,  что  персоноиды
познают свой мир как то берклиевское  существо,  которое  не  в  состоянии
отличить "esse" от "percipi"  ["быть"  (от)  "ощущать"  (лат.)],  то  есть
никогда не обнаружит различия между наблюдаемым и тем, чем оно  вызывается
- объективно и независимо от наблюдающего.
   Добб критикует такую интерпретацию тем более страстно, что  мы,  будучи
творцами их мира,  прекрасно  знаем,  что  наблюдаемое  ими  действительно
существует (внутри компьютера) независимо от персоноидов - хотя,  конечно,
лишь так, как могут существовать математические объекты. Но и это  еще  не
конечная  стадия  объяснений.  Зародыши  персоноидов  возникают  благодаря
программе, растут со скоростью, заданной экспериментатором,  то  есть  так
быстро, как только допускает современная техника  переработки  информации,
оперирующая световыми скоростями. Математика, которой предназначено  стать
"жизненным обиталищем" персоноидов, ожидает их не совершенно  готовой,  но
словно бы "свернутой", "недосказанной",  "приостановленной",  "латентной",
как  совокупность  неких  возможностей,  неких   путей,   содержащихся   в
запрограммированных определенным образом блоках цифровой  машины.  Но  эти
блоки, или генераторы, "сами из себя" ничего не  создают;  конкретный  тип
активности персоноида служит для них пусковым  механизмом,  высвобождающим
творческую активность, которая постепенно возрастает  и  конкретизируется;
другими  словами,   мир,   в   котором   эти   существа   обитают,   будет
"доопределяться" в соответствии с их поведением.  Добб  пытается  пояснить
сказанное  при  помощи  следующей  аналогии:  человек   может   по-разному
интерпретировать реальный  мир.  Если  он  особенно  интенсивно  исследует
определенные свойства этого мира, то добытые им знания по-особому  осветят
и другие области бытия, не учтенные в приоритетном исследовании; например,
если  сначала  он  будет  усердно  заниматься  _механикой_,  то   у   него
сформируется  _механицистская_  картина  мира,  он  увидит  Вселенную  как
гигантские идеальные часы, безостановочный ход которых ведет от прошлого к
жестко  детерминированному  будущему.   Эта   картина   не   есть   точное
соответствие реальности, тем не менее ею _можно_ пользоваться  исторически
долгое время  и  даже  добиваться  немалых  практических  достижений  -  в
строительстве машин, орудий и т.д. Подобным же образом персоноиды  -  если
"настроятся", по собственному выбору  и  желанию,  на  определенный  _тип_
отношений, если отдадут ему предпочтение и лишь в  нем  будут  усматривать
"сущность" своей вселенной - вступят на путь таких  действий  и  открытий,
которые  не  будут  ни  фиктивными,  ни   бесплодными.   Благодаря   такой
"самонастройке" они извлекут из своего окружения как раз то, что наилучшим
образом ей соответствует. Именно это они заметят раньше всего, именно этим
раньше всего  овладеют.  Ибо  мир,  который  их  окружает,  лишь  частично
детерминирован, предзадан исследователем-творцом; у  персоноидов  остается
определенная - вовсе  немалая  -  степень  свободы  поведения,  как  чисто
мысленного (в сфере того, что они думают о своем мире и как его понимают),
так и  "реального"  (в  сфере  "действий",  которые,  правда,  реальны  не
буквально, не в нашем смысле, однако существуют  не  только  в  мышлении).
Впрочем, это едва ли не самое трудное место книги, и  Доббу,  пожалуй,  не
удалось полностью объяснить то особое  качество  экзистенции  персоноидов,
которое  можно  выразить  лишь  на   математическом   языке   программ   и
демиургических поправок. Так что мы должны - отчасти на  веру  -  принять,
что активность персоноидов ни абсолютно свободна (как и пространство наших
поступков, которое ограничивают физические законы природы),  ни  абсолютно
детерминирована (как и мы не являемся вагонами, которые движутся по жестко
закрепленным путям). Персоноид подобен  человеку  в  том,  что  "вторичные
качества" - цвета, мелодичные  звуки,  красота  вещей  -  появляются  лишь
тогда, когда уже есть слышащие уши и видящие глаза; но ведь  те  свойства,
которые делают возможным смотрение  и  слушание,  существовали  и  раньше.
Персоноиды,  наблюдая  свое  окружение,  "от  себя"   привносят   в   него
субъективно   переживаемые   свойства,   которые   применительно   к   нам
соответствуют красотам созерцаемого пейзажа, с той  только  разницей,  что
персоноидам даны чисто математические пейзажи. О том, "как они их  видят",
мы никоим образом не можем судить, во всяком  случае,  если  речь  идет  о
"субъективном качестве их восприятия":  чтобы  понять,  как  они  ощущают,
пришлось бы сбросить человеческую кожу и  самому  стать  персоноидом.  Тем
более что персоноиды не имеют ни глаз, ни ушей, а значит, ничего не  видят
и не слышат в нашем понимании, и в их вселенной нет ни света, ни  темноты,
ни пространственной близи, ни дали, ни  верха,  ни  низа.  Зато  там  есть
измерения,  для  нас  совершенно  непредставимые,  а  для  них  первичные,
элементарные; они наблюдают, к примеру - в качестве аналогов  чувственного
человеческого   восприятия,   -   определенные   изменения   электрических
потенциалов. Но воспринимают не так, как, скажем,  удары  тока,  а  скорее
так, как человек  воспринимает  простейшее  оптическое,  акустическое  или
какое-нибудь иное явление - красное пятно, звук, прикосновение чего-нибудь
твердого или мягкого. Здесь, подчеркивает Добб, можно  изъясняться  одними
лишь аналогиями, уподоблениями; утверждать, будто персоноиды  "увечны"  по
сравнению с нами, раз они не видят и не слышат, как  мы,  было  бы  полным
абсурдом: с тем же правом можно было бы заявить, что это  мы  обделены  по
сравнению с  ними,  поскольку  лишены  непосредственного  восприятия  мира
математических феноменов - ведь  мы  познаем  его  лишь  интеллектуальным,
умственным, дедуктивным путем,  соприкасаемся  с  ним  только  посредством
умозаключений,  "переживаем"  математику  только  благодаря   абстрактному
мышлению. А они в ней живут, это их воздух, земля,  облака,  вода  и  даже
хлеб, даже пища, поскольку в определенном смысле они ею "кормятся".  Итак,
персоноиды являются узниками, герметически замкнутыми в машине,  только  с
нашей точки зрения; они не способны пробиться к нам, в человеческий мир, а
мы, как бы в силу зеркальной симметрии, не способны проникнуть  внутрь  их
мира,  существовать  в  нем  и  переживать  его   непосредственно.   Итак,
математика в некоторых своих  воплощениях  стала  жизненным  пространством
разума, одухотворившегося до полной бесплотности, стала нишей и  колыбелью
его бытия.
   Персоноиды  во  многих  отношениях  походят  на   человека.   Помыслить
определенное противоречие ("а"  и  одновременно  "не  а")  они  могут,  но
осуществить его не в состоянии - как  и  мы.  Этого  не  допускает  физика
нашего и логика их мира. Ибо в их мире  логика  служит  такой  же  рамкой,
организующей действительность, как  физика  -  в  нашем  мире!  Во  всяком
случае, подчеркивает Добб, не может быть речи о том,  чтобы  мы  могли  до
конца, интроспективно понять, что "чувствуют" и  "переживают"  персоноиды,
активно  действующие  в  своем  бесконечном  Универсуме.  Его   абсолютная
беспространственность не имеет ничего общего  с  заточением  -  это  чушь,
выдуманная журналистами; напротив, беспространственность служит  гарантией
их свободы, поскольку математика, которую по-паучьи ткут из  своего  нутра
побужденные к активности компьютерные генераторы, представляет  собой  как
бы становящееся пространство для любой деятельности -  для  строительства,
исследований,  героических  экспедиций,  вылазок  в  неизвестное,   смелых
догадок. Словом, мы не обделили персоноидов, дав  им  во  владение  именно
такую, а не иную вселенную. Не в этом  следует  усматривать  жестокость  и
аморальность персонетики.
   В седьмой главе "Non serviam" Добб знакомит нас с обитателями цифрового
универсума. Персоноиды располагают  как  артикулированным  языком,  так  и
артикулированной мыслью, а кроме того, наделены эмоциями. Все они обладают
индивидуальностью,  причем  индивидуальные  особенности   персоноидов   не
запрограммированы заранее их творцом-человеком, а обусловлены  необычайной
сложностью их внутреннего  строения.  Персоноиды  могут  быть  чрезвычайно
похожими друг на друга, но одинаковыми - никогда. При своем  появлении  на
свет они получают так  называемое  "ядро"  ("персональный  нуклеус").  Уже
тогда они обладают даром речи и мышления, но в зачаточном  состоянии.  Они
располагают словарем, хотя и крайне бедным, и способны  строить  фразы  по
правилам заранее заданной грамматики. По-видимому, в будущем  можно  будет
не задавать заранее даже этих детерминант и просто ждать, пока  они  сами,
как первобытная человеческая  группа  в  процессе  социализации,  создадут
язык.  Но  это  направление  развития  персонетики  наталкивается  на  два
кардинальных препятствия. Во-первых, время ожидания  оказалось  бы  крайне
велико. Сейчас оно оценивается в 12 лет,  и  это  при  максимальном  темпе
внутрикомпьютерных  преображений  (говоря  образно  и  очень  грубо,  году
человеческой жизни соответствовала бы при этом секунда машинного времени).
Во-вторых, и это решающее соображение, язык, создавшийся стихийно  в  ходе
групповой эволюции персоноидов, был бы непонятен  для  нас;  его  изучение
напоминало бы разгадывание таинственного шифра, осложненное вдобавок  тем,
что шифры, которые мы обычно разгадываем, создали все же люди  для  других
людей,  в  мире,  общем  для  шифровальщиков  и  дешифровальщиков.  А  мир
персоноидов  качественно  отличен  от  нашего,  и  потому  язык,  наиболее
подходящий для него, должен резко отличаться от любого этнического  языка.
Так что творение "ex nihilo" [из ничего (лат.)] остается проектом и мечтой
персонетиков. По мере "взросления" персоноиды сталкиваются с древнейшей  и
самой важной для них загадкой - загадкой собственного происхождения. Перед
ними встают вопросы, известные нам из истории человека, его верований, его
философских исканий и мифотворчества. Откуда мы взялись? Почему мы  такие,
какие есть? Почему наблюдаемый  нами  мир  обладает  такими,  а  не  иными
свойствами? Что сами мы значим для мира? Что мир значит для нас? И цепочка
этих вопросов неизбежно ведет к коренным вопросам  онтологии,  из  которых
центральный - вопрос о том, возникло бытие "само из себя" или в результате
какого-то акта творения; другими словами, не стоит ли  за  ним  обладающий
волей и разумом,  сознательно  действующий  Творец.  Вот  где  ярче  всего
обнаруживается жестокость и аморальность персонетики.
   Но прежде чем рассказать нам - во второй части книги - об усилиях (или,
если угодно, муках) разума, терзаемого такими  вопросами,  Добб  посвящает
несколько  глав  характеристике  типичного  персоноида,   его   "анатомии,
физиологии и психологии".
   Одинокий персоноид не способен выйти из стадии зачаточного мышления: он
просто не сможет упражняться в речи, а без этого и  дискурсивное  мышление
не  развивается  и  угасает.  Оптимальными,  как  показали  сотни  опытов,
являются группы от четырех до семи персоноидов -  во  всяком  случае,  для
развития   речи   и   типичных   поисковых   действий,   а    также    для
"культурализации". Явления же, соответствующие крупномасштабным  процессам
социализации, требуют гораздо более  многочисленных  групп.  В  достаточно
емком компьютере уже теперь можно "уместить"  до  тысячи  персоноидов;  но
такого рода исследования из области социодинамики, которая выделилась  уже
в самостоятельную дисциплину, не входят в круг основных  интересов  Добба,
поэтому и в его книге о них лишь бегло упоминается. Как было сказано выше,
персоноиды не имеют  тела,  но  имеют  "душу".  С  точки  зрения  внешнего
наблюдателя (наблюдение ведется при помощи особого устройства типа  зонда,
встроенного в компьютер), такая душа выглядит  как  "упорядоченное  облако
процессов",  как  функциональный  агрегат  с  чем-то  вроде  "сердцевины",
которую можно  выделить,  то  есть  достаточно  точно  локализовать  ее  в
машинной сети (кстати, это  нелегко  и  во  многих  отношениях  напоминает
попытки нейрофизиологов локализовать центры  некоторых  функций  головного
мозга). Главный для понимания  самой  возможности  сотворения  персоноидов
является 11-я глава "Non serviam", в которой довольно доступно  излагаются
основы теории сознания.  Сознание  (любое,  не  только  персоноида,  но  и
человека) в  физическом  смысле  -  своего  рода  "стоячая  информационная
волна", некая динамическая постоянная в  потоке  неустанных  преображений;
странность этого явления в том, что оно представляет собой компромисс и  в
то же  время  равнодействующую,  по-видимому  вовсе  не  "запланированную"
эволюцией. Совсем напротив: эволюция поначалу чинила всяческие препятствия
и помехи согласованной работе мозга, превосходящего определенный объем, то
есть определенный уровень сложности; разумеется, в область  этих  коллизий
она забрела неосознанно, поскольку не является личностным творцом.  Просто
некие древние эволюционные решения задач по управлению и регулированию,  с
которыми  приходится  иметь  дело  нервной   системе,   эволюция   наконец
"затащила"  на  уровень,  с  которого  начался   антропогенез.   С   чисто
рациональной, инженерной точки зрения, с точки зрения экономии средств эти
старые решения следовало попросту перечеркнуть, отбросить и спроектировать
мозг разумного существа совершенно по-новому. Но  эволюция,  конечно,  так
поступить не могла: не в ее власти освободиться от груза  старых  решений,
насчитывающих  нередко  сотни  миллионов  лет;  она  продвигается   вперед
малюсенькими шажками приспособительных изменении; она ползет, а не скачет.
Эволюция - это волокуша, которая тащит за собой бесчисленные "архаизмы"  и
даже  всяческий  "мусор",  по  образному  выражению   Таммера   и   Бовина
(осуществленное при их  участии  компьютерное  моделирование  человеческой
психики во многом способствовало появлению персонетики). Сознание человека
- результат своего рода "компромисса", "латания  дыр";  это,  как  заметил
однажды Гебхардт, превосходная иллюстрация немецкой поговорки  "Aus  einer
Not eine Tugend machen" ("Делать из нужды добродетель").  Цифровая  машина
никогда не сможет добыть  сознания  "из  себя  самой"  -  по  той  простой
причине, что в ней не  случаются  иерархические  поведенческие  конфликты.
Такая машина, самое большее, может впасть в  "логическую  конвульсию"  или
"логический ступор", если антиномии в ней расплодятся, и это  все.  Однако
противоречия, которыми просто кишит мозг  человека,  на  протяжении  сотен
тысяч лет преодолевались при помощи "процедур арбитража". Возникли  высшие
и низшие уровни: рефлексов и рефлексии, непроизвольных влечений и контроля
над ними, элементарного моделирования среды ("зоологическим  способом")  и
понятийного моделирования (языковым  способом),  причем  все  они,  вместе
взятые, не могут, "не желают" полностью совпадать, сходиться, сливаться  в
единое целое. Что же такое сознание?  Уловка,  высвобождение  из  западни,
мнимая последняя инстанция, трибунал, решение которого  по  видимости  (но
только по  видимости)  обжалованию  не  подлежит,  а  на  языке  физики  и
информатики - процесс, который,  однажды  начавшись,  уже  не  может  быть
замкнут, то есть окончательно завершен. Сознание  -  всего  лишь  _проект_
такого завершения, полного "примирения" жестоких противоречий  мозга.  Это
как бы зеркало, задача которого - отражать другие зеркала, а  те,  в  свою
очередь, отражают другие, и так до бесконечности. Но это просто  физически
невозможно, и потому феномен  человеческого  сознания  парит  и  реет  над
западней "regressus ad  infinitum"  [сползание  к  бесконечности  (лат.)].
"Подсознанием",   по-видимому,   идет   непрерывный    бой    за    полное
представительство "наверху" того, что не  может  пробиться  туда  целиком,
хотя бы из-за нехватки места:  чтобы  уравнять  в  правах  все  тенденции,
рвущиеся в центры сознательного внимания, понадобилась  бы  неограниченная
вместимость и пропускная  способность.  Потому-то  вокруг  сознания  царит
постоянная  "давка",  "толчея",  а  само  оно  -  отнюдь   не   верховный,
бесстрастный, суверенный кормчий  всех  умственных  явлений;  нередко  оно
оказывается пробкой на бурных волнах, "господствующая позиция" которой  не
имеет ничего общего  с  господством  над  этими  волнами...  К  сожалению,
современную   теорию   сознания,   интерпретируемую    информатически    и
динамически, нельзя изложить языком простым  и  ясным,  и  здесь,  в  этом
популярном изложении,  мы  по-прежнему  вынуждены  прибегать  к  наглядным
сравнениям и метафорам. Во всяком случае, нам известно, что сознание  есть
некая "уловка", некий "фортель" эволюции, который действует,  как  всегда,
"оппортунистически" - то  есть  так,  чтобы  поскорее,  не  задумываясь  о
последствиях, справиться с  возникающими  трудностями.  Если  бы  разумное
существо   создавалось   согласно    канонам    абсолютно    рационального
конструирования  и  логики,  в  соответствии  с   критериями   технической
эффективности, оно вообще не было бы одарено  сознанием...  Его  поведение
было  бы  абсолютно  логичным,   непротиворечивым,   ясным,   замечательно
упорядоченным и - с точки зрения наблюдателя-человека, - быть может,  даже
до гениальности эффективным во всем, что касается  творчества  и  принятия
решений; но такое существо ни в коей мере не было бы человеком -  лишенное
его "таинственной глубины", его внутренней "извилистости", его лабиринтной
природы...
   Мы - как и профессор Добб - не собираемся  здесь  излагать  современную
теорию сознательной психической жизни;  мы  лишь  хотели  помочь  читателю
понять, чем  обусловлена  личностная  структура  персоноидов.  Персонетика
наконец-то осуществила один из древнейших мифов - миф о гомункулусе. Чтобы
создать подобие человека, то есть человеческой  психики,  нужно  намеренно
ввести в информационный субстрат определенные _противоречия_, наделить его
некими асимметриями, центробежными тенденциями, словом, нужно одновременно
_интегрировать_ его - и _разобщить_. Рационально ли это? Конечно,  и  даже
неизбежно, если мы хотим не просто сконструировать искусственный разум, но
имитировать человеческое мышление, а вместе с ним - личность человека.
   Следовательно,  эмоции  персоноидов   должны   до   известной   степени
расходиться   с   доводами   их   разума;   в   них   должны   действовать
саморазрушительные  -  хотя  бы  отчасти  -  тенденции,  ощущаться   некие
внутренние "напряжения", некие центробежные силы, которые проявляются либо
в изумительной  неисчерпаемости  духовных  состояний,  либо  в  невыносимо
болезненной раздвоенности.  При  этом  рецептура  творения  вовсе  не  так
безнадежно сложна, как может показаться на первый взгляд. Просто  _логика_
сотворения персоноида  должна  быть  нарушена,  должна  содержать  в  себе
какие-то антиномии. Сознание, как сказал Хильбрандт, это не  только  выход
из эволюционной ловушки, но и бегство из ловушки геделизации:  при  помощи
паралогических противоречий оно сумело ускользнуть от  противоречий  иного
рода, присущих всякой системе, совершенной в логическом отношении. И  хотя
Универсум персоноидов всецело рационален,  сами  они  не  являются  вполне
рациональными его обитателями. Ограничимся этим - коль скоро  и  профессор
Добб не углубляется дальше в эту безмерно  сложную  область.  Как  мы  уже
знаем, персоноиды лишены плоти и  ощущений,  связанных  с  ней,  но  имеют
"душу". "Совершенно  невообразимые  ощущения",  -  приходится  слышать  от
людей, переживших особые состояния сознания (например, при полной  темноте
и полном отсутствии внешних раздражителей); но Добб считает это  иллюзией.
При сенсорном голоде человеческому сознанию угрожает распад:  без  притока
импульсов из внешнего мира психика проявляет тенденцию  к  диссоциации.  А
персоноиды, лишенные наших  ощущений,  не  "распадаются";  их  целостность
обеспечивается математической средой, которую они воспринимают -  но  как?
Скажем, по  изменениям  собственного  состояния,  которые  навязывает  им,
индуцирует  в  них  "внешний  мир".  Они  способны   отличать   изменения,
происходящие вовне, от изменений, вызревающих в  глубинах  их  собственной
психики.  Каким  образом?  Точный  ответ  дает  лишь  теория  динамической
структуры персоноидов.
   И все же они похожи на нас, несмотря на все ужасающие различия. Мы  уже
знаем, что в цифровой машине никогда не вспыхнул  бы  свет  разума;  какое
задание мы бы ей ни поручили, какие физические процессы ни моделировали  в
ней,  она  навсегда  останется  лишенной  психики.   Чтобы   смоделировать
человека, нужно воспроизвести некоторые его фундаментальные  противоречия,
поэтому персоноид представляет  собой  систему  тяготеющих  друг  к  другу
антагонизмов; согласно Каньону, которого цитирует Добб, персоноид  подобен
звезде, сжимаемой силами гравитации  и  одновременно  раздуваемой  изнутри
давлением   излучения.   В   роли   гравитационного    центра    выступает
индивидуальное "я", - но  само  оно  отнюдь  не  составляет  целого  ни  в
логическом,  ни  в  физическом  смысле.   Это   лишь   наше   субъективное
представление.  В  этой  своей   части   книга   готовит   нам   множество
поразительных неожиданностей. Цифровую машину можно запрограммировать так,
чтобы беседовать с ней, словно с разумным партнером. В необходимых случаях
она будет употреблять местоимение "я" и все его грамматические аналоги, но
это своего рода жульничество! Машина по-прежнему будет ближе  к  миллиарду
говорящих попугаев - хотя и гениально выдрессированных,  -  чем  к  самому
примитивному, самому глупому человеку. Она имитирует поведение человека  в
чисто языковой области, и  только.  Ничто  эту  машину  не  позабавит,  не
удивит, не потрясет, не ужаснет, не опечалит, потому что в психологическом
и личностном смысле она Никто. Это Голос, излагающий проблемы,  отвечающий
на вопросы, это Логика, способная побить сильнейшего шахматиста, это  -  в
потенции - безупречный имитатор  всего  на  свете,  дошедший  до  пределов
совершенства актер, играющий любую запрограммированную роль, - но актер  и
имитатор, внутренне абсолютно пустой. Нельзя рассчитывать на симпатию  или
антипатию этой машины. На ее доброжелательность или враждебность.  Она  не
стремится к какой-либо установленной ею самой  цели;  ей  "все  равно"  до
такой степени, которая абсолютно непонятна для всякого  человека,  -  ведь
как  личности  ее  просто-напросто  нет...  Это  поразительно  эффективный
комбинаторный  механизм,  и  ничего  больше.  Мы  наблюдаем   удивительное
явление: из такого безусловно пустого, абсолютно безличностного  материала
как  цифровая   машина,   удалось,   благодаря   специальным   программам,
сконструировать  настоящие  личности,  к  тому  же  великое  множество  их
одновременно! Последние модели  ИБМ  достигают  емкости  1000  персоноидов
(термин математически точный,  поскольку  число  элементов  и  соединений,
необходимых в  качестве  носителя  одного  персоноида,  можно  выразить  в
единицах сантиметр-грамм-секунда). Внутри  машины  персоноиды  отграничены
друг от друга еще и физически.  Обычно  они  не  "накладываются"  друг  на
друга, хотя возможно и это. Но при контакте персоноидов  возникает  аналог
"отталкивания", препятствующий взаимному "осмосу".  И  все  же  они  могут
проникать друг в друга - если сами того захотят. Процессы, составляющие их
духовный субстрат, накладываются один на другой, и тогда появляются шумы и
помехи. Если зона взаимопроникновения  невелика,  определенное  количество
информации становится общей собственностью двух частично "перекрывающихся"
персоноидов. Это явление представляется им странным  -  как  для  человека
странно и даже тревожно было бы услышать "чужие голоса" и "чужие мысли"  в
собственной голове (что случается при некоторых психических отклонениях  -
либо  в  случае  душевной  болезни,  либо  под  влиянием   галлюциногенных
средств). Это все равно, как если бы два человека имели не одинаковые,  но
одно  и  то  же  воспоминание.  Словно  происходит  нечто   большее,   чем
телепатическое общение, - "слияние двух сознаний в  одном  контуре".  Это,
однако, опасный  симптом,  которого  следует  избегать.  После  переходной
стадии "пограничного осмоса" "напирающий" персоноид может  "уничтожить"  и
"поглотить" другого. "Поглощенный" подвергается  аннигиляции  и  перестает
существовать (это уже называли убийством). "Жертва" становится  усвоенной,
неразличимой частью "агрессора". Нам удалось, говорит Добб,  смоделировать
не только психическую жизнь, но также угрозу этой жизни и ее  уничтожение,
то  есть  смоделировать  смерть.  В   нормальных   условиях   эксперимента
персоноиды избегают подобной агрессии. "Душеедов" (термин  Каслера)  среди
них в общем-то нет. Почувствовав  начало  осмоса  (что  иногда  происходит
из-за чисто случайных сближений и флюктуации) -  разумеется,  не  органами
чувств, а так, как мы ощущаем "чужое присутствие" или даже  слышим  "чужие
голоса"  в  собственном  мозгу,  -  персоноиды   активно   уклоняются   от
соприкосновения, отступают и  расходятся.  Это  явление,  однако,  помогло
уяснить им смысл понятий "добра"  и  "зла".  Для  них  очевидно,  что  зло
состоит в уничтожении другого, добро же - в его спасении.  И  одновременно
то, что является злом для одного, может быть добром (то есть пользой,  уже
в неэтическом смысле) для другого - для "душееда". Проникновение на  чужую
"духовную  территорию"  расширяет  пределы  первоначального   "ментального
ареала". Это - своего рода аналог нашего поведения, ведь будучи хищниками,
мы должны убивать и питаться убитыми. Персоноиды не  вынуждены,  но  могут
так поступать. Они не знают  ни  голода,  ни  жажды:  их  питает  энергия,
поступающая постоянно, об источниках которой им заботиться не  приходится,
так же,  как  мы  не  заботимся  о  том,  чтобы  солнце  светило.  В  мире
персоноидов  не  могли  бы  появиться  ни  термины,   ни   сами   принципы
термодинамики, понимаемой  энергетически,  поскольку  их  мир  подчиняется
математическим, а не термодинамическим законам.
   Вскоре исследователи  убедились,  что  контакты  людей  с  персоноидами
(через входы и выходы компьютера) достаточно  бесплодны  с  познавательной
точки зрения и связаны к  тому  же  с  нравственными  коллизиями,  которым
персонетика как раз и обязана своей репутацией немилосерднейшей  из  наук.
Сообщать  персоноидам,  что  мы  их  создали   и   заточили   в   машинах,
_имитирующих_  бесконечность,   и   что   они   всего   лишь   бесплотные,
микроскопические "психоцисты", крошечные "капсулы" в нашем мире, - в  этом
есть  что-то  недостойное.  Правда,  они   живут   в   своей   собственной
бесконечности, и поэтому Шаркер, да и  другие  персонетики  (Фалькенштейн,
Вигеланд), утверждали, что ситуация полностью симметрична: наш  мир,  наше
"жизненное  пространство"  не  нужны  им  точно  так  же,  как  нам  -  их
"математическая  земля".  Добб  считает  эти   аргументы   софистикой.   В
демиургическом смысле не может быть спора о том, кто  кого  создал  и  кто
кого заточил. Добб, во всяком случае, принадлежит  к  числу  персонетиков,
провозглашающих безусловное "невмешательство" и отказ от всяких  контактов
с  персоноидами.  Это   бихевиористы   от   персонетики.   Они   наблюдают
искусственные разумные существа, прислушиваются к  их  беседам  и  мыслям,
фиксируют их действия, но ни при каких обстоятельствах не вторгаются в  их
мир. Этот метод  довольно  хорошо  разработан  и  располагает  техническим
оснащением, изготовление которого еще несколько лет назад натолкнулось  бы
на непреодолимые трудности. Проблема в  том,  чтобы  слышать  и  понимать,
словом, быть неотлучным свидетелем, но чтобы это "подслушивание" ничего не
меняло в  мире  персоноидов.  В  настоящее  время  в  МТИ  разрабатываются
программы (АФРОН-II и ЭРОТ), которые "обогатили бы" персоноидов (пока  что
бесполых) подобием "эротических контактов", "оплодотворения" и  "полового"
размножения. Добб  не  скрывает  своего  скептического  отношения  к  этим
американским проектам. Его собственные  исследования,  результаты  которых
излагаются в "Non serviam", идут в совершенно  ином  направлении.  Не  без
основания именно английскую персонетическую школу  окрестили  "философским
полигоном",  "лабораторной  теологией".   Эти   понятия   вводят   нас   в
проблематику, пожалуй, наиболее важную и, уж  во  всяком  случае,  сильнее
всего захватывающую каждого человека; она обсуждается  в  последней  части
рецензируемого  труда  -  той  самой,  что  оправдывает  и  объясняет  его
название, лишь поначалу звучащее странно.
   Добб представляет отчет о собственных опытах, ведущихся уже восемь лет.
О самом сотворении сообщается очень кратко; в конце концов это  было  лишь
повторение,  с  незначительными  модификациями,  процедуры,  типичной  для
программы ЯХВЕ-VI. Добб излагает результаты подслушивания мира, который он
сам же и  создал,  и  за  развитием  которого  продолжает  следить.  Такое
подслушивание он считает занятием  неэтичным,  а  временами,  как  он  сам
признается, даже постыдным.  Тем  не  менее  он  продолжает  исследования,
признавая  необходимость  в  науке  и  таких  экспериментов,  которым  нет
оправдания с чисто этической, внепознавательной точки зрения. Мы,  говорит
он, зашли уже так далеко, что прежние отговорки ученых не достигают  цели.
Мы  не  можем  делать  вид,  будто  каким-то  чудесным  образом  сохраняем
нейтральность, и отделываться от голоса совести уловками, на которые  идут
вивисекторы: дескать, страдания или, скажем, беспокойство  причиняются  не
полноправным  сознаниям,  не  суверенным  существам.  Мы   несем   двойную
ответственность, поскольку сами творим и сами же заточаем сотворенное нами
в схему наших исследовательских процедур. Как бы мы ни поступали и как  бы
ни толковали свои поступки - от полной ответственности нам уже не уйти.
   Многолетние опыты Добба  и  его  сотрудников  из  Олдпорта  сводятся  к
созданию  универсума  о  восьми  измерениях,   который   стал   обиталищем
персоноидов  по  имени  АДАН,  АДНА,  АНАД,  ДАНА,  ДААН  и  НААД.  Первые
персоноиды развили  заложенные  в  них  зачатки  языка,  а  затем  создали
"потомство" путем "деления". Как пишет Добб, явно парафразируя  библейский
стих, "и породил АДАН АДНУ, и  АДНА  родила  ДАНА,  и  зачал  ДААН  ЭДАНА,
который произвел на  свет  ЭДНУ..."  -  и  так  продолжалось,  пока  число
поколений не достигло трехсот; а  поскольку  емкость  компьютера,  которым
располагали исследователи, не превышала 100 персоноидных единиц, время  от
времени приходилось ликвидировать "демографические излишки".  В  трехсотом
поколении опять появляются АДАН, АДНА, АНАД, ДАНА, ДААН и НААД, правда, на
этот раз с цифрами -  порядковыми  номерами  поколения;  мы  для  простоты
изложения номера опускаем. Согласно Доббу, время, прошедшее в компьютерном
универсуме от "сотворения мира", составляет, в  приблизительном  пересчете
на земные единицы, от 2  до  2,5  тысяч  лет.  За  этот  период  популяция
персоноидов  выработала  множество  различных  толкований  своей   судьбы,
всевозможные, нередко друг  другу  противоречащие  представления  о  "всем
существующем",  иначе  говоря,  множество  философских  (онтологических  и
эпистемологических) систем, а также "метафизических свершений". Потому ли,
что "культура" персоноидов слишком отличается от земной, или  потому,  что
эксперимент продолжался недостаточно долго, но в исследуемой популяции  не
сложилась  вера,  основанная  на   строгих   догматах,   нечто   наподобие
христианства или буддизма, хотя уже в седьмом поколении появляется понятие
Творца как личного и единого  Бога.  Эксперимент  заключался  в  том,  что
скорость  компьютерных  преобразований  то  доводилась  до  максимума,  то
(примерно  раз  в   год)   замедлялась,   чтобы   позволить   наблюдателям
"непосредственное подслушивание". Эти изменения скорости,  поясняет  Добб,
совершенно незаметны для обитателей компьютерного универсума,  как  и  для
нас  было  бы  незаметно  преображение  сразу  всего  бытия  во  временном
измерении; пребывающие в бытии не  осознают  этого,  если  не  располагают
такой константой или системой соотнесения, которая позволила бы обнаружить
свершившуюся перемену.
   Благодаря включению двух "временнЫх скоростей" стало возможным то,  что
было важнее всего для Добба, а именно: возникновение  и  наблюдение  извне
собственной истории персоноидов с ее временной перспективой и  традициями,
уходящими в прошлое.  Невозможно  пересказать  здесь  воссозданную  Доббом
"историю" персоноидов (нередко захватывающе интересную) в  полном  объеме.
Мы ограничимся теми ее эпизодами,  которые,  несомненно,  и  отразились  в
названии книги.  Язык  персоноидов  представляет  собой  одну  из  поздних
трансформаций упрощенного английского языка, лексика и синтаксис  которого
были запрограммированы в  их  первом  поколении.  Добб  переводит  его  на
обычный английский, сохраняя, однако,  некоторые  выражения,  возникшие  в
персоноидной популяции. К ним относятся понятия "божист" и  "небожист"  (в
значении "верующий в Бога" и "атеист").
   АДАН, ДААН и АДНА (персоноиды не имеют пола и не пользуются  именами  -
имена  им   дают   наблюдатели,   чтобы   удобнее   было   протоколировать
высказывания) обсуждают проблему,  которая  в  нашей  истории  восходит  к
Паскалю,  а  в  истории  персоноидов  составляет  изобретение   ЭДАНА-197.
Мыслитель этот, как и Паскаль,  утверждал,  что  вера  в  Бога  при  любых
обстоятельствах  выгоднее  неверия:  если  правы  небожисты  и  Бога  нет,
верующий со смертью ничего не теряет, зато он  выигрывает  целую  вечность
(вечное блаженство), если Бог существует. Поэтому в Бога  следует  верить;
это попросту тактика экзистенции, обеспечивающая  максимальный  выигрыш  в
этой и будущей жизни.
   АДАН-300 по этому поводу замечает: ЭДАН-197 предполагает  существование
Бога, который требует почитания, любви и  безусловной  преданности,  а  не
одной лишь веры в то, что он существует  и  что  мир  сотворен  им.  Итак,
принять гипотезу Бога-творца недостаточно  для  спасения:  нужно  вдобавок
быть ему благодарным за акт творения, угадывать и исполнять  его  волю,  -
короче, Богу нужно служить. Так вот: если Бог существует, он  мог  бы  это
удостоверить по меньшей мере с такой очевидностью,  с  какой  удостоверяет
свое  бытие  то,  что  нами  наблюдается  непосредственно.  Ведь   мы   не
сомневаемся, что определенные объекты существуют и что из них-то и состоит
наш мир.  Сомневаться  возможно  лишь  в  том,  _как,  каким  образом  они
существуют_, но самому факту их бытия  не  противоречит  ничто.  Столь  же
наглядно Господь мог бы убедить нас в своем бытии, однако не сделал  этого
и обрек нас на  поиски  указаний  косвенных,  опосредованных,  принимающих
форму догадок (так называемых откровений). Тем самым  он  уравнял  позиции
божистов и небожистов; он не заставил сотворенных  безусловно  поверить  в
свое бытие, а лишь оставил им такую возможность. Конечно, мотивы, которыми
руководился Творец, сотворенным могут быть  неизвестны.  Однако  возникает
дилемма: либо Бог существует, либо не существует; какой-либо промежуточный
вариант  (существовал  лишь  когда-то  в  прошлом,  существует  временами,
периодически;  существует  то  "в  меньшей  степени",  то   в   "большей")
представляется крайне маловероятным. Исключить его совершенно  нельзя,  но
введение многоценностной логики в богословие лишь затемняет дело.
   Итак, Бог либо есть, либо его нет. Предположим, что он  по  собственной
воле допускает такое положение вещей, при котором обе  стороны  уверены  в
своей правоте: и те, кто доказывает существование Творца (божисты), и  те,
кто бытие Творца отрицает (небожисты). С точки зрения логики это  игра,  в
которой на одной стороне участвует совокупность божистов и небожистов,  на
другой же - только  Бог.  Ее  логическая  характеристика  такова,  что  за
неверие Бог никого не вправе наказывать. И в самом деле:  если  неизвестно
наверное, существует ли нечто, причем одни говорят "да", а другие "нет", и
если к тому же  имеются  доводы  в  пользу  последней  гипотезы,  ни  один
добросовестный суд не признает виновным того, кто оспаривает существование
этого "нечто". Для всех возможных миров  справедливо  следующее  суждение:
без  полной  уверенности  нет  и  полной  ответственности.  Суждение   это
логически  неоспоримо;  в  терминах  теории  игр  оно  представляет  собой
симметричную  функцию  выплаты:  тот,  кто  при   _неполной   уверенности_
настаивает на _полной ответственности_, нарушает математическую  симметрию
игры (в этом случае возникает так называемая игра с ненулевой суммой).
   Значит, либо Бог справедлив абсолютно, и тогда он не вправе  наказывать
небожистов за  неверие;  либо  он  все-таки  будет  карать  неверующих,  а
следовательно, абсолютная справедливость ему не  присуща.  Что  же  тогда?
Тогда он может делать вообще все, что ему заблагорассудится, ведь  если  в
логической системе допустить одно-единственное противоречие, то,  согласно
принципу "ex falso quod libet" [из ложного (допущения) -  все  что  угодно
(лат.)], из нее  можно  вывести  все  что  угодно.  Другими  словами:  Бог
справедливый не может и волоса тронуть на голове у небожистов; если же  он
поступает иначе, его  уже  нельзя  считать  тем  совершенным  и  всеблагим
существом, каким его изображают теологи.
   АДНА  спрашивает,  как  выглядит  на  этом  свете  проблема  причинения
ближнему зла.
   АДАН-300 отвечает: все происходящее _здесь_ полностью  достоверно;  все
происходящее  _там_  -  в  запредельном  мире,  в  вечности  и   т.д.,   -
недостоверно, как любые заключения, основывающиеся на  гипотезах.  _Здесь_
не  следует  причинять  зла,  хотя  этот  принцип  нельзя  вывести   чисто
логически. Но чисто логически нельзя доказать и  существование  мира.  Мир
существует, хотя мог бы не существовать; зло причинять возможно, однако не
следует.  Я  полагаю,  говорит  АДАН-300,  что  принцип  непричинения  зла
вытекает из неявно принимаемого нами принципа взаимности: относись ко  мне
так, как я отношусь к тебе. Это не имеет ничего  общего  с  существованием
или несуществованием Бога. Не делать зла, дабы избежать  наказания  _там_,
или делать добро, рассчитывая _там_ на награду, - значит  основываться  на
недостоверных данных. _Здесь_,  однако,  не  может  быть  более  надежного
основания, чем наше соглашение в этом вопросе.  Основания,  которые,  быть
может, имеются _там_, неизвестны мне с  той  же  достоверностью,  с  какой
_здесь_ мне известны наши. В игре, которая продолжается, пока продолжается
жизнь, мы союзники все до единого. Тем самым  игра  между  нами  полностью
симметрична. Существование Бога предполагает продолжение  игры  вне  этого
мира. Я допускаю эту посылку лишь при условии, что она никак  не  повлияет
на ход игры _здесь_. В противном  случае  ради  кого-то,  кого,  возможно,
вовсе и нет, мы готовы пожертвовать тем, что _здесь_ существует наверное.
   ДААН замечает, что ему неясно отношение АДАНА-300 к Богу АДАН допускает
возможность существования Творца; что же отсюда следует?
   АДАН: ничего абсолютно. То  есть  ничего  в  сфере  долженствования.  Я
полагаю, что - опять-таки для всех возможных миров - справедливо суждение:
посюсторонняя  этика  абсолютно  независима  от  потусторонней.   Она   не
нуждается в том, чтобы ее санкционировали  извне.  Совершающий  зло  будет
всегда негодяем, а делающий добро - праведником. И тот, кто готов  служить
Богу, считая доказательства  его  бытия  достаточными,  не  имеет  _здесь_
никакой особой заслуги. Это его личное дело. Ведь если Бога  нет,  то  его
нет совсем, а если он есть, то он всемогущ. А всемогущий мог бы  сотворить
не только иной мир, но и иную логику - не ту, которая лежит в основе  моих
рассуждений. Возможно, в  рамках  этой  иной  логики  посюсторонняя  этика
необходимо вытекала бы из этики потустороннего. И если не непосредственный
опыт, то хотя бы логическая необходимость вынудила бы нас принять гипотезу
Бога, чтобы не погрешить против разума.
   ДААН говорит, что Бог, возможно, не желает принуждать кого-либо к  вере
в себя при помощи иной логики, о которой упоминает АДАН-300. Тот  отвечает
на это так.
   Бог всемогущий должен быть  и  всеведущим;  всеведение  не  есть  нечто
независимое от всемогущества, ибо тот, кто все может, но не знает, к  чему
приведет осуществление его всемогущества, фактически не всемогущ. Если  бы
время от времени он творил чудеса (как нас иногда уверяют), это выставляло
бы его совершенство в весьма двусмысленном свете, поскольку  чудо,  будучи
внезапным  вмешательством,  нарушает  автономию  сотворенного.  Тому,  кто
идеально отрегулировал творение и заранее знает, как оно будет вести  себя
до самого конца, нет нужды нарушать его автономию; если же он все-таки  ее
нарушает, то тем самым вовсе  не  исправляет  свое  творение  (ведь  такая
поправка предполагает изначальное невсеведение),  а  извещает  чудесами  о
собственном бытии. Но здесь  имеется  логический  изъян:  извещая  о  себе
чудесами, он создает впечатление, что все-таки исправляет локальные изъяны
творения. А если сотворенное подвергается, исправлениям,  которые  исходят
не из него самого, но появляются извне  (из  трансценденции,  то  есть  из
Бога), то,  рассуждая  логически,  следовало  бы  сделать  чудо  нормой  -
усовершенствовать творение так, чтобы никакие чудеса не понадобились.  Ибо
чудеса - единичные вмешательства свыше - не могут  быть  _только_  знаками
существования  Господа:  они  не  только  извещают  об  их  Творце,  но  и
воздействуют  на  сотворенных  (дабы  помочь  им  на  этом  свете).  Итак,
повторяю: с точки зрения логики либо творение совершенно, и  тогда  чудеса
не  нужны,  либо  чудеса  необходимы,   но   тогда   творение   безусловно
несовершенно, ведь исправить - чудесами или без них  -  можно  лишь  нечто
ущербное. Чудо, вторгающееся в совершенство,  может  только  нарушить,  то
есть испортить его. Возвещать о  своем  существовании  чудесами  -  значит
пользоваться способом, логически наихудшим.
   ДААН спрашивает: быть может, Бог желает именно  выбора  между  верой  и
логикой; быть может, акт веры как раз и должен быть отречением от логики в
знак абсолютного доверия к Богу?
   АДАН: если допустить, что логическая  реконструкция  чего-либо  (бытия,
теодицеи, теогонии и т.д.) _может_ быть внутренне противоречивой хотя бы в
одном пункте, то  тогда  можно  доказать  буквально  все,  что  захочется.
Вдумайтесь: ведь это значит наделить творение логикой,  и  логикой  вполне
определенной, а после потребовать принести ее в жертву как  доказательство
веры в Творца. Чтобы оставаться непротиворечивым,  это  допущение  требует
какой-то металогики, какого-то совершенно иного типа умозаключений, нежели
те, что свойственны логике сотворенного. В этом проявляется если не прямая
ущербность Творца, то  во  всяком  случае,  черта,  которую  я  бы  назвал
математической неэлегантностью, неупорядоченностью (некогерентностью) акта
творения.
   ДААН настаивает на своем: возможно, Творец поступает так именно потому,
что желает остаться непостижимым для сотворенных, невыводимым по  правилам
логики, которую он  для  них  создал.  Иначе  говоря,  он  требует  логику
подчинить вере.
   АДАН отвечает ему: понимаю. Разумеется, это возможно, но  если  даже  и
так, несогласуемость веры и логики  порождает  крайне  неприятную  дилемму
морального  свойства.  На  каком-то  этапе  рассуждений   нам   приходится
отказываться  от  логики  в  пользу  неясной  догадки,  то  есть   догадку
предпочесть _логической достоверности_, - и все это во  имя  безграничного
доверия. Мы попадаем в  circulus  vitiosus  [порочный  круг  (лат.)],  ибо
существование того, кому мы так  слепо  должны  доверять,  есть  следствие
умозаключений,  в  исходном  пункте  _логически   правильных_.   Возникает
логическое  противоречие;  подчас  его  берут  с  положительным  знаком  и
нарекают "тайной бытия Бога". Такое решение с конструктивной точки  зрения
никуда не годится, а с точки зрения этики  -  сомнительно.  Понятие  Тайны
может быть в достаточной мере оправдано неисчерпаемостью мироздания  (ведь
бытие бесконечно). Оправдывать же его при помощи внутреннего  противоречия
- дело весьма сомнительное с точки зрения любого  конструктора.  Ревнители
веры не отдают  себе  в  этом  отчета  и  к  некоторым  частям  богословия
применяют обычную логику, а к  другим  -  нет.  По-моему,  если  верить  в
противоречие [credo quia absurdum est: верую, ибо (это) абсурдно (лат.)  -
примечание профессора Добба в тексте], то _уже только_ в  противоречие,  а
не в логику и противоречие попеременно.  Приняв  этот  несуразный  дуализм
(посюстороннее всегда подчиняется логике, потустороннее - лишь иногда), мы
получим картину творения,  сметанного  из  логических  лоскутов,  то  есть
заведомо несовершенного. Либо придется  признать,  что  совершенство  есть
нечто латаное-перелатанное в логическом отношении.
   АДНА спрашивает: не может ли связующим звеном  подобных  несоответствий
служить любовь?
   АДАН: Если и  так,  то  не  всякая,  а  только  слепая.  Бог,  если  он
существует и если он сотворил мир, позволил  миру  устраиваться,  как  тот
сумеет и пожелает. Бог не может рассчитывать на благодарность за то  лишь,
что он существует: такая постановка вопроса предполагает, что он мог бы  и
не существовать и что это было бы плохо,  а  подобное  допущение  ведет  к
дальнейшим противоречиям. Или, может быть, речь идет  о  благодарности  за
творение? И на нее  он  не  может  рассчитывать,  иначе  нам  пришлось  бы
уверовать, что быть в любом случае лучше, чем не быть; не  вижу,  как  это
можно  было  бы  доказать.  Несуществующего  нельзя  ни  осчастливить,  ни
опечалить;  если  же  Бог,  благодаря  всеведению,  знает   заранее,   что
сотворенный будет ему благодарен и возлюбит Творца, или, напротив, проявит
неблагодарность и отвергнет его, то он действует принуждением, пусть  даже
сотворенный  никакого  принуждения  не  замечает.  И  потому-то  Богу   не
полагается от нас ничего - ни любви, ни ненависти,  ни  благодарности,  ни
сетований, ни надежды на воздаяние, ни страха  перед  возмездием.  Ему  не
полагается ничего. Тот, кто желает каких-либо чувств по отношению к  себе,
должен сначала убедить нас в собственном несомненном существовании. Любовь
допускает сомнение в том, взаимна она или нет;  это  понятно.  Но  любовь,
которая  сомневается  в  существовании  предмета   любви,   -   нелепость.
Обладающий всемогуществом мог бы рассеять любые сомнения. Если  он  их  не
рассеял, значит, счел это излишним. Почему?  Напрашивается  предположение,
что  он  вовсе  не  всемогущ.  Невсемогущий  создатель,  пожалуй,  мог  бы
рассчитывать на чувство, близкое к жалости и даже любви; но этого ни  один
из наших теологов не допускает. Итак, я повторяю:  будем  служить  себе  и
никому больше.
   Мы опускаем дальнейшую дискуссию о том,  является  ли  Бог,  каким  его
изображает теология, либералом  или  скорее  самодержцем;  трудно  вкратце
изложить умозаключения, занимающие  большую  часть  книги.  Размышления  и
дискуссии, которые  протоколировал  Добб  в  ходе  групповых  коллоквиумов
АДАНА-300, ДААНА и других персоноидов, а также в ходе соликоллоквиумов  [в
собеседованиях с самим собою]  (даже  чисто  мысленный  ход  умозаключений
экспериментатор  может  фиксировать  при  помощи  специальных   устройств,
подключенных к компьютеру), занимают чуть  ли  не  треть  книги.  В  самом
тексте не дается никакого комментария к ним. Таким  комментарием,  однако,
служит послесловие Добба. Он пишет:
   "По-моему, доводы АДАНА  неоспоримы  -  во  всяком  случае,  постольку,
поскольку они адресованы мне; ведь это я его  создал.  В  его  теологии  я
являюсь Творцом. Я действительно сконструировал  этот  мир  (с  порядковым
номером 47), применив программу АДОНАЙ-IX, а при  помощи  модифицированной
программы  ЯХВЕ-VI  создал  зародыши  персоноидов.  Первое  их   поколение
положило начало тремстам следующим. Я действительно не сообщил  им  ничего
достоверного ни о возникновении мира, ни о моем собственном существовании.
К мысли о моем бытии они действительно могут прийти  лишь  путем  гипотез,
догадок и домыслов. Создавая разумные существа, я действительно счел  себя
не  вправе  требовать  от  них  благодарности  или  любви,  тем  более   -
какого-либо служения. Я могу увеличить или уменьшить их мир, ускорить  или
замедлить течение времени в нем, изменить способ и тип их восприятия, могу
уничтожить их, могу дробить их и множить, могу перестроить  онтологический
фундамент их бытия. Иначе говоря, по  отношению  к  ним  я  всесилен,  но,
честное слово, из этого вовсе не следует, будто  они  мне  что-то  должны.
Напротив, я убежден, что они мне ничем не обязаны. Это  правда:  я  их  не
люблю;  о  любви  здесь  говорить  не  приходится;  но  в   конце   концов
какой-нибудь другой персонетик мог бы питать любовь  к  своим  подопечным.
По-моему, это никак не изменило бы сути дела - ни  на  волос.  Представьте
себе, что я подключил к моему BIX-310/092 огромных  размеров  приставку  -
"загробный мир", - через которую пропускаю  одну  за  другой  "души"  моих
персоноидов; тех, кто верил в меня, кто меня почитал,  кто  питал  ко  мне
доверие и благодарность, я награждаю, а всех остальных (небожистов, говоря
языком персоноидов) наказываю уничтожением или страданиями (о вечных муках
не смею даже помыслить - я все же не такое чудовище!). Мой  поступок,  вне
всяких сомнений, сочли бы выходкой крайнего и бессовестного  эгоцентризма,
местью  подлой  и   к   тому   же   иррациональной,   короче,   гнуснейшим
злоупотреблением своей абсолютной властью над невинными существами, причем
на их стороне  была  бы  неоспоримая  правота  _логики_,  определяющей  их
поведение. Разумеется, из истории персонетики каждый волен делать  выводы,
какие считает нужными. Д-р Комбей сказал мне в частной беседе, что  я  мог
бы убедить персоноидов в своем бытии. Вот этого я не сделаю наверняка. Это
значило бы напрашиваться на что-то, ожидать какой-то реакции с их стороны.
Но что они, собственно, могли бы сказать или сделать такого, чтобы  я,  их
несчастный Творец, не почувствовал  себя  глубоко  пристыженным  и  больно
задетым?  Счета  за  электроэнергию  приходят  ежеквартально,  и  наступит
минута, когда университетские власти потребуют  окончания  эксперимента  -
выключения машины, то есть конца света. Я буду оттягивать эту  минуту  так
долго, как только смогу. Это единственное,  что  я  в  состоянии  сделать,
однако гордиться тут нечем. Они  мне  ничего  не  должны,  а  я  отдаю  им
последний долг. Надеюсь, эти слова не  покажутся  вам  двусмысленными.  Но
если все же покажутся - пусть".



    Станислав Лем.
    Спасем космос!

   -----------------------------------------------------------------------
   Staniclaw Lem. Ratujmy kosmos (List otwarty Ijona Tichego) (1966).
   Пер. с польск. - К.Душенко.
   "Собрание сочинений", т.7. М., "Текст", 1994.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 11 April 2001
   -----------------------------------------------------------------------

   (Открытое письмо Ийона Тихого)




   После довольно долгого пребывания на Земле я отправился в  путь,  чтобы
посетить любимые  места  прежних  моих  путешествий  -  шаровые  скопления
Персея,  созвездие  Тельца  и  большое  звездное  облако  рядом  с   ядром
Галактики. Повсюду  я  застал  перемены,  о  которых  писать  тяжело,  ибо
перемены эти не к лучшему. Нынче много  говорят  об  успехах  космического
туризма. Туризм, несомненно, прекрасная вещь, но во всем нужна мера.
   Непорядки начинаются уже за порогом. Пояс  астероидов  между  Землей  и
Марсом - в плачевнейшем  состоянии.  Эти  монументальные  скальные  глыбы,
прежде покоившиеся в вечной  ночи,  освещены  электричеством,  к  тому  же
каждая скала сверху донизу испещрена усердно  выдолбленными  инициалами  и
монограммами.
   Эрос, излюбленное место прогулок  флиртующих  парочек,  сотрясается  от
ударов, которыми доморощенные каллиграфы  высекают  в  его  коре  памятные
надписи. Оборотистые дельцы прямо на месте дают напрокат молоты, долота  и
даже пневматические сверла, так что в самых диких когда-то урочищах уже не
найдешь ни единой девственной скалы.
   Отовсюду лезут в глаза надписи: "Тебя Люблю Я Пламенно  На  Этой  Глыбе
Каменной", "На астероид этот взгляни, здесь нашей любви протекали дни" - и
тому подобные, вместе с пробитыми стрелой сердцами, в самом дурном  вкусе.
На  Церере,  которую,  неведомо  почему,  облюбовали  многодетные   семьи,
свирепствует сущая фотографическая зараза.  Там  рыщут  толпы  фотографов,
которые не только предлагают скафандры для позирования, но  еще  покрывают
горные склоны специальной эмульсией и за небольшую плату увековечивают  на
них целые экскурсии, а потом эти огромные снимки  для  прочности  заливают
глазурью. Расположившись в соответствующих позах, отец,  мать,  дедушка  с
бабушкой и детишки улыбаются со скальных обрывов, что, как  я  прочитал  в
каком-то проспекте, будто бы создает "семейную атмосферу". Что же касается
Юноны, то этой столь  прекрасной  когда-то  планетки,  почитай,  уже  нет:
всякий, кому захочется, отколупывает от нее куски и швыряет их в  пустоту.
Не пощажены ни железоникелевые метеориты (их пустили на сувенирные перстни
и запонки), ни кометы. Редко какую еще увидишь с целым хвостом.
   Я думал,  что  избавлюсь  от  толчеи  космобусов,  от  этих  наскальных
семейных портретов и  графоманских  стишков,  уйдя  за  пределы  Солнечной
системы, но где там!
   Профессор Брукки из обсерватории недавно жаловался на  слабеющий  блеск
обеих звезд Центавра. А как же ему не слабеть, если вся окрестность забита
мусором! Вокруг самой крупной планеты Сириуса,  настоящей  жемчужины  этой
планетной системы, возникло кольцо наподобие колец Сатурна,  но  состоящее
из пустых пивных и лимонадных бутылок. Космонавт,  летящий  этой  дорогой,
вынужден обходить не только тучи метеоритов, но и консервные банки, яичную
скорлупу и старые газеты.  Кое-где  из-за  этого  хлама  не  видно  звезд.
Астрофизики не один уже год ломают голову,  пытаясь  найти  причину  столь
заметных различий в количестве космической пыли  в  разных  галактиках.  А
дело, я думаю, просто: чем выше цивилизация, тем больше намусорено, отсюда
вся эта пыль, сор и хлам.
   Проблема тут не столько для астрофизиков, сколько  для  дворников.  Как
видно, и в других туманностях с ней не смогли совладать,  но  это,  право,
слабое утешение. Достойным порицания развлечением является также  плевание
в пустоту, ведь слюна, как и  всякая  жидкость,  при  низких  температурах
замерзает, и столкновение с ней вполне может быть катастрофой. Неловко  об
этом писать, но лица, болезненно переносящие путешествие, похоже,  считают
Космос чем-то вроде плевательницы, как будто им неизвестно, что  следы  их
недомогания кружат потом миллионы лет по своим орбитам, вызывая у туристов
малоприятные ассоциации и законное отвращение.
   Особую проблему составляет алкоголизм.
   За Сириусом я начал считать развешенные  в  пустоте  огромные  надписи,
рекламирующие марсианскую горькую, галактическую особую, лунную  экстра  и
спутник трехзвездочный, но скоро сбился со счета. От пилотов я слышал, что
некоторые космодромы были  вынуждены  перейти  со  спиртового  топлива  на
азотную кислоту, поскольку порою было не  на  чем  стартовать.  Патрульная
служба уверяет, что в пространстве трудно издали распознать  пьяного:  все
объясняют свои вихляющие шаги и маневры отсутствием силы тяжести. Так  или
иначе, работа некоторых станций  обслуживания  возмутительна.  Мне  самому
как-то пришлось заправлять  по  дороге  запасные  кислородные  баллоны,  а
потом,  отлетев  на  неполный  парсек,  я  услышал  странное  бульканье  и
убедился, что мне налили чистого коньяку!  Когда  я  вернулся,  заведующий
станцией стал доказывать, что, дескать, я, обращаясь к  нему,  подмигивал.
Может, и так - у меня  воспаление  слизистой  оболочки,  -  но  разве  это
извиняет такие порядки?
   Раздражает  неразбериха  на  главных  космических   трассах.   Огромное
количество  аварий  не   удивительно,   коль   скоро   столько   водителей
систематически превышают скорость.  Особенно  это  относится  к  женщинам:
путешествуя быстро,  они  замедляют  течение  времени,  а  значит,  меньше
стареют. То и дело путаются под ногами старые космобусы, запакостившие всю
эклиптику клубами выхлопных газов.
   Когда на Полиндронии я потребовал  жалобную  книгу,  мне  заявили,  что
накануне ее разбил метеорит. Снабжение кислородом тоже хромает. В  радиусе
шести световых лет от Белурии его уже не достать, так что люди, приехавшие
туда в туристических целях, вынуждены ложиться в холодильники  и  ждать  в
состоянии обратимой смерти, пока не придет очередной транспорт с воздухом,
поскольку, останься они в живых, им было бы нечем  дышать.  Когда  я  туда
прилетел, на космодроме не было ни единой живой души, все гибернировали  в
холодильниках, зато в буфете  я  обнаружил  полный  набор  напитков  -  от
ананасов в коньяке до пльзеньского пива.
   Санитарные  условия,  особенно  на   планетах,   входящих   в   Большой
Заповедник, возмутительны. В "Голосе Мерситурии"  я  читал  статью,  автор
которой  требует  начисто  истребить  таких  изумительных  животных,   как
ждимородки-поглоты. У этих хищников на верхней губе расположены светящиеся
бородавки,  которые  складываются  в  различные  узоры.  Действительно,  в
последние годы все чаще встречается  разновидность,  у  которой  бородавки
образуют узор в виде двух нулей. Ждимородки  обычно  выбирают  окрестности
палаточных лагерей и по  ночам,  в  темноте,  с  широко  разинутой  пастью
поджидают туристов,  ищущих  укромное  место.  Но  неужели  автору  статьи
невдомек, что животные совершенно невинны и обвинять следовало бы не их, а
инстанции, не позаботившиеся о необходимых санитарных сооружениях?
   На той же Мерситурии  отсутствие  коммунальных  удобств  вызвало  целую
серию генетических мутаций у насекомых.
   В местах, откуда открываются  красивые  виды,  нередко  можно  заметить
удобные плетеные креслица, которые словно бы приглашают усталого пешехода.
Но стоит путнику  опрометчиво  опуститься  между  подлокотниками,  как  те
бросаются на него, а мнимое кресло оказывается тысячами пятнистых муравьев
(муравей-кресловик задоед, multipodium pseudostellatum Trylopii), которые,
взобравшись друг на дружку, прикидываются плетеной мебелью. До меня  дошли
слухи,   будто    некоторые    виды    членистоногих    (ряска-душетряска,
мурашка-мокрушница и глазопыр-изуверчик) прикидывались киосками с  содовой
водой, гамаками и даже душевыми с кранами и полотенцами, но за  истинность
этих утверждений я не могу поручиться,  поскольку  сам  ничего  такого  не
видел,  а  виднейшие  мирмекологи  об  этом   молчат.   Следует,   однако,
остерегаться   представителей   такого   довольно   редкого   вида,    как
телескот-змееножец (anencephalus pseudoopticus  tripedius  Klaczkinensis).
Телескот также располагается в  живописных  уголках,  расставив  три  свои
тонкие и длинные конечности в виде  треноги,  расширяющийся  тубус  хвоста
нацеливает в окрестный пейзаж, а при помощи слюны, заполняющей его ротовое
отверстие, имитирует  линзу  подзорной  трубы,  как  бы  приглашая  в  нее
заглянуть, что  кончается  весьма  неприятно  для  неосторожного  путника.
Другой, обитающий уже на планете Гавромахии змееножец, а именно перевертыш
подколодный  (serpens  vitiosus  Reichenmantlii),  прячется  в  кустах   и
подставляет неосмотрительному прохожему  хвост,  чтобы  тот  споткнулся  и
упал; но, во-первых, это земноводное питается исключительно блондинами,  а
во-вторых,  никем  не  прикидывается.  Космос  -   не   детский   сад,   а
биологическая эволюция - не идиллия. Следует  издавать  брошюры  наподобие
тех, какие я видел на Дердимоне. Они предостерегают ботаников-любителей от
лютяги  чуднистой  (pliximiglaquia  bombardans  L.).   Лютяга   расцветает
изумительными цветами, но не следует поддаваться искушению сорвать их, ибо
это растение живет в тесном симбиозе со  скородавкой-булыжницей,  деревом,
на котором произрастают плоды величиной с тыкву,  но  рогатые.  Достаточно
сорвать один цветок, чтобы на голову  неосторожного  собирателя  обрушился
град твердых, как булыжник, плодов. Ни  лютяга,  ни  булыжница  не  делают
умерщвленному ничего плохого,  довольствуясь  естественными  последствиями
его кончины, то есть утучнением почвы в месте своего обитания.
   Чудеса мимикрии встречаются, впрочем,  на  всех  планетах  Заповедника.
Так, например, саванны Белурии радуют глаз поистине радужным разноцветьем,
среди которого выделяется пунцовая  роза  необычайной  красоты  и  аромата
(rosa mendatrix Tichiana - как угодно было назвать ее  профессору  Пингле,
ибо я первый ее описал). На самом же деле мнимый цветок представляет собой
нарост на хвосте удальца,  белурийского  хищника.  Проголодавшийся  удилец
прячется в зарослях, протянув далеко вперед свой необычайно длинный  хвост
так, чтобы только цветок выглядывал  из  травы.  Ничего  не  подозревающий
турист подходит, чтобы понюхать его, тогда чудовище прыгает на него сзади.
Клыки у него почти как  слоновьи  бивни.  Вот  так  удивительно  сбывается
космический вариант поговорки: "Не бывает роз без шипов"!
   Несколько отклоняясь от темы, не могу не упомянуть о другой белурийской
диковине, а именно о дальней родственнице картофеля -  горедумке  разумной
(gentiana sapiens suicidalis Pruck). Клубни у  нее  сладкие  и  необычайно
вкусные, а название  связано  с  некоторыми  ее  душевными  свойствами.  В
результате мутации у горедумки вместо  обычных  мучнистых  клубней  иногда
образуются небольшие мозгушки. Эта ее  разновидность,  горедумка  безумная
(gentiana mentecapta), вырастая, начинает испытывать чувство тревоги;  она
выкапывается, уходит в леса и там предается одиноким раздумьям. Обычно она
приходит к выводу, что жить не стоит, и кончает самоубийством - проникшись
горечью бытия.
   Для человека горедумка безвредна, в  отличие  от  другого  белурийского
растения   -   бредовицы.   Благодаря   естественному   отбору   бредовица
приспособилась к условиям обитания, которые создают несносные дети.  Такие
дети, без устали бегая, сшибая и пиная ногами все, что попадется, с особым
увлечением колотят яйца острошипа грузнозадого; бредовица  приносит  плоды
(свихнушки), неотличимые от этих яиц.  Ребенок,  полагая,  что  перед  ним
яйцо, дает волю жажде разрушения и, пнув его,  разбивает  скорлупу;  тогда
содержащиеся в псевдояйце споры выходят на  волю  и  проникают  в  детский
организм. Из зараженного ребенка вырастает с виду нормальная особь, однако
через   какое-то   время   наступает   бредовизация,   уже    неизлечимая:
картежничество,  пьянство,  разврат  -  таковы  неизбежные  фазы  болезни,
которая оканчивается либо  летальным  исходом,  либо  блестящей  карьерой.
Нередко мне приходилось слышать, что бредовицу  следует  уничтожить.  Тем,
кто так говорит, не приходит в голову, что скорее уж  следует  воспитывать
детей, чтобы они не пинали чего попало на чужих планетах.
   По природе я оптимист и по мере сил стараюсь сохранять хорошее мнение о
человеке, но, право, это порой нелегко. Есть на Протостенезе птичка  вроде
нашего попугая, только не говорящая, а пишущая. Пишет она  на  заборах,  и
чаще всего -  увы!  -  непристойные  выражения,  которым  учат  ее  земные
туристы.  Иные  нарочно  доводят  птичку   до   бешенства,   попрекая   ее
орфографическими ошибками, и в приступе ярости  она  начинает  заглатывать
все, что увидит. Под самый клюв ей  суют  имбирь,  изюм,  перец,  а  также
воплянку  -  траву,  издающую  на  восходе  солнца  протяжный  крик   (она
используется как кухонная приправа, а также  вместо  будильника).  Птичка,
погибшая   от   переедания,   попадает   на   вертел.    Называется    она
щелкопер-пересмешник заборный (graphomanus spasmaticus Essenbachii).  Ныне
этому редкому  виду  угрожает  полное  вымирание,  потому  что  у  всякого
туриста, прибывающего на Протостенезу, загораются глаза при мысли о  таком
деликатесе, каким считается жареный щелкопер в бредильном соусе.
   И опять-таки, иные думают,  что  если  мы  поедаем  созданья  с  других
планет, то все в порядке, если же случается как раз наоборот, они подымают
крик, взывают о помощи, требуют  карательных  экспедиций  и  т.д.  А  ведь
обвинять космическую флору и фауну в злокозненности и вероломстве -  самый
нелепый антропоморфизм.
   Если охмурянец бродяжный, видом напоминающий трухлявый пень,  застывает
на горной тропе, стоя на задних лапах в виде дорожного  указателя,  и  тем
самым заводит прохожих на бездорожье,  а  когда  они  падают  в  пропасть,
спускается вниз, чтобы перекусить, - если, говорю я, он  поступает  именно
так, то лишь потому, что персонал  Заповедника  не  заботится  о  дорожных
знаках, а в результате с них слезает краска, они подгнивают  и  становятся
неотличимы от упомянутого животного. Любое другое животное  на  его  месте
поступало бы так же.
   Пресловутые  фата-морганы  Стредогении  своим  существованием   обязаны
исключительно низким  людским  наклонностям.  Прежде  на  этой  планете  в
изобилии рос холодняк, а  тепляк  почти  не  встречался.  Теперь  же  этот
последний разросся необычайно.  Воздух  над  зарослями  тепляка,  согретый
искусным образом, искривляется и образует миражи баров, погубившие уже  не
одного туриста  с  Земли.  Говорят,  всему  виною  тепляк.  Но  отчего  же
создаваемые им  фата-морганы  не  изображают  школ,  книжных  магазинов  и
клубов? Почему они неизменно показывают места продажи  спиртных  напитков?
Поскольку мутации не носят направленного характера, то сначала тепляк, без
сомненья, порождал  всевозможные  миражи,  однако  же  те  его  виды,  что
демонстрировали  прохожим  клубы,  библиотеки  и  кружки  самообразования,
погибли от голода, а  в  живых  осталась  лишь  забулдыжная  разновидность
(thermomendax spirituosus halucinogenes из семейства  антропофагов).  Этот
поистине чудесный феномен адаптации,  благодаря  которой  тепляк  способен
порождать миражи, ритмически выбрасывая теплый воздух, -  ярко  изобличает
наши пороки. Забулдыжную разновидность вызвал к  жизни  сам  человек,  его
достойная сожаленья природа.
   Меня возмутило письмо в редакцию,  помещенное  в  "Стредогенском  эхе".
Какой-то читатель требовал выкорчевать не только тепляк, но и брызгульник,
великолепные рощи которого составляют величайшую гордость  каждого  парка.
Если надрезать кору брызгульника, из-под нее брызжет ядовитый, ослепляющий
сок. Брызгульник -  последнее  стредогенское  дерево,  еще  не  изрезанное
сверху донизу надписями  и  монограммами,  и  теперь  мы  должны  от  него
отказаться? Та же судьба  ожидает,  похоже,  столь  ценных  представителей
фауны, как мстивец-бездорожник, топлянка  булькотная,  кусан-втихомолец  и
выйник электрический; последний, чтобы спасти себя  и  свое  потомство  от
убийственного  шума   и   гама,   которым   наполнили   лес   бесчисленные
радиоприемники  туристов,  создал  в  ходе   естественного   отбора   вид,
заглушающий   чересчур   громкие   передачи,   в   особенности   джазовые.
Электрические   органы   выйника   излучают   радиоволны    по    принципу
супергетеродина, столь удивительное творение природы следует срочно  взять
под охрану.
   Что же касается смраднючки  поганочной,  то,  согласен,  издаваемый  ею
запах не имеет себе равных. Доктор  Хопкинс  из  Милуокского  университета
подсчитал, что наиболее энергичные особи способны вырабатывать пять  тысяч
смрадов (единица зловония) в секунду. Но даже малому ребенку известно, что
смраднючка ведет себя так лишь тогда, когда ее фотографируют.
   Вид нацеленного на нее объектива приводит  в  действие  так  называемый
фокусно-подхвостный рефлекс, при помощи которого Природа пытается защитить
это невинное создание  от  настырных  зевак.  Правда,  смраднючка,  будучи
немного близорука, иногда принимает за  фотоаппарат  такие  предметы,  как
портсигар, зажигалка, часы и  даже  ордена  и  почетные  знаки,  но  не  в
последнюю очередь потому, что некоторые  туристы  перешли  на  миниатюрные
аппараты, а тут легко ошибиться.  И  если  в  последнее  время  смраднючка
многократно  расширила  радиус  поражения   и   вырабатывает   до   восьми
мегасмрадов  на  гектар,  то  и  это  лишь   оттого,   что   использование
телеобъективов приняло массовый характер.
   Не следует думать, будто  я  считаю  неприкосновенной  всю  космическую
флору  и  фауну.  Безусловно,   людогрызка-жевальница,   дылдак-расплющик,
ням-ням  облизунчик,  сверлушка  ягодичная,   трупенница   шмыгливая   или
всеядец-ненасыт не заслуживают особой симпатии, как и все свирепейники  из
семейства автаркических,  к  которым  относятся  Gauleiterium  Flagellans,
Syphonophiles Pruritualis, он  же  порубай  ножевато-хребтистый,  а  также
буянец-громоглот  и  лелейница  нежно-удавчатая   (lingula   stranguloides
Erdmenglerbeyeri). Но если хорошенько  подумать  и  постараться  сохранять
беспристрастность, то почему, собственно, человеку позволено срывать цветы
и засушивать их в гербарии, а растение, которое обрывает и засушивает уши,
следует  так  уж  сразу   объявлять   чем-то   противоестественным?   Если
звукоед-матюгалец (echolalium impudicum Schwamps) размножился на Эдоноксии
сверх всякой меры, то и за это  вину  несут  люди.  Ведь  звукоед  черпает
жизненную энергию из звуков. Раньше для этой цели он использовал гром,  да
и теперь не прочь послушать раскаты грозы; но вообще-то он переключился на
туристов, каждый из которых считает долгом попотчевать его  набором  самых
гнусных ругательств. Дескать, их забавляет  вид  этого  созданья  природы,
которое у них на глазах разрастается под потоком матерщины.  Разрастается,
верно, но причиной тому энергия звуковых  колебаний,  а  не  омерзительное
содержание слов, которые выкрикивают вошедшие в раж туристы.
   К чему же все это ведет? Уже исчезли с  лица  планет  такие  виды,  как
голубой взбесец и сверлизад упырчатый. Гибнут тысячи других. От туч мусора
распухают пятна на солнцах. Я помню еще  времена,  когда  лучшей  наградой
ребенку  было   обещание   воскресной   прогулки   на   Марс,   а   теперь
раскапризничавшийся карапуз не сядет  завтракать,  пока  отец  не  устроит
специально для него взрыва Сверхновой!  Транжиря  ради  подобных  прихотей
космическую энергию, загрязняя метеориты и планеты, опустошая сокровищницу
Заповедника, на каждом шагу  оставляя  после  себя  в  просторах  галактик
скорлупу, огрызки, бумажки, мы губим Вселенную, превращая  ее  в  огромную
свалку.  Давно  уж  пора  опомниться  и  потребовать  строгого  соблюдения
природоохранного  законодательства.  В  убеждении,   что   каждая   минута
промедления опасна, я бью тревогу и призываю к спасению Космоса.



    Станислав Лем.
    "Ничто, или последовательность"

   -----------------------------------------------------------------------
   Stanislaw Lem. "Rien du tout, ou la consequence" (1971).
   Пер. с польск. - В.Кулагина-Ярцева.
   "Собрание сочинений", т.10. М., "Текст", 1995.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 11 April 2001
   -----------------------------------------------------------------------

   "RIEN DU TOUT, OU LA CONSEQUENCE" par Solange Marriot (Ed. du Midi)


   "Ничто, или Последовательность" - не только первая книга  мадам  Соланж
Маррио, но и первый роман, достигший пределов  писательских  возможностей.
Его не назовешь шедевром искусства; если уж это необходимо, я  бы  сказал,
что он - воплощение честности. А именно потребность в честности  -  червь,
разъедающий всю современную литературу.  Поскольку  больше  всего  мучений
причиняет ей стыд от невозможности быть одновременно писателем и подлинным
человеком, то есть серьезным и  честным.  Ведь  проникновение  в  сущность
литературы  доставляет  страдания,   схожие   с   теми,   что   испытывает
впечатлительный ребенок, которого просветили в вопросах пола. Шок  ребенка
- это внутренний протест против генитальной биологии  наших  тел,  которая
кажется предосудительной с точки  зрения  хорошего  тона,  а  стыд  и  шок
писателя - осознание того, что он неизбежно лжет, когда пишет.  Есть  ложь
необходимая, например, нравственно оправданная (так доктор лжет смертельно
больному), но писательская ложь сюда  не  относится.  Кто-то  должен  быть
доктором, стало быть, должен как доктор  лгать;  но  ничто  не  заставляет
водить  пером  по  бумаге.  В  прежние  времена  такого  противоречия   не
существовало, потому что не существовало свободы; литература в эпоху  веры
не  лжет,  она  только  служит.  Ее  освобождение  от  такого,   то   есть
обязательного, служения положило начало кризису, который сегодня принимает
формы жалкие, если не исходно непристойные.
   Жалкие - поскольку роман, описывающий собственное  возникновение,  есть
полуисповедь, полубахвальство. Немного -  и  даже  немало!  -  лжи  в  нем
остается: чувствуя это, писатели, чем дальше, тем больше, в ущерб  фабуле,
писали о том, как  пишется,  и,  пользуясь  этим  методом,  докатились  до
произведений, провозглашающих невозможность повествования. Таким  образом,
роман сразу приглашает нас в свою гардеробную. Подобные приглашения всегда
двузначны - если это предложение пристойно, тогда оно просто кокетливо; но
строить глазки или лгать - это что в лоб, что по лбу.
   Антироман пытался стать более радикальным; он решил подчеркнуть, что не
является иллюзией чего бы то ни  было:  "автороман"  напоминал  фокусника,
демонстрирующего публике изнанку своих трюков;  антироман  же  должен  был
ничего не изображать - даже саморазоблачения волшебства. Он обещал  ничего
не сообщать, ни о чем не уведомлять,  ничего  не  означать,  только  быть,
_как_ облако, табурет, дерево. В теории  это  превосходно.  Но  теория  не
оправдала надежд,  ведь  не  каждый  может  вдруг  стать  Господом  Богом,
создателем независимых миров, и уж наверняка им не может стать  литератор.
Поражение предопределено проблемой контекстов: от них, то  есть  от  того,
что вообще _не сказано_, зависит  смысл  того,  что  мы  говорим.  В  мире
Господа Бога никаких контекстов нет, стало быть,  его  мог  бы  с  успехом
заменить лишь мир в равной мере самодостаточный. Хоть на уши  встань  -  в
языке этого никогда не получится.
   Что же оставалось литературе после того, как она  неотвратимо  осознала
собственную  неблагопристойность?  "Автороман"  -  это  немного  стриптиз;
антироман de facto является, увы, формой самокастрации.  Как  скопцы,  чья
нравственность оскорблена их принадлежностью к полу, проделывают над собой
кошмарные  операции,  так  антироман  кромсал  бедное  тело   традиционной
литературы. Что оставалось еще? Ничего, кроме шашней с небытием. Ведь тот,
кто лжет (а, как мы знаем, писатель должен лгать)  _о  ни  чем_,  вряд  ли
может считаться лжецом.
   В таком случае нужно было - и именно в этом прелесть последовательности
- написать _ничто_. Но имеет ли смысл подобная задача? Написать _ничто_  -
отнюдь не то же самое, что _ничего_ не написать. Следовательно?..
   Ролан Барт, автор эссе "Le degre zero de l'ecriture" ["Нулевая  степень
письма" (фр.)], даже  не  подозревал  об  этом  (но  он  мыслитель  скорее
блестящий, чем глубокий). Он не понял, стало быть, что  литература  всегда
паразитирует на разуме читателя. Любовь, дерево, парк, вздохи, боль в  ухе
- читатель понимает это, потому что испытывал сам. С помощью книги можно в
голове читателя попереставлять всю мебель, при условии, что хоть  какая-то
мебель до начала чтения в ней находилась.
   Ни на чем  не  паразитирует  тот,  кто  производит  реальные  действия:
техник, доктор, строитель, портной, судомойка. Что  по  сравнению  с  ними
производит писатель? Видимость. Разве это  серьезное  занятие?  Антироману
хотелось взять за образец математику: она  ведь  тоже  не  создает  ничего
реального! Верно, но математика не лжет, поскольку делает только  то,  что
должна. Она действует под давлением необходимости, не выдуманной от нечего
делать: метод ей задан; поэтому открытия математиков  истинны,  и  поэтому
столь же истинно их потрясение, когда метод приводит их  к  противоречиям.
Писатель, поскольку его не понуждает такая необходимость  -  поскольку  он
так свободен, - всего лишь заключает с читателем свои  тайные  соглашения;
он уговаривает читателя  предположить...  поверить...  принять  за  чистую
монету... но  все  это  игра,  а  не  та  чудесная  несвобода,  в  которой
произрастает математика. Полная  свобода  оборачивается  полным  параличом
литературы.
   О чем у нас шла речь? Разумеется, о романе мадам Соланж. Начнем с того,
что это прекрасное имя можно понимать по-разному, в зависимости от того, в
какой контекст оно вводится. Во французском -  это  может  быть  Солнце  и
Ангел (Sol, Ange). В немецком это будет всего лишь определение  временного
промежутка (so lange - так долго).  Полная  автономность  языка  -  вздор,
которому гуманитарии поверили по наивности, на какую уже  не  имели  права
неразумные кибернетики. Машины для адекватного перевода - как бы  не  так!
Ни слова, ни целые фразы не обладают значением сами по себе, в собственных
окопах и границах; Борхес подошел к пониманию этого положения вещей, когда
в рассказе "Пьер Менар, автор  "Дон-Кихота"  описал  фанатика  литературы,
безумного Менара,  который  после  духовной  подготовки  сумел  _еще  раз_
написать "Дон-Кихота", слово в слово, не списывая у  Сервантеса,  а  неким
образом идеально врастая в его творческую ситуацию. Новелла прикасается  к
тайне вот в этом фрагменте: "Сравнивать "Дон-Кихота" Менара и "Дон-Кихота"
Сервантеса  -  это  подлинное  откровение!  Сервантес,  к  примеру,  писал
("Дон-Кихот", часть первая, глава девятая):
   "...Истина - мать  которой  история,  соперница  времени,  сокровищница
деяний,   свидетельница   прошлого,   пример   и   поучение    настоящему,
предостережение будущему".
   Сформулированный  в  семнадцатом  веке,  написанный  талантом-самоучкой
Сервантесом, этот перечень - чисто риторическое восхваление истории. Менар
же пишет:
   "...Истина,  мать  которой  история,  соперница  времени,  сокровищница
деяний,   свидетельница   прошлого,   пример   и   поучение    настоящему,
предостережение будущему".
   История  -  "мать"  истины;  поразительная  мысль!  Менар,  современник
Уильяма Джеймса, определяет историю не как исследование реальности, а  как
ее источник. Историческая правда для него не то, что произошло, а то, что,
как мы полагаем, произошло.
   Заключительные слова - "пример и поучение  настоящему,  предостережение
будущему" - откровенно прагматичны.
   Это нечто большее,  чем  литературная  шутка  и  насмешка;  это  чистая
правда, которую нисколько не подрывает абсурдность самой  идеи  ("написать
"Дон-Кихота" _еще_ раз!"). Поскольку на самом деле каждую фразу  наполняет
смыслом контекст эпохи, и то, что было "невинной риторикой" в  семнадцатом
веке, действительно приобретает _циничный_ смысл в нашем  столетии.  Фразы
не имеют значения _сами по себе_, это не Борхес пошутил подобным  образом;
языковые  значения  формирует  исторический  момент,  такова  неотвратимая
реальность.
   Теперь литература. О чем бы она нам ни поведала, все окажется ложью,  а
отнюдь не правдой в буквальном смысле; фаустовского дьявола не  существует
точно  так  же,  как  и  бальзаковского  Вотрена;  говоря  чистую  правду,
литература перестает быть собой,  она  становится  дневником,  репортажем,
доносом, записной книжкой, письмом, только не художественной литературой.
   И вот в такой момент появляется мадам Соланж со своим "Rien du tout, ou
la consequence". Что  за  название?  Ничто  или  последовательность?  Чья?
Разумеется, литературы; для нее быть честной, то есть не  лгать,  означает
то же, что не существовать. Только об  этом  еще  можно  сегодня  написать
честную книгу. Стыдиться бесчестности, чего хватало  вчера,  недостаточно;
сейчас мы понимаем: это обычное притворство, уловка опытной  стриптизерки,
которая  хорошо  знает,  что  напускная  скромность,  фальшивый   румянец,
смущение гимназистки,  стягивающей  с  себя  трусики,  сильнее  возбуждают
зрителей!
   Итак, тема  определена.  Но  как  теперь  писать  о  ничем?  Нужно,  да
невозможно. Сказать "ничто"? Повторить это слово тысячу  раз?  Или,  может
быть, начать со слов: "Он не родился, значит, и не получил имени;  поэтому
он и на уроках не подсказывал, а позднее не вмешивался в политику"?  Такое
творение могло бы появиться. Но это - искусственность, а  не  произведение
искусства, оно оказалось бы сродни многочисленным  книгам,  написанным  во
втором лице единственного числа; каждую из них можно  было  бы  без  труда
лишить ее "оригинальности" и  заставить  вернуться  на  надлежащее  место.
Стоит лишь снова поменять второе лицо на первое: это и не повредит  книге,
и ни в чем ее не изменит. Так же и в нашем воображаемом  примере:  уберите
все  отрицания,  все   надоедливые   "не",   псевдонигилистической   сыпью
испестрившие текст, тот текст, который мы тут придумали от нечего  делать,
и станет ясно, что это еще одна история о маркизе, которая вышла  из  дома
ровно в пять. Сказать, что она не вышла, - вот так откровение!
   Мадам Соланж на эту удочку не  попалась.  Она  поняла  (и  должна  была
понять!), что хотя с помощью событий  неслучившихся  можно  описать  некую
историю (скажем, любовный роман) не хуже, чем с  помощью  случившихся,  но
прием с "не" - всего-навсего уловка. Вместо позитивов получим негативы - и
только. Природа нововведения  должна  быть  онтологической,  а  не  только
грамматической.
   Говоря "не получил имени, потому что не родился", мы  движемся  уже  за
пределами бытия, но в той тоненькой пленке несуществования, которая  тесно
прилегает к реальности. Не родился, хотя  мог  родиться,  не  подсказывал,
хотя мог подсказывать. Все мог бы, если бы существовал.  Все  произведение
будет построено на "если  бы".  Из  этого  каши  не  сваришь.  Негоже  так
маневрировать между бытием и небытием.  Поэтому  следовало,  оставив  этот
пласт примитивных отрицаний, или негативов действия, погрузиться в ничто -
очень глубоко, но, разумеется, не ринуться вслепую; _урезАть_ небытие  все
сильнее - это большой труд, огромные  усилия;  и  вот  оно,  спасение  для
искусства,  ведь  речь  идет  о  целой  экспедиции  в  бездну  все   более
абсолютного,  все  более  огромного  Ничто,  стало  быть,  о   _процессе_,
драматические перипетии которого можно описать - если получится!
   Первая фраза "Rien du tout, ou la consequence" звучит  так:  "Поезд  не
пришел", в  следующем  абзаце  мы  находим:  "Он  не  приехал".  Итак,  мы
сталкиваемся с отрицанием, но чего  именно?  С  точки  зрения  логики  это
полное отрицание, поскольку в тексте  не  утверждается  ничего  бытийного,
речь идет только о том, что _не_ случилось.
   Однако читатель - существо менее совершенное, чем идеальный логик. Хотя
в тексте нет об этом ни слова, в воображении читателя  невольно  возникает
сцена на каком-то вокзале, сцена  ожидания  кого-то,  кто  не  приехал,  а
поскольку известен пол  писателя  (писательницы),  ожидание  неприехавшего
сразу наполняется слабым предчувствием  любовной  истории.  Что  из  этого
следует? Все! Поскольку вся ответственность за эти догадки падает, с самых
первых слов, на читателя: роман ни  единым  словом  не  подтверждает  этих
ожиданий; роман честен в методе и таковым останется; я уже  сталкивался  с
мнением, что местами он просто порнографичен. Так вот, в нем нет ни  слова
в пользу секса в каком бы то ни было виде; кроме того, ясно говорится, что
в доме нет ни Камасутры, ни чьих-либо детородных органов (которые как  раз
отрицаются очень обстоятельно!).
   Несуществование уже известно нам  по  литературе,  но  лишь  как  некое
Отсутствие-Чего-то-Для-Кого-то. Например -  воды  для  жаждущего.  Это  же
относится к голоду  (включая  эротический),  одиночеству  (как  отсутствию
других)  etc.  Удивительно  прекрасное   небытие   Поля   Валери   -   это
завораживающее отсутствие бытия для поэта; из подобного  небытия  возникло
не одно поэтическое произведение. Но во всех случаях речь  идет  только  о
Небытии-Для-Кого-то, то есть о частном небытии,  ощущаемом  индивидуально,
следовательно, партикулярном, воображаемом, а не онтологическом (когда  я,
мучимый жаждой, не могу выпить воды, это ведь не означает, что воды  вовсе
не  существует!).  Такое  небытие,  необъективное,  не  может  быть  темой
произведения радикального характера; мадам Соланж поняла и это.
   В  первой  главе,  после  неприбытия  поезда  и  непоявления   Кого-то,
повествование продолжается в безличной форме, причем выясняется,  что  нет
ни весны, ни лета, ни зимы. Читатель решает, что стоит осень, но опять  же
только потому, что этот последний  вариант  не  подвергся  отрицанию  (еще
подвергнется,  но  позже!).  Итак,   читатель   по-прежнему   предоставлен
исключительно самому себе, все  это  вопрос  его  собственных  построений,
догадок, гипотез ad hoc. В романе нет их и следа. Размышления о  нелюбимой
в  безгравитационном  пространстве  (т.е.  таком,  где   нет   тяготения),
заключающие первую главу, действительно могут показаться непристойными,  -
но снова лишь тому, кто _сам_, на свой страх и риск _подумает  о  каких-то
вещах_. В произведении же говорится только о том, каких поз  не  могла  бы
принять такая нелюбимая, а не  о  том,  какие  могла.  Эта  вторая  часть,
предполагаемая, вновь представляет собой  личную  собственность  читателя,
его частное приобретение (или потерю, как кому  хочется).  В  романе  даже
подчеркнуто, что рядом с нелюбимой _нет_ ни одной особи мужского  пола.  В
первых абзацах следующей главы сразу  же  выясняется,  что  эта  нелюбимая
нелюбима просто потому, что _не существует_, - вполне логично,  не  правда
ли?
   Потом начинается драма сокращения пространства, включая и  пространство
фаллически-вагинальное, что так  не  понравилось  некоему  критику,  члену
Академии. Академик счел эту  драму  "анатомической  тягомотиной,  если  не
вульгарностью". Счел, заметим, на свой страх и риск, поскольку в тексте мы
видим  лишь  дальнейшие  постепенные  отрицания  все   более   обобщенного
характера.   Если   _отсутствие_   вагины    может    оскорбить,    чью-то
нравственность, то мы и вправду слишком далеко зашли. Как может показаться
безвкусным и пошлым то, _чего нет_?!
   Потом пропасть небытия начинает опасно разрастаться. Середина книги - с
четвертой по шестую главы - это  сознание.  Да,  его  поток,  но,  как  мы
начинаем понимать, это не поток сознания ничего: это старо, уже было.  Это
поток _несознания_. Синтаксис еще остается  нетронутым,  непреодоленным  и
дает нам путь над пропастью, подобно опасно прогибающемуся мосту.  Что  за
бездна! Но - полагаем мы - даже сознание без мысли все же  сознание,  ведь
верно?  Поскольку  безмысленность  имеет  границы...   но   это   иллюзия:
ограничения создает сам читатель! Текст не мыслит,  не  дает  нам  ничего,
напротив, раз за разом отнимает то, что было еще нашей  собственностью,  и
эмоции при чтении  являются  результатом  беспощадности  этого  отбирания:
horror vacui [ужас пустоты (лат.)] поражает нас и в то же время  искушает;
чтение оказывается  не  только  и  не  столько  ликвидацией  изолгавшегося
романного  бытия,  сколько  формой   уничтожения   самого   читателя   как
психического существа! И такую книгу написала  женщина?  Трудно  поверить,
если принять во внимание неумолимую логику повествования.
   Читая последнюю  часть  романа,  испытываешь  сомнения:  сможет  ли  он
продолжаться далее: ведь так давно он повествует  о  ни-о-чем!  Дальнейшее
продвижение к центру несуществования кажется невозможным.  Но  нет!  Опять
западня, опять взрыв, а скорее, прорыв  очередного  небытия.  Рассказчика,
как мы знаем, нет; его заменяет язык, то, что само говорит как вымышленное
"оно" (то самое "оно", которое "гремит" либо "светает").  В  предпоследней
главе,  чувствуя  головокружение,  мы  понимаем,  что  достигнут   абсолют
отрицательного. Вопрос неприезда какого-то  мужчины  на  каком-то  поезде,
несуществование времен года,  погоды,  стен  дома,  квартиры,  лиц,  глаз,
воздуха, тел - все это осталось далеко позади,  на  поверхности,  которая,
поглощенная своим последующим развитием, этой  раковой  опухолью  алчущего
Ничто, перестала существовать _даже как отрицание_. Мы видим,  как  глупо,
наивно, просто смешно было рассчитывать на  то,  что  нам  здесь  что-либо
расскажут о событиях, что здесь что-нибудь случится!
   Следовательно, это редукция до нуля  только  вначале;  затем,  полосами
отрицательной  трансценденции,  опускающаяся  в  глубины,   это   редукция
различных форм бытия - также трансцендентных, поскольку никакая метафизика
уже невозможна, а неантичное [от le neant - ничто, небытие (фр.)] ядро еще
перед нами. Итак, пустота окружает повествование со всех сторон; и вот  ее
первые вкрапления, вторжения  в  сам  язык.  Повествующий  голос  начинает
сомневаться в себе - нет, не так, -  "то,  что  само  себя  рассказывало",
проваливается и пропадает куда-то; становится понятно, что его _уже  нет_.
Если оно где еще и существует, то как тень, являющаяся чистым  отсутствием
света, а фразы романа представляют собой отсутствие существования. Это  не
отсутствие воды в пустыне,  возлюбленного  для  девушки,  это  _отсутствие
себя_. Если бы это был классический, традиционный роман, нам было бы легко
рассказать, что происходит: герой романа начал бы подозревать, что сам  по
себе не существует ни наяву, ни во сне, а _является_  и  _снится_  кому-то
путем скрытых интенциональных действий (как будто он был тем, кто  кому-то
снится и только благодаря  спящему  может  временно  существовать.  Отсюда
испытываемый им  ужас,  что  эти  действия  прекратятся,  -  а  они  могут
прекратиться в любую минуту, - после чего он тут же исчезнет!).
   Так бы все и происходило в  обычном  романе,  но  не  у  мадам  Соланж:
рассказчик ничего не может испугаться, потому что его не  существует.  Что
же в таком случае происходит?  Язык  сам  начинает  подозревать,  а  затем
понимать, что никого, кроме него, нет, что, имея значение (если он  имеет)
для любого, для всех, он поэтому не является, никогда не был и не мог быть
выражением личности; отрезанный сразу от всех уст, как  исторгнутый  всеми
солитер, как прелюбодейный паразит, пожравший своих хозяев, убивший их так
давно,  что  всякое  воспоминание  об   этом   преступлении,   совершенном
бессознательно, угасло и стерлось, язык,  как  оболочка  воздушного  шара,
упругая и крепкая,  из  которой  незаметно  все  быстрее  выходит  воздух,
начинает съеживаться. Это затмение речи не является, однако, бредом, это и
не страх (снова пугается  _только_  читатель,  он,  как  бы  per  procura,
переживает эти совершенно деперсонализированные мучения); еще на несколько
страниц, еще на несколько минут хватает  механизмов  грамматики,  жерновов
существительных, шестерней синтаксиса, мелющих все медленнее, но до  конца
точно...  небытие,  которое  разъедает  их  насквозь...  -   и   так   все
заканчивается,  вполфразы,  вполслова...  Этот  роман  не  кончается,   он
прекращается. Язык, вначале, на первых страницах,  простодушно  верящий  в
свою независимость, теперь  подточенный  тайной  изменой,  нет,  скорее  -
познающий правду  о  своем  внешнем,  незаконном  происхождении,  о  своих
позорных  злоупотреблениях  (ибо  это  Судный  день   литературы),   язык,
сознающий, что являет собой вид инцеста, кровосмесительной связи небытия с
бытием, - сам от себя самоубийственно отрекается.
   И такую книгу написала женщина?  Невероятно.  Ее  должен  был  написать
какой-нибудь  математик,  и  то  лишь  такой,  который  своею  математикой
проверил - и проклял - литературу.



    Станислав Лем.
    "Одиссей из Итаки"

   -----------------------------------------------------------------------
   Stanislaw Lem. "Odys z Itaki" (1971). Пер. с польск. - К.Душенко.
   "Собрание сочинений", т.10. М., "Текст", 1995.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 11 April 2001
   -----------------------------------------------------------------------

   Kuno Mlatje "ODYS Z ITAKI"


   Автор - американец; полное имя героя  романа  -  Гомер  Мария  Одиссей;
Итака, где он появился на свет, - городишко с четырьмя тысячами жителей  в
штате Массачусетс. Тем не менее речь идет об экспедиции Одиссея из  Итаки,
исполненной  глубокого  смысла  и  восходящей  тем  самым   к   почтенному
первообразу. Гомер М.Одиссей предстает перед судом по обвинению в  поджоге
машины, принадлежащей профессору И.Г.Хатчинсону из Рокфеллеровского фонда.
Причины, по которым он _должен_ был поджечь машину, он  откроет  лишь  при
условии, что профессор  лично  явится  в  суд.  Когда  же  это  требование
удовлетворяется. Одиссей, заявив, что хочет  сообщить  профессору  шепотом
нечто крайне важное, кусает его за  ухо.  Скандал  обеспечен;  назначенный
судом адвокат требует  психиатрической  экспертизы,  судья  колеблется,  а
ответчик произносит речь со  скамьи  подсудимых,  объясняя,  что  метил  в
Геростраты, поскольку автомобили  -  святыни  нашей  эпохи,  а  профессора
укусил за ухо по примеру Ставрогина, который прославился именно этим.  Ему
тоже необходима известность - ради денег, которые можно на ней заработать;
так он сможет финансировать план, имеющий целью благо человечества.
   Эту пламенную речь прерывает судья.  Одиссей  получает  два  месяца  за
уничтожение автомобиля и еще два - за  неуважение  к  суду.  Вдобавок  его
ожидает  иск,  возбужденный  Хатчинсоном,  которому  он   повредил   ушную
раковину. Одиссей,  однако,  успевает  вручить  судебным  репортерам  свою
брошюру. Тем самым он добивается своего: пресса будет о нем писать.
   Идеи, изложенные в брошюре Гомера М.Одиссея  "Поход  за  золотым  руном
духа", весьма просты. Прогресс человечества - заслуга гениев,  особенно  -
прогресс мысли; ведь сообща можно набрести на способ  обтесывания  кремня,
но нельзя коллективно выдумать ноль. Изобретатель ноля был первым гением в
истории человечества. "Возможно ли, чтобы ноль  изобрели  четыре  человека
сразу, каждый по четвертушке?" -  вопрошает  со  своим  обычным  сарказмом
Гомер Одиссей. Не в привычках человечества чуткое отношение к гениям.  "To
be a genius is a very bad business  indeed!"  [Быть  гением  -  никудышный
бизнес, право! (англ.)] - замечает Одиссей на своем кошмарном  английском.
Гениям приходится туго, но не всем одинаково  -  ибо  гений  гению  рознь.
Одиссей   предлагает   следующую   классификацию.   Сперва   идут    гении
обыкновенные, дюжинные,  то  есть  третьего  класса,  неспособные  шагнуть
особенно далеко за умственный горизонт эпохи. Им приходится легче  других,
нередко они бывают оценены по заслугам и даже добиваются  денег  и  славы.
Гений второго класса - гораздо более  твердый  орешек  для  современников.
Потому и живется  таким  гениям  хуже.  В  древности  их  обычно  побивали
камнями, в средневековье жгли на  кострах,  позже,  в  связи  с  временным
смягчением нравов, им позволялось умирать естественной смертью от  голода,
а порой их даже кормили за общественный  счет  в  приютах  для  полоумных.
Кое-кому из них местные власти подносили яд; многих  отправили  в  ссылку,
причем духовные и светские власти рьяно сражались за пальму  первенства  в
"гениоциде",  как  Одиссей  называет  разнообразнейшие  формы  истребления
гениев. И все же в конечном счете гениев II класса ожидает  признание,  то
есть  загробный  триумф.  В  качестве  компенсации  их  именами   называют
библиотеки и городские площади, сооружают в их честь фонтаны и  монументы,
а историки роняют скупые слезы над промашками  прошлого.  Но  сверх  того,
утверждает Одиссей, существуют - ибо не  могут  не  существовать  -  гении
высшей категории. Второклассных гениев открывает либо следующее поколение,
либо одно из позднейших; гениев первого класса не знает никто  и  никогда,
ни  при  жизни,  ни  после  смерти.  Это  -  открыватели  истин  настолько
невероятных, глашатаи новшеств настолько революционных, что  их  абсолютно
никто оценить не в силах. Поэтому прочное забвение - обычный  удел  Гениев
Экстракласса. Впрочем, и их менее мощных  духом  коллег  обычно  открывают
лишь по чистой случайности. В исписанных  каракулями  бумагах,  в  которые
рыночные торговки заворачивают  селедку,  обнаруживают  какие-то  теоремы,
поэмы, но стоит их напечатать - и  после  минутного  энтузиазма  все  идет
прежним порядком. Такой порядок долее нетерпим. Ведь утраты, которые несет
при этом цивилизация, невосполнимы. Надо учредить Общество  охраны  гениев
первого класса и в его рамках - Исследовательскую группу, которая займется
планомерными поисками. Гомер М.Одиссей уже разработал  устав  Общества,  а
также проект "Похода за золотым руном духа".  Оба  документа  он  разослал
многочисленным научным обществам  и  благотворительным  фондам,  домогаясь
кредитов.
   Эти усилия оказались  напрасны,  и  тогда  он  издал  своим  иждивением
брошюру, первый экземпляр которой с дарственной надписью послал профессору
Ивлину Г.Хатчинсону из Научного совета Рокфеллеровского фонда. Не  ответив
ему, проф. Хатчинсон оказался  виновен  перед  человечеством.  Проявленная
профессором   тупость   и   некомпетентность   свидетельствуют    о    его
несоответствии занимаемому посту;  за  это  надлежало  его  наказать,  что
Одиссей и сделал.
   Еще  во  время  отсидки  Одиссей  получает  первые  пожертвования.   Он
открывает счет "Похода за золотым руном духа", и, когда выходит  на  волю,
кругленькая сумма в размере 26.528 долларов  позволяет  ему  приступить  к
организации экспедиции. Одиссей вербует добровольцев  через  объявления  в
прессе; на первом же собрании энтузиастов-любителей он произносит  речь  и
вручает им новую брошюру с инструкциями для аргонавтов.  Ведь  они  должны
знать, где, как и что, собственно, надо искать.  Экспедиция  будет  носить
идейный характер, поскольку - Одиссей не скрывает этого -  денег  мало,  а
работы по горло.
   Spiritus flat, ubi vult [дух веет,  где  хочет  (лат.)],  поэтому  даже
гении  экстракласса  могут  рождаться  среди  малых  народов,   населяющих
экзотическую периферию мира. Но гений не открывает себя человечеству лично
и непосредственно, выходя на улицу  и  хватая  прохожих  за  тогу  или  за
пуговицу. Гений действует через компетентных специалистов. Они должны  его
оценить, окружить почетом и развить его мысли, другими словами,  раскачать
своего земляка так, чтобы он стал  языком  колокола,  возвещающего  начало
новой эпохи. Но как обычно, то, что должно быть, как раз и не  происходит.
Специалисты склонны считать себя  кладезем  всякой  премудрости  и  готовы
учить других, но сами  ни  у  кого  не  желают  учиться.  Только  если  их
невообразимо много, в толкучке могут попасться два, а то  и  три  толковых
субъекта. Поэтому в небольшой стране гений встретит такой же отклик, что и
горох, швыряемый об стену.  В  странах  побольше  вероятность  распознания
гения выше. Поэтому экспедиции отправятся к  малым  народам  и  в  города,
затерянные в глухих провинциях нашей планеты. Может, там -  как  знать?  -
удастся найти  не  узнанных  ранее  второклассников  гениальности.  Пример
Босковича (Югославия) знаменателен: его открыли задним числом; то, что  он
писал и мыслил столетья назад, было замечено лишь тогда,  когда  о  чем-то
подобном стали мыслить и писать  ныне.  Такие  псевдооткрытия  Одиссея  не
интересуют.
   В первую голову надо обшарить все на свете библиотеки,  включая  отделы
инкунабул и рукописей, а особенно - их подвалы и подземелья,  где  оседает
всякий бумажный балласт. Однако ж и там не стоит особенно рассчитывать  на
успех. На карте, которую Одиссей  повесил  у  себя  в  кабинете,  красными
кружками обозначено первоочередное -  психиатрические  лечебницы.  Немалые
надежды Одиссей возлагает на  раскопки  в  канализации  и  выгребных  ямах
сумасшедших домов прошлого века. Следует также перелопатить  свалки  возле
старых тюрем, перетрясти вместилища отбросов и прочих  нечистот,  перерыть
склады макулатуры; а еще  неплохо  бы  тщательно  изучить  мусорные  кучи,
особенно - содержащиеся в них окаменелости, поскольку именно туда попадает
все то, что человечество пренебрежительно вымело за скобки  своего  бытия.
Так что доблестные аргонавты должны отправиться  за  Золотым  Руном  Духа,
преисполненные  самоотречения,  с  киркой,  кайлом,  ломом,  фонариком   и
веревочной лесенкой, имея, кроме того, под  рукой  геологические  молотки,
кислородные маски, сита и лупы. Поиски  сокровищ,  гораздо  более  ценных,
нежели  золото  и  бриллианты,  развернутся  в  обвалившихся  колодцах,  в
окаменевших экскрементах, в  подземельях  былых  инквизиций,  в  покинутых
городах,  а  координировать  эту  всепланетную  деятельность  будет  Гомер
М.Одиссей из  своей  штаб-квартиры.  Указателем  пути,  дрожащей  стрелкой
компаса следует считать любые  отголоски  слухов  и  толков  о  совершенно
исключительных кретинах и безумцах, о  маниакальных,  назойливых  чудаках,
упрямых  олухах  и  идиотах,  поскольку,  награждая  подобными   эпитетами
гениальность,  человечество  реагирует  на  нее  в  меру  своих  природных
способностей.
   Устроив еще несколько скандалов,  принесших  пять  новых  приговоров  и
16.741 доллар, и отсидев еще два года, Одиссей перебирается ближе  к  югу.
Он плывет на Мальорку, где будет  отныне  его  штаб-квартира:  климат  там
приятный, а его здоровье  серьезно  подорвано  пребыванием  в  камере.  Он
отнюдь не скрывает, что не прочь сочетать  общественное  благо  с  личным.
Впрочем, коль скоро,  согласно  его  теории,  появление  гениев  I  класса
возможно повсюду, то почему бы им не быть на Мальорке?
   Жизнь  аргонавтов   изобилует   необычайными   приключениями,   которые
заполняют немалую часть романа.  Одиссей  не  однажды  переживает  горькие
разочарования, например, когда узнает,  что  три  его  любимых  соратника,
работавших в средиземноморском районе, - агенты ЦРУ, которое  использовало
поход за Золотым Руном Духа в собственных целях. Другой  участник  похода,
который привозит на Мальорку необычайно ценный документ  XVII  столетия  -
труд мамелюка Кардиоха о парагеометрической структуре Бытия, - оказывается
фальсификатором. Автор труда - он сам, а так как опубликовать его он нигде
не мог, то пробрался в ряды аргонавтов, чтобы при помощи  Одиссеева  фонда
привлечь внимание к своим идеям. Взбешенный Одиссей швыряет  манускрипт  в
огонь, выгоняет жулика в шею и лишь потом, поостыв, начинает задумываться,
не  уничтожал  ли  он  собственноручно   творение   гения   экстракласса?!
Допекаемый угрызениями совести, он вызывает автора  через  газеты  -  увы,
тщетно. Другой  исследователь,  некий  Ганс  Цоккер,  без  ведома  Одиссея
продает на аукционах необычайно ценные документы,  которые  он  отыскал  в
старинных  книгохранилищах  Черногории,  и,  сбежав  с  выручкой  в  Чили,
бросается в омут азартных игр. Однако и в  руки  Одиссея  попадает  немало
необычайных трудов, раритетов, рукописей, числившихся погибшими или вообще
неизвестных  мировой  науке.  Так,  из  Архива  древних  актов  в  Мадриде
прибывают  восемнадцать  начальных   страниц   пергаментного   манускрипта
середины XVI века, в котором предсказаны, методом "троеполой  арифметики",
даты рождения восемнадцати знаменитых мужей науки - совпадающие  с  датами
рождения таких  ученых,  как  Исаак  Ньютон,  Гарвей,  Дарвин,  Уоллес,  с
точностью  до  _одного  месяца_!  Химические  исследования  и   экспертизы
подтверждают  подлинность  манускрипта,  но  что   с   того,   если   весь
математический  аппарат,  которым  пользовался  анонимный  автор,   погиб?
Известно  лишь,  что  в  его  основу  был  положен   принцип   -   начисто
противоречащий здравому смыслу - о "трех полах"  рода  людского.  Скромным
утешением Одиссею служит то обстоятельство,  что  продажа  манускрипта  на
аукционе в Нью-Йорке серьезно пополнила бюджет экспедиции.
   После семи лет поисков архивы штаб-квартиры  на  Мальорке  полны  самых
удивительных рукописей. Есть среди них увесистый том некоего Мираля Эссоса
из Беотии, который изобретательностью превзошел Леонардо да  Винчи;  после
него остались проекты логической машины из спинного мозга лягушек; задолго
до Лейбница он додумался до идеи монад и  предустановленной  гармонии;  он
применил  трехценностную  логику  к  некоторым  физическим  феноменам;  он
утверждал, что живые существа рождают  подобных  себе  потому,  что  в  их
семенной  жидкости   содержатся   письма,   написанные   микроскопическими
буковками, и комбинации таких "писем" определяют строение взрослой  особи;
все  это  -  в  XV  веке.  Есть  в   этих   архивах   формально-логическое
доказательство  невозможности  Теодицеи,  основанной  на  доводах  разума,
поскольку в основе любой Теодицеи  лежит  логическое  противоречие;  автор
упомянутого труда, Баубер по прозвищу Каталонец, был сожжен  живьем  после
отсечения  конечностей,  вырывания  языка  и  вливания  в  желудок,  через
воронку,  расплавленного  свинца.  "Контраргументация  сильная,   хотя   и
внелогическая, а следовательно, иноплоскостная", - замечает молодой доктор
философии, обнаруживший рукопись.  Работа  Софуса  Бриссенгнаде,  который,
исходя из аксиом "двунулевой арифметики", доказал  возможность  построения
непротиворечивой теории чисто трансфинитных множеств,  получила  признание
научного мира, но и у нее в конце концов нашлись точки  соприкосновения  с
работами современных математиков.
   Итак, Одиссей видит, что пока он  обнаруживает  лишь  предвосхитителей,
идеи которых позже были переоткрыты, - другими  словами,  лишь  гениев  II
класса. Но где  же  следы  усилий  первоклассников?  Сомнения  чужды  душе
Одиссея - его тревожит лишь опасение, что внезапная смерть (а  он  уже  на
пороге старости) не позволит продолжить поиски. Наконец возникает  загадка
флорентийского манускрипта. Этот найденный в филиале крупной флорентийской
библиотеки  пергаментный  свиток  середины  XVIII   столетия,   исписанный
загадочными закорючками, поначалу  кажется  мало  кому  интересным  трудом
алхимика-копииста. Но некоторые места напоминают нашедшему  рукопись  -  а
это  молодой  студент-математик  -  функциональные  ряды,  в   то   время,
безусловно, никому  не  известные.  Будучи  предложен  экспертам,  трактат
оценивается по-разному. Целиком его не понимает никто; одни  видят  в  нем
какие-то бредни с редкими проблесками логической ясности,  другие  -  плод
болезни; два знаменитейших математика, которым Одиссей посылает  фотокопию
рукописи, тоже расходятся во мнениях. Один из них, потратив немало  труда,
расшифровывает  эти  каракули  примерно  на   треть,   заделывая   пробелы
собственными догадками;  он  пишет  Одиссею,  что  речь,  правда,  идет  о
концепции - как можно предположить - потрясающей, но  лишенной  какой-либо
ценности.  "Существующую  математику  пришлось  бы  аннулировать  на   три
четверти и снова поставить с головы на ноги, чтобы  всерьез  принять  этот
замысел. Ведь это ни больше ни  меньше  как  проект  _другой_  математики,
нежели та, что создана нами. _Лучше_ она или _хуже_ - сказать  не  берусь.
Возможно, и лучше; но на то, чтобы это узнать, ушла бы целая  жизнь  сотни
лучших ученых, которые стали бы для флорентийского Анонима  тем,  чем  для
Евклида были Больяи, Риман и Лобачевский".
   Тут письмо выпадает из рук Гомера Одиссея,  и  с  криком  "эврика!"  он
начинает бегать по комнате, глядящей стеклами окон на  лазурный  залив.  В
эту минуту Одиссей понимает, что не человечество навсегда потеряло  гениев
первого класса - это они потеряли человечество, потому что ушли  от  него.
Сказать, что эти гении просто  не  существуют,  было  бы  мало:  с  каждым
следующим шагом истории они не существуют _все больше и больше_.  Творения
забытых мыслителей второй категории никогда не поздно спасти.  Стоит  лишь
отряхнуть их от пыли и отдать в типографии или университеты.  Но  творений
первого класса ничто уже не спасет, ибо они стоят в стороне - вне  течения
истории.
   Общими усилиями человечество прокладывает русло в историческом времени.
Гений действует на самом краю русла, у самой кромки, предлагает своему или
следующему поколению несколько изменить направление движения, изгиб русла,
крутизну склона, глубину дна. Совсем  по-иному  участвует  в  работе  духа
гений первого класса. Он не трудится в первых рядах и не выходит ни на шаг
вперед. Он где-то там, вдалеке, - во  всяком  случае,  мысленно.  Если  он
предлагает  иной  тип  математики,  философской   или   естественнонаучной
систематики,  то  речь  идет  об  идеях,  никак   не   соприкасающихся   с
существующими - ни в единой точке! Если он не  будет  замечен  и  выслушан
первым или вторым поколением, то потом это окажется совершенно невозможно.
Тем временем поток человеческого труда и мысли уже успеет  проложить  себе
русло,  пойдет  в  ином  направлении,  и  разрыв  между  ним  и   одинокой
изобретательностью гения будет возрастать с каждым столетием. Его никем не
замеченные и не выслушанные предложения  могли,  правда,  направить  иначе
развитие искусства, науки, всей мировой  истории,  но,  раз  уж  этого  не
случилось, человечество проглядело не только еще одну необычную личность с
ее духовным багажом - вместе  с  нею  оно  проглядело  _иную  собственную_
историю, и тут ничего не поделаешь. Гении I класса - это пути,  оставшиеся
в стороне, ныне совершенно мертвые и заросшие, невостребованные выигрыши в
лотерее  редчайших  удач,  неистраченные   сокровища,   в   конце   концов
обратившиеся в прах, в ничто, в пустоту упущенных шансов.  Гении  поменьше
калибром остаются в стремнине истории и видоизменяют ее ход, не  отрываясь
от общего потока. Оттого-то они и в почете. Другие же, именно потому,  что
_чересчур велики_, - остаются навеки невидимыми.
   Одиссей, потрясенный  своим  открытием,  спешно  принимается  за  новую
брошюру, суть которой, изложенная выше, столь же ясна, как и цель  Похода.
По прошествии тринадцати лет и восьми дней Поход  близится  к  завершению.
Труды аргонавтов не прошли впустую: скромный  житель  Итаки  (Массачусетс)
опустился в глубины прошлого с горсткой энтузиастов, дабы установить,  что
единственный  ныне  живущий  гений  I  класса  -  Гомер   М.Одиссей,   ибо
величайшего человека в истории лишь столь же великий способен узнать.
   Рекомендую книгу Куно Млатье всем тем, кто не думает, что, будь человек
лишен пола,  не  было  бы  и  художественной  литературы.  На  вопрос  же,
издевается автор над нами или спрашивает  дорогу,  пусть  каждый  читатель
ответит сам.



    Станислав Лем.
    Приемные часы профессора Тарантоги

   -----------------------------------------------------------------------
   Stanislaw Lem. Godzina przyjec profesora Tarantogi (1975).
   Пер. с польск. - Е.Вайсброт. Журнал "Техника - молодежи", 1987, N 5.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 11 April 2001
   -----------------------------------------------------------------------

   Радиопьеса




   Действующие лица:  профессор  Тарантога.  магистр  Сянко,  изобретатель
перпетуум мобиле, закрыватель изобретений и открытий, изобретатель антерра
пан Шустрый, два предвосхитителя.

   (Кабинет профессора Тарантоги. Профессор включает музыкальную  шкатулку
и пытается довольно фальшиво вторить ей.  Потом  заводит  другую.  Стук  в
дверь.)

   Тарантога. Сянко? Входите.
   Сянко. Профессор, пора. Приемная полна.
   Тарантога. И много их?
   Сянко. Пятеро.
   Тарантога. Сумасшедший бородач тоже?
   Сянко. А как же! Пришел добрый час назад. Сидел на лестнице.
   Тарантога. Скажите, что я его не приму. Пусть уходит.
   Сянко. Говорит, что не хочет. Он принес модель.
   Тарантога. Не может быть!
   Сянко. Принес, профессор.
   Тарантога. И что, вертится? Невозможно. Явный обман. И вы сами видели?
   Сянко. Как вертится - нет. Она запакована.
   Тарантога. Ах, вот как? Ну ладно, пусть войдет.

   (Входит бородач со свертком.)

   Тарантога. Почему вы не подстриглись?
   Бородач (разворачивая сверток). Не на что было.
   Тарантога. Я же дал вам на парикмахера.
   Бородач. А детали? Их задаром не  дают...  У  меня  кончились  болтики.
Извольте! (Ставит на стол перпетуум мобиле.)
   Тарантога. Это перпетуум мобиле?
   Бородач. Он самый1 Сейчас увидите! Самый  настоящий  вечный  двигатель!
Завтра иду патентовать!
   Тарантога (спокойно). Эта штука не вращается.
   Бородач. А я говорю, вращается! Сейчас завертится,  только  надо  ручку
найти...  Так,  ключи,  сезонный  билет,  запасное  колесо,  куда  же  она
подевалась?
   Тарантога. Я же вижу, что он стоит и не дрогнет,
   Бородач. Конечно, стоит. Нигде не сказано, что перпетуум мобиле  должен
запускаться сам собой. Необходим начальный импульс.
   Тарантога. Запускайте поскорей. Мне некогда. Вы и  без  того  отняли  у
меня уйму времени. Приходите изо дня в день каждую неделю...
   Бородач. Где же ручка? Клянусь,  я  положил  ее  сюда.  Ага,  вот  она.
Внимание! Исторический момент! Смотрите!

   (Слышно, как зацепляются  шестеренки,  что-то  начинает  вращаться  все
быстрее.)

   Бородач (торжественно). Видите?!
   Тарантога. Вижу, что вы крутите. Ну и что? Перестаньте.
   Бородач. Сейчас перестану, пусть немного разгонится!
   Тарантога. Прекратите же! Перпетуум мобиле должен вращаться сам!
   Бородач (продолжая крутить ручку). Знаю. Я работаю над машиной  восьмой
год!
   Тарантога. Господин Фрик, я сто,  нет,  тысячу  раз  говорил  вам,  что
перпетуум  мобиле  невозможен!  Нельзя  черпать  энергию  из  ничего.  Это
противоречит  законам  природы!  Ваше  так  называемое  изобретение  грота
ломаного не стоит... Перестаньте крутить, когда с вами разговаривают!
   Бородач. Не могу (крутит).
   Тарантога. Почему?
   Бородач. Не имею права рисковать! От сегодняшней  демонстрации  слишком
многое зависит. Вы же сами  сказали,  что  если  он  будет  вращаться,  вы
отдадите  мне  все  свое  имущество!  А  вдруг  сейчас  что-нибудь  заест,
испортится, что тогда?
   Тарантога. И долго вы намерены валять дурака?
   Бородач (продолжая крутить). Я не валяю дурака. Это эпохальный  момент.
Вы только посмотрите, как изумительно  крутится!  Самый  что  ни  на  есть
настоящий перпетуум мобиле!
   Тарантога. Но он же не сам вертится. Вы его крутите!
   Бородач. Я только так, на всякий случай. Не обращайте внимания! Сам  он
тоже крутился бы. Честное слово!
   Тарантога (угрожающе). Не перестанете?!
   Бородач  (продолжая  крутить).  Профессор,  будьте   человеком...   мне
необходимы триста злотых...
   Тарантога. Опять?
   Бородач (крутит). Надо заплатить за электричество, а то отключат. Кроме
того, я же не перпетуум мобиле. Мне надо есть, чтобы двигаться.
   Тарантога. Вон отсюда, обманщик!
   Бородач. Так уж сразу и "обманщик"! Вы нервничаете, так как я  доказал,
что перпетуум мобиле возможен.
   Тарантога. Невозможен!
   Бородач. А это что?
   Тарантога. Наглец! Чего вы от меня хотите?
   Бородач (крутит). Я же сказал - триста злотых...
   Тарантога. Дам сто при условии, что больше вас не увижу.
   Бородач. Это стоит миллионы, а вы жалеете  каких-то  триста  злотых.  Я
возьму вас в компанию на двадцать процентов.
   Тарантога. Вон отсюда!
   Бородач. Сорок процентов! Больше не могу. Как не совестно!
   Тарантога. Двести злотых!
   Бородач. У меня руки заняты. Прошу вас, положите в  карман,  благодарю!
Сегодня же приступлю к постройке модели в масштабе один к двум. Вот  тогда
увидите! (Уходит.)
   Сянко (входит). Ну и как, пан профессор? Крутится?
   Тарантога. Да. В  голове...  кружится.  Если  он  появится  еще  раз  -
немедленно звоните в комиссариат. Кто там следующий?
   Сянко. Какой-то новенький. Ни разу не видел.
   Тарантога. Принес что-нибудь?
   Сянко. Нет.
   Тарантога. Пусть войдет.
   Закрыватель. Добрый день.
   Тарантога. Присаживайтесь. Могу выделить вам пять минут. Слушаю.
   Закрыватель. Но, профессор, пять минут  слишком  мало,  речь  пойдет  о
плодах моих многолетних размышлений и сопоставлений!
   Тарантога. Осталось четыре минуты пятьдесят секунд. Слушаю.
   Закрыватель. Какой же вы, право! Хорошо,  попытаюсь.  Профессор,  я  не
обыкновенный изобретатель,
   Тарантога. Обыкновенных изобретателей не бывает. Чего вы хотите?
   Закрыватель. Я не изобретатель и не открыватель. Я  -  антиоткрыватель,
иначе говоря, закрыватель. Глубокий  анализ  истории  человечества  привел
меня к выводу, что людям более уже не нужны  никакие  открытия.  Наоборот,
общество страдает от их избытка. Я решил ему помочь.
   Тарантога. Каким образом?
   Закрыватель. Путем закрывания особо вредных открытий. Что  стало  бичом
нашего времени? Атомная энергия. Стало быть, что следует сделать?  Закрыть
ее. Так я решил...
   Тарантога. Каким образом?
   Закрыватель. Предлагаемым мною методом. Путем  недопущения  супружеских
связей.
   Тарантога. Простите, не понял.
   Закрыватель. Очень просто. Все гениальное просто.  Извольте,  вот  план
действий... (шелест бумаги).
   Тарантога. Что это? Вы занимаетесь геральдикой?
   Закрыватель. Это генеалогическое древо Альберта Эйнштейна.  Ибо  именно
Эйнштейн первый начал шалить с  атомами.  Значит,  следует  не  допустить,
чтобы его родители соединились. Если они не вступят в брак,  то  не  родят
детей и, стало быть, Эйнштейн не родится, ну а коли он не  родится,  то  и
атомной бомбы не будет.
   Тарантога. Ну, знаете ли! Ведь они поженились почти сто лет назад, и он
уже родился!
   Закрыватель. Не беда, а машина времени на что?
   Тарантога. Что - машина времени?
   Закрыватель.  Ну,  надо  отступить  во  времени,   отыскать   родителей
Эйнштейна до того, как они обручились, и разрушить их  связь.  Я  придумал
шесть  способов  разрушения  связей:  распространение  сплетен,  игра   на
честолюбии, ссора семей, взятки, подкупы и, наконец, похищение невесты.  А
если и это не  поможет,  то  надо  еще  немного  отступить  во  времени  и
разрушить брак тех родителей, которые  породили  родителей  Эйнштейна.  На
каком-то этапе это должно получиться. Железно!
   Тарантога. А машину времени вы тоже изобрели?
   Закрыватель. Нет. Невозможно все создавать  самому.  Машину  придумаете
вы. Я, со своей стороны, даю "Затэн", а вы - машину времени.  Фифти-фифти,
как говорят, кажется, англичане.
   Тарантога. Что еще за "Затэн"?
   Закрыватель. Сокращенное название: "Закрыватель атомной энергии"...
   Тарантога.  Уважаемый,  если  б  даже  удалось  сделать  то,   что   вы
предлагаете,  это  не  поможет.  Не  родись  Эйнштейн,  такое  сделал   бы
кто-нибудь еще.
   Закрыватель. Кто?
   Тарантога. Не знаю. Не этот ученый, так другой.
   Закрыватель. Следовательно, надо отыскать его родителей и разрушить  их
связь.
   Тарантога. Дорогой мой, нельзя же разбивать все связи подряд,  иначе  и
вы перестанете существовать. А до тех пор, пока будут рождаться  дети,  из
них будут вырастать ученые и открыватели.  Впрочем,  пять  минут  истекли.
Ваша идея меня не интересует. Прощайте.
   Закрыватель. Вы даете мне тысячу злотых, и мы расстаемся друзьями.
   Тарантога. Раньше у меня на ладони волосы вырастут!
   Закрыватель.  Хорошо.  Пятьсот  злотых  и  честное  слово,  что  вы  не
используете мою идею.
   Тарантога. Честное слово и пятьдесят грошей на трамвай!
   Закрыватель. Я занесу вас в черный список.
   Тарантога. Что еще за список?
   Закрыватель. Не  думайте,  что  вы  единственный  выудили  у  меня  мою
ценнейшую идею! Всех, кто отказывал мне, я заношу в черный список. Когда я
реализую свое изобретение, то в первую  очередь  разрушу  браки  родителей
всех тех, кто  отмахнулся  от  меня,  а  значит,  и  вы  тоже  перестанете
существовать!
   Тарантога. Вон отсюда, мошенник!
   Закрыватель. Вы еще пожалеете!

   (Уходит.)

   Тарантога. Магистр Сянко!
   Сянко. Я только что собирался войти...
   Тарантога. Много там еще?
   Сянко. Угу. Просить?
   Тарантога. Сейчас. Голова разболелась. Приму таблетку. А  вы,  магистр,
можете идти домой. Управлюсь сам.
   Сянко. Да, профессор. До завтра.
   Тарантога (открывает дверь в приемную). Следующий! Прошу.
   Шустрый. Моя очередь. Добрый день, профессор.
   Тарантога. Слушаю вас.
   Шустрый. Я человек деловой и  не  стану  напрасно  тратить  слова.  Мое
предложение касается не одного изобретения, а целой масти.
   Тарантога. Масти?
   Шустрый. Вы не играете в бридж? Ну да не в этом дело. Могу ввести вас в
детали, поскольку первая часть масти уже запатентована.
   Тарантога. Похвально.
   Шустрый. То, что я вам продемонстрирую в качестве номера первого, будет
воистину золотым яйцом, то бишь курицей, несущей  золотые  яйца  для  того
концерна, который стоит за вами!
   Тарантога. Концерн - за мной? Ну, ну... итак?
   Шустрый. Прошу... (шелест бумаги).
   Тарантога. Что это? Стратосферный баллон? Яйцо? Вы  что-то  говорили  о
яйцах...
   Шустрый. Нет, эта  схема  антерра,  увеличенная  в  сорок  раз.  Размер
оригинала всего двадцать семь  миллиметров  на  восемь.  Это  не  яйцо,  а
микроскопический  радиопередатчик,  на  который  не  действует  желудочный
сок...
   Тарантога. Радио для приема внутрь?
   Шустрый. Какой ум! Действительно, это радио принимают  внутрь,  точнее,
проглатывают в случае опасности...
   Тарантога. Простите, а оно не застрянет в глотке?
   Шустрый.  Что  вы,  право!  Извольте,  вот  макет,  можете   сразу   же
проглотить. Не стесняйтесь.  У  меня  их  целая  коробочка.  Вы  ничем  не
рискуете - это всего-навсего имитация.
   Тарантога. Благодарю вас, пока воздержусь.
   Шустрый. Мое эпохальное изобретение позволяет свести на  нет  кошмарную
напасть наших дней - терроризм в различных его проявлениях, в  особенности
таких, как похищение детей!
   Тарантога. Позвольте узнать, каким образом?
   Шустрый.  Конечно.  Это  противоядие  от   похищения.   Допустим,   вас
собираются похитить. Сидите вы спокойненько в собственном авто, а тут  вам
перегораживают дорогу, вытаскивают, размахивая  револьвером,  и  связывают
как барана...
   Тарантога. Это действительно было бы печально. И что же?
   Шустрый. Видя,  что  вам  грозит,  вы,  как  только  они  заставят  вас
остановить машину, лезете в карман за своим антерром, кладете его на  язык
-  слюнявить  не  надо,  это   тефлон   -   и   мгновенно   проглатываете.
Предварительно не мешает потренироваться дома перед  зеркалом,  поэтому  к
каждому антерру мы будем прикладывать тренировочные макеты с шоколадным  и
апельсиновым  вкусом,  чтобы  клиенты  приобрели  навык   в   молниеносном
глотании. Перед тем как проглотить, его надо легонько надкусить, благодаря
чему включается напряжение, и с этого момента антерр в течение  ста  часов
передает в эфир сигнал тревоги, который  можно  принимать  в  радиусе  ста
метров. Желающие могут приобрести  суперантерр  с  радиусом  действия  два
километра. Сигналы индивидуализированы, благодаря чему полиция  немедленно
узнает, кого именно похитили!
   Тарантога. Ах, вот как... И куда бы ни  увели  похищенного,  передатчик
будет сигналить о его местонахождении прямо из желудка.
   Шустрый. Вот именно!
   Тарантога. А если  похищенному  сразу  же  дадут  слабительное?  Вполне
вероятно, знаете ли. Слухи о таких изобретениях расходятся  быстро.  Итак,
прежде чем связать жертву как барана, похитители суют ему нож между  зубов
и капсулу с касторкой в желудок! Ну?
   Шустрый. Ну  и  что,  профессор?  Поверхность  антерра  покрыта  мощным
антислабительным слоем!
   Тарантога.  Ах,  дорогой  мой,  вследствие  этого  возникает  опасность
двусторонней эскалации.
   Шустрый. Как вы это понимаете?
   Тарантога. Обыкновенно - в то время как мы будем вводить в капсулки все
более мощные противодействующие средства, похитители станут  прибегать  ко
все более сильному слабительному.
   Шустрый. Напрасно вы пытаетесь обратить мое изобретение в абсурд. Не  в
том дело, чтобы вообще  приостановить  перистальтику  кишечника,  ибо  это
невозможно, а в том, чтобы задержать удаление  передатчика  из  организма!
Вас запихивают в джутовый меток либо  заворачивают  в  ковер,  хоп!  -  на
грузовик, и поехали, а  меж  тем,  прежде  чем  еще  шофер  врубит  первую
скорость, полиция примет сигналы  и  кинется  на  выручку.  Геликоптеры  с
чуткими приемниками и так далее. Впрочем, это еще не все.
   Тарантога. Вы придумали какое-то усовершенствование?
   Шустрый. Верно. Но на сей раз на контрдействие.
   Тарантога. Не понял.
   Шустрый. Ну, для противной стороны. Как известно, металл не  пропускает
радиоволны. Чтобы свести на нет попытки похищенного сигнализировать, проще
всего его упаковать в багажник автомобиля. Но если  похищенный  достаточно
объемист,  возможны  затруднения.  В  этом  случае   похитителям   следует
воспользоваться   вот   этой   эластичной   пелериной,   которая   покрыта
металлической  пленкой,   а   посему   идеально   экранирует   радиоволны.
Похититель-мужчина может носить пелерину в кармане, а похитительница  -  в
ридикюле. Человек, обернутый такой  штукой,  не  подает  признаков  жизни.
Просто, верно?
   Тарантога. Простите, но это как-то... странно. Вначале вы  придумываете
средство против терроризма, а потом предлагаете противосредство, благодаря
которому  бизнес  похитителей  будет  процветать.  Это,  попросту  говоря,
некрасиво.
   Шустрый. Не знаю, красиво или нет, меня это  не  интересует.  Рано  или
поздно кто-нибудь да нападет  на  такую  же  мысль  и  заработает  хорошие
денежки, так зачем же это дарить кому-то, если могу сделать я сам?
   Тарантога. Ну, коли так, то зачем вам вообще изготовлять продукцию  для
той и другой  стороны?  Ведь  после  введения  радио  и  пленки  результат
становится ничейным - ни одна из сторон не получит преимущества?!
   Шустрый. Я не лучше и не хуже тех  государств,  которые  продают  одним
танки, а их противникам  -  противотанковое  оружие.  Впрочем,  у  меня  в
чемоданчике есть и третий номер моей изобретательской масти. Извольте!
   Тарантога. Тыквенные семечки?
   Шустрый. Только с виду. Внутри гетеродин на интегральной микросхеме. Вы
держите сразу несколько штук на губах, будто грызете семечки, и достаточно
выплюнуть, лучше всего на похитителя, как семечко пристанет к его одежде и
начнет передачу. Дальность действия -  девятьсот  метров.  Таким  образом,
невинно поплевывая, похищенный может обозначить всю дорогу, по которой его
везут. Даже если они сменят авто.
   Тарантога. А если ему сразу же кляп в рот?
   Шустрый. И на это у меня  есть  контрсредство,  но  я  не  могу  о  нем
говорить, потому что еще не запатентовал. Через пять дней смогу...
   Тарантога. Я думаю, и на это контрсредство у вас найдется  какое-нибудь
сверхконтрсредство, а?
   Шустрый. Естественно. Сразу скажу, потому что  не  люблю  терять  время
понапрасну, - их у меня сорок семь в этом чемоданчике.
   Тарантога. Поровну для похищенных и похитителей, не правда ли?
   Шустрый. Примерно.
   Тарантога. И вы смеете утверждать, что похищениям  приходит  конец?  Да
вам причитается специальная премия от террористов! Что же до  меня,  то  я
сейчас скажу...
   Шустрый. Не торопитесь, профессор, не  торопитесь.  Я  еще  не  кончил.
Правда, экспоната при мне  нет,  но  вот  здесь,  в  каталоге,  вы  видите
комплект личных вещей для того, кому  грозит  похищение.  Дороговато,  это
верно, зато по сравнению с размером выкупа - просто  гроши.  Вот  брюки  и
пиджак из специального материала. Собираясь умыкнуть, вас сначала берут за
руки, не правда ли, тянут за рукава, за воротник, а  в  каждый  квадратный
дюйм  материала  (кстати,  первейшего  сорта)  вшиты  нейлоновые  нити   -
спусковые тяги к сирене, размещенной в ватных  накладных  плечиках.  Стоит
начаться даже  самой  незначительной  возне,  как  раздается  вой  сирены,
слышимой в радиусе четырехсот метров. Мощная штука, уверяю вас!  И  думать
нечего заглушить. Даже из тройного мешка, обернутого одеялом, будет слышно
на всей улице! Ну а если за вас возьмутся посерьезнее и  начнут  раздирать
одежду, воротник - в лоскуты, не правда ли, срывают  с  вас  пиджак,  так,
чтобы не дать двигать руками, то им же  хуже,  потому  что  тогда  в  дело
включается жилет. Вот эти четыре карманчика,  видите?  Чувствуя,  как  вас
тянут за лацканы, надо только прикрыть глаза, потому что взрываются четыре
магнезиевых заряда по 10 000 люменов каждый. Блеск, как от атомной  бомбы!
Ослепление нападающего гарантировано, а если кто-то случайно и отвернется,
то  это  ему  не  поможет,  потому  что  заряды  взрываются  поочередно  с
интервалом в одну секунду: верхний правый  карман,  левый  нижний,  правый
нижний, левый верхний, А дым! А грохот!
   Тарантога. Это вы так говорите.
   Шустрый. Нет, так оно и есть. Ну а если  кто-то,  разозлившись,  еще  и
ударит вас, то судьба его плачевна! В заднем  кармане  брюк,  вот  видите,
похоже на кошелек. Так это не кошелек, а  пластиковая  емкость  со  смесью
слезоточивого и усыпляющего газов. Емкость  лопается,  и  тот,  кто  стоит
поближе, через минуту валится с ног, а кто подальше -  убегает  одуревший,
плача словно бобер, и либо лбом о столб, либо в живот спешащей на  выручку
полиции...
   Тарантога. Ну а сам похищаемый? Все-таки газы...
   Шустрый. А что ему? Ну, поплачет  малость  и  поспит.  По  сравнению  с
перспективой похищения это даже приятно. И это еще не все. Допустим, в  их
машине сидели резервные, и когда все остальные полегли навалом,  резервные
кидаются на вас, срывают уже обессилевший жилет, уверенные в себе - и  тут
великое разочарование) Жилет сзади соединен с  подтяжками,  а  подтяжки  -
видите? - имеют очень большие прищепки. Большие, верно? Потому что это  не
обычные прищепки, а обоймы - в каждой по двадцать усыпляющих пуль,  таких,
знаете, какими пользуются ветеринары, чтобы усыплять  буйных  животных.  И
вот, когда они срывают с вас жилет, подтяжки дают очередь по десять пуль в
секунду во все стороны, ураганный огонь, можно сказать. Я обговаривал  это
с юристом, а как же, я всегда пользуюсь консультацией специалистов,  комар
носа не подточит, потому что когда с вас сдирают все до нижнего белья,  то
это уже состояние необходимой самообороны, и вообще-то подтяжки  могли  бы
стрелять по-настоящему, но заблудшая пуля  может  ведь  и  в  вас  попасть
ненароком...
   Тарантога. А если ни одна из пуль не попадет, то уже конец?
   Шустрый. Какой конец? Есть еще сорочка, да и кальсоны тоже  не  сказали
последнего слова! Это только начало обороны - контратака по всему  фронту!
С виду обычный  элегантный  трикотаж,  а  в  действительности  двухслойный
пластик, а между слоями тонюсенькие, как волос, трубочки,  микроспиральки,
заряженные кристалликами двуфинилохлорпикрина, а  также  обычным  порохом.
Рубашка действует на принципе крапивы! Спиральки соединены с  компьютером,
который находится в вашем галстуке. В узле. Когда с вас уже содрали  жилет
и  принимаются  за  галстук,  чтобы  всыпать   как   следует,   компьютер,
проанализировав  ситуацию,  включает  запал,  порох   взрывается,   и   из
разорванной спирали в клубах дыма вылетают  кристаллики,  поражая  всех  в
радиусе десяти метров. Каково?
   Тарантога. Ну, знаете!  Тут  уж  вы  явно  перебрали!  Носить  рубашку,
которая может взорваться от любого рывка за  галстук!  Благодарю  покорно!
Кроме того, иприт  в  кристаллах  сначала  обожжет  того,  на  ком  надета
рубашка!
   Шустрый. Помаленьку, профессор, помаленьку! Во-первых,  вы  можете  сто
раз тянуть за галстук, и рубашка не взорвется, потому что в узле сидит  не
какой-нибудь глупый механический запал, а  специально  запрограммированный
компьютер, который постоянно следит за вашим пульсом и кровяным давлением.
Лишь когда  данные  укажут  на  огромное  возбуждение  -  трудно  не  быть
возбужденным, когда тебя похищают! - а также когда  сверх  того  запальник
будет снят с предохранителя благодаря  разрыву  жилета,  компьютер  подает
команду: "Огонь!" На теле  у  вас  прилеплены  такие  же  датчики,  какими
пользуются астронавты, ну, знаете, на ребрах, у шейной артерии, а  провода
идут к галстуку. Вовторых, ипритовый препарат вызывает такое жжение  кожи,
что с ума сойти! Оно останавливает нападающего  африканского  носорога  на
месте,  а  это  что-нибудь  да  значит!  В-третьих,  под  рубашкой  у  вас
специальная майка из закаленных титановых чешуек  толщиной  в  одну  сотую
миллиметра, которую кристаллики не в  состоянии  пробить.  В-четвертых,  в
момент  срабатывания  компьютер  посылает  специальный  приказ  воротничку
рубашки. Воротничок моментально заполняется газом  и  в  виде  раздувшейся
автокамеры  снизу  предохраняет  ваше  лицо.  Газ  идет  из  микроемкости,
прилепленной  лейкопластырем  между  лопатками.  Вся  операция   в   общей
сложности занимает  две  десятых  секунды.  Аллергикам  советую  постоянно
носить легкие защитные перчатки моей конструкции. Как вам это нравится?
   Тарантога. Недурно,  но...  носить  такую  одежду,  такое  белье  будет
довольно обременительно. Металлическая майка... датчики...
   Шустрый. Вы б заговорили  по-другому,  увидев  свою  фамилию  в  первых
строчках списка кандидатов на похищение. Обременительно! А лежать в  мешке
под кучей картофеля или кокса в каком-нибудь подвале не обременительно?  К
тому же это еще не  все...  Ведь  нигде  не  сказано,  что  возможна  лишь
единственная схема - вначале вас берут  за  воротник,  потом  за  лацканы,
потом за жилет и так далее. Какой-нибудь  нервный  террорист  может  сразу
дать вам по морде, пардон... Так вот, при ударе в челюсть  либо  когда  вы
заскрежещете зубами-у вас  из  полости  рта  вырывается  БВО,  после  чего
возникает основа для торга.
   Тарантога. БВО? Что это?
   Шустрый. Биологическое вирусное оружие. Вирусы  новейшего  типа.  Жутко
вредоносные, вы постоянно  носите  их  в  коренных  зубах,  в  специальных
пломбах. Смертность - сто процентов!
   Тарантога. Стало быть, наибольшая опасность угрожает тому, кто носит  в
зубах эти самые вирусы?
   Шустрый.  Отнюдь!  Ему  сделана  прививка.  В   момент   похищения   вы
разгрызаете пломбы и достаточно дыхнуть на террористов, чтобы приступить к
спасительному торгу.
   Тарантога. Какому торгу?
   Шустрый. Спасительному. Средство против вирусов хранится в  специальном
сейфе под особым надзором полиции. Вы говорите похитителям: если выпустите
меня немедленно целым и невредимым, то получите вакцину,  а  ежели  нет  -
пеняйте на себя, помрете за здорово живешь!
   Тарантога. Как же так,  человек  должен  ходить,  нося  в  полости  рта
ядовитые вирусы? Чудовищно! Ведь можно случайно надкусить их и дыхнуть  на
ни в чем не повинного человека! Что тогда?
   Шустрый. Потерпевший обратится в полицию и получит лекарство.
   Тарантога. А оно действует наверняка?
   Шустрый. Нет. Не наверняка. Чудес не бывает. В восьми  случаях  из  ста
даже при лечении  наступает  стойкий  паралич,  ибо  вирусы  эти  поражают
нервную систему. Что вы на меня так смотрите? Никуда не денешься. Разве  я
придумал терроризм? По одежке протягивай  ножки.  Во  всяком  случае,  мое
изобретение, базирующееся  на  БВО,  непревзойденно!  Единым  духом  вы  в
зародыше ликвидируете намерения похитителей.  Даже  если  у  вас  в  зубах
окажутся вирусы обычного насморка, террористы, не  будучи  бактериологами,
не могут этого проверить!
   Тарантога. Боюсь, они тоже натянут на себя бронированные майки,  маски,
перчатки и в результате мы снова окажемся в мертвой точке.
   Шустрый.   Ошибаетесь,   профессор,   мой   принцип    -    современная
стратегическая мысль! Самое  главное  -  запугать  противника.  Пусть  все
знают, что у нас в пиджаке и в очках сирены, ипритная рубашка  и  ядовитая
искусственная челюсть!
   Тарантога. Искусственная? Значит, надо сначала дать повырывать себе все
зубы?
   Шустрый.  К  чему  же  вырывать?  После  одной-двух  неудачных  попыток
похищения и так ни одного не останется. Проблема классическая...  А  какие
отличные последствия!
   Тарантога. Например?
   Шустрый. Возникнут новые отрасли в  сфере  обслуживания,  в  частности,
оружейно-бельевая    промышленность,    бактериологическая     дантистика,
брючно-пиджачная электроника,  а  тем  самым  образуется  множество  новых
рабочих мест. Разве  это  плохо?  Ну  а  влияние  на  дамскую  моду  будет
прямо-таки ошеломляющим.  Женщин  ведь  тоже  похищают,  охотнее  всего  в
качестве заложниц при нападении на банки. Для дам у меня есть  эстетически
разбрызгивающая  бижутерия,  потрясающе-сотрясающие  комбинации,   вы   не
представляете себе, сколько аппаратуры можно разместить в дамском каблучке
"шпилька". Сейчас я работаю  над  прибором,  который  при  возгласе  "Руки
вверх!" автоматически  ослепляет  вспышками,  размещенными  в  клипсах,  и
ставит дымовую  завесу.  Сложная  проблема,  но  есть  уже  обнадеживающие
результаты. Как видите, я не какой-нибудь оторванный  от  жизни  фантазер,
ничего подобного, я верю в прогресс,  в  науку  и  нахожусь  в  постоянном
контакте с обеими сторонами в целях совершенствования моделей.
   Тарантога. С обеими сторонами?!
   Шустрый. Разумеется. Как с полицией, так и с похитителями,  которые  не
бросают слов на ветер. Несомненно, начнется эскалация,  но,  вероятно,  вы
понимаете, что в конечном итоге защита победит, ибо наступит момент, когда
похититель вынужден будет действовать в  тройном  асбестовом  комбинезоне,
прикрывшись системой броневых щитов, используя ракеты и лазеры, а это  уже
не удастся миниатюризовать так,  чтобы  упрятать  в  карман!  Уже  сегодня
примитивные похищения - анахронизм. Техника решает все.
   Тарантога. Ну что ж, благодарю за сообщение.  Мой  секретарь  даст  вам
ответ в ближайшее время...
   Шустрый.  Не  надо  спешить,  профессор.  У  меня  нет   недостатка   в
предложениях, Мое почтение (выходит).
   Тарантога.  До  свидания.  (Немного  передохнув,  открывает   дверь   в
приемную.) Прошу. Кто из вас следующий?
   Первый предвосхититель. Мы вдвоем с коллегой.
   Тарантога. Прошу обоих. Присаживайтесь.
   Первый предвосхититель. Предварительно должен пояснить, пан  профессор,
что мы не предлагаем никаких изобретений.
   Второй предвосхититель. Мы  представляем  новое  направление  в  науке,
появление   которого   продиктовано   потребностями    времени.    Мы    -
предвосхитители! Мы считаем, что мало делать  изобретения,  их  необходимо
еще и упреждать.
   Тарантога. Должен вас разочаровать. Вы не первые напали на  эту  мысль.
Был у меня уже человек, носящийся с идеей закрывания изобретений.
   Первый.   Мой   коллега   неточно   выразился.   Под   изобретательской
профилактикой мы понимаем  подготовку  общественности  к  новациям,  а  не
удушение творческой мысли. Если позволите, мы изложим наше предложение  на
конкретном примере.
   Тарантога. Слушаю.
   Второй.  До   сих   пор   неожиданности   прогресса   обрушивались   на
человечество, как заряд дроби на зайца в чистом поле - без  предупреждения
и подготовки. Господа Бенц и  Даймлер  отпилили  дышло  у  конной  брички,
запихнули в  нее  бензиновый  мотор,  но  никто  не  взял  на  себя  труда
предсказать последствия этого шага, благодаря которому сегодня у нас полно
свинца в костях, дыма в легких и  дыр  в  карманах.  Кто-то  легкомысленно
ремесленничает, а потом все человечество сгибается под грузом последствий.
Так дальше продолжаться не может.
   Тарантога. Одним словом, вы занимаетесь футурологией?
   Первый. Ни-ни. Лучше  всего  вы  поймете  суть  нашей  деятельности  на
наглядном  примере  (шелест).  Вот,  профессор,  атлас  будущей   анатомии
человека.
   Тараитога (листая атлас). Какое-то фантастическое существо. Что это  за
шарики?
   Второй. Шарикоподшипники в суставах. Конец ревматизму.  Правда,  ученые
сейчас пытаются уговорить друг друга вообще отказаться от генной инженерии
на человеке, но даже дитя малое знает, чем это кончится. Подобная ситуация
складывалась  в  свое  время  с  воздушным  шаром,  самолетом,   железными
дорогами, небоскребами и так далее, а  результат?  Известен!  Так  что  мы
можем спокойно сказать, что, несомненно, грядет время  переделки  естества
человека. Гомо сапиенс будет  научно  раскритикован,  переконструирован  и
усовершенствован.  Вот   здесь,   на   таблице,   вы   видите   результаты
реорганизации пищеварительного тракта...
   Тарантога. Что у него в желудке? Зубы?
   Первый. Эре деликатесов приходит конец. Чтобы питаться древесной корой,
недостаточно иметь зубы во рту. Необходимо дробить  ее  в  пищеварительном
тракте. Этот индивидуум сможет питаться абсолютно всем, включая и торф.  А
здесь вы видите нижние конечности женской и мужской особи человека в  2150
году плюс-минус десять лет допустимого отклонения.
   Тарантога. Так колени у них будут сгибаться назад, а не  вперед?  Можно
полюбопытствовать, зачем?
   Второй. Сидящий человек занимает больше  места,  нежели  сидящая  птица
того же размера. Извольте проверить сказанное на  этой  вот  схеме.  Сидя,
человек вынужден выдвигать колени вперед, тогда он занимает дополнительное
пространство,  кроме  всего  прочего,  создавая   дополнительные   хлопоты
проектировщикам автомобилей. В то же время курица или  страус  садятся  на
собственные ноги, которые  вообще  не  выступают  за  контур  тела.  Такая
переделка коленных суставов потребуется  вследствие  растущей  толчеи,  то
есть  недостатка  места.  Люди  с  коленями,  торчащими   вперед,   вскоре
превратятся в позорное пятно, на  них  будут  указывать  как  на  образчик
дурного тона, темноты и глупости традиционализма...
   Первый. Гораций, не  распаляйся!  Мой  коллега  -  энтузиаст-педекласт,
профессор.
   Тарантога. Простите, как вы сказали?
   Первый. Я сказал "педекласт", или вам  что-то  послышалось?  "Педис"  -
нога, "клазия" - ломание, сгибание. Колени назад. Это открытие сделал  он.
Но коленный вопрос - это еще не все.
   Тарантога.   Итак,   вы   все-таки   занимаетесь   футурологией,   если
предвидите...
   Второй. Предвидение изменений в  анатомии  нам  необходимо  только  как
основа для нашей деятельности. Это был  всего  лишь  пример.  Опираясь  на
данные, вытекающие из предполагаемых перемен, мы  кодифицируем,  советуем,
предостерегаем, организуем и планируем. Вот, например, уголовный кодекс на
2150 год, а это гражданский кодекс, приспособленный  к  будущему  строению
человека...
   Тарантога (листает). Но здесь что-то о службе здоровья...
   Второй. Вы просматриваете медицинский кодекс. В этой  сфере  произойдут
наибольшие изменения. Обратите внимание: человек  своими  органами  чувств
обращен вовне, а  не  в  глубь  собственного  организма.  Вы  в  состоянии
заметить птичку на дереве с  расстояния  в  сто  метров,  можете  услышать
кваканье лягушек за прудом, но не имеете понятия о  том,  что  творится  в
вашем костном мозге, в животе либо в ухе.  Сообщения,  приходящие  изнутри
вашего тела, всегда туманны, неопределенны, а  тем  самым  обманчивы:  тут
что-то гнетет,  там  что-то  поскрипывает.  Такая  нечеткость  чрезвычайно
затрудняет  работу  врачам.  В  будущем  у  человека  пониже   шеи   будет
располагаться эстетично выполненная табличка  со  стрелками,  указывающими
актуальное состояние жизненно важных органов. Один взгляд на стрелки  -  и
диагноз поставлен. А  спустя  еще  пятьдесят  лет  отпадет  надобность  во
врачебных  визитах,  потому  что  центральная  служба  здоровья  будет  на
расстоянии опекать жизненно важные процессы каждого  гражданина,  чтобы  в
Случае надобности по радио начать лечение...
   Тарантога. Ну  хорошо...  колени  назад...  табличка  со  стрелками  на
животе... Но чему служит вон та рукоятка в ухе?
   Второй. Это не рукоятка, а модулятор интеллекта.  У  каждого  человека,
как равного среди равных, будет потенциально высокий интеллект.  Однако  в
повседневной жизни такой интеллект не нужен и даже вреден. Поэтому  каждый
сможет установить себе уровень интеллекта вот этой ручкой в зависимости от
требований текущего момента. Разве не просто?
   Тарантога. А как может повредить высокий интеллект?
   Первый. Есть сто способов,  профессор!  Общество,  состоящее  из  одних
гениев  либо,  упаси  боже,  профессоров   университета,   незамедлительно
распадется. Интеллектуал капризничает, все подряд критикует, переделывает,
как правило, в худшую сторону. Однако следует признать, что  и  абсолютное
отсутствие интеллекта тоже  нежелательно.  Поэтому  при  рождении  каждого
человека устанавливается - лотерейным методом,- до какой степени ему будет
дозволено подкручивать личный модулятор  интеллекта.  На  полную  мощность
разум разрешено будет включать  только  в  исключительных  и  чрезвычайных
ситуациях.  Совсем  так,  как  сегодня  только  в  состоянии   необходимой
самообороны человек имеет право действовать без ограничений.
   Тарантога. А винт в другом ухе?
   Второй. Модулятор эмоций. Чтобы  можно  было  выбирать  и  регулировать
характер и настроение. Зачем страдать и мучить себя чем-то  таким,  против
чего нет  средств?  Если  у  вас  наступают  тяжелые  минуты,  вы  вначале
устанавливаете себе интеллект на полную мощность, как  я  уже  говорил,  а
если и это не помогает, тогда, действуя вот этим винтом, подправляете себе
настроение. Маленькая кнопочка на затылке -  дефрустатор,  соединенный  со
стирателем памяти, чтобы можно было убрать неприятные воспоминания.  Конец
всяческим обидам  детства  и  приглушенным  комплексам  подсознания!  Одно
движение пальца - и то, что было неприятным и мешало, забывается. А  здесь
вот предохранитель, чтобы как-нибудь, почесывая в голове, не стереть  себе
случайно всю память - я хочу сказать, не погрузиться в полную  амнезию.  А
вот это - механизм управления чувствами.  Чтобы  можно  было  полюбить  не
того, кто на  глаза  попадет,  а  того,  кого  любить  следует  из  высших
соображений... Однако мы не можем, профессор, дальше вдаваться в детали...
   Тарантога. Понимаю. К сожалению, вы  меня  не  убедили.  Я  не  верю  в
нарисованную вами картину. Возможно, это недостаток воображения,  а  может
быть,  избыток  скептицизма...  Не  знаю.  Тем  не  менее  благодарю  вас.
Интересная штука - я не поверил вам, однако чувствую себя как-то бодрее. У
меня стало теплее на душе, давление спало... Да  и  мизантропия,  кажется,
уменьшается.



    Станислав Лем.
    Профессор А.Донда

   -----------------------------------------------------------------------
   Stanislaw Lem. Profesor A.Donda (1976). Пер. с польск. - И.Левшин.
   Журнал "Химия и жизнь", 1988, N 9.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 11 April 2001
   -----------------------------------------------------------------------

   Из воспоминаний Ийона Тихого




   Эти строки я пишу на глиняных табличках,  сидя  перед  своей  пещеркой.
Раньше я часто задумывался, как же это делалось в Вавилоне,  но  никак  не
мог предположить, что мне самому придется этим заняться. Тогда,  наверное,
глина была лучше, а может  быть,  клинопись  больше  подходит  для  такого
случая.
   У меня глина то расплывается, то крошится, но все равно это лучше,  чем
царапать известняком по сланцу, - с детства не переношу скрежета. Теперь я
уже не стану называть первобытную технику примитивной.  Прежде  чем  уйти,
профессор долго наблюдал, как я мучаюсь, высекая огонь, а после того как я
сломал поочередно консервный ключ, наш последний напильник, перочинный нож
и ножницы, он заметил, что доктор Томпкинс из Британского Музея сорок  лет
назад попробовал вручную изготовить обыкновенный скребок, какие  делали  в
каменном веке, но только вывихнул себе запястье и разбил  очки.  Профессор
добавил еще что-то о презрительном  высокомерии,  с  которым  мы  привыкли
смотреть на своих пещерных предков.  Он  прав.  Мое  новое  жилище  убого,
матрас совсем сгнил, а из  артиллерийского  бункера,  где  мы,  было,  так
хорошо устроились, нас выгнала старая больная горилла, которую черт принес
из джунглей. Профессор утверждает, что горилла нас совсем не выселяла. Это
тоже правда - она не проявляла агрессивности, но меня нервировали ее  игры
с гранатами. Может быть, я и попытался бы ее прогнать - я заметил, что она
боялась красных банок с консервированным раковым супом, их там  еще  много
осталось, - но боялась она их не то чтобы  очень  сильно,  а  кроме  того,
Марамоту, который теперь открыто признается в шаманстве, заявил, что узнал
в обезьяне душу своего дяди, и запретил нам ее раздражать. Мне очень  жаль
бункера;  когда-то  он  служил  одним  из  пограничных  укреплений   между
Гурундувайю и Лямблией, но теперь солдаты разбежались, а нас выкинула  вон
обезьяна.  Я  все  время  невольно  прислушиваюсь,  потому  что  забавы  с
гранатами добром не кончаются, но  пока  слышны  только  стоны  объевшихся
урувоту и ворчание того павиана с подбитым глазом, про  которого  Марамоту
говорит, что это не простой павиан, но если я не буду делать глупостей, то
и он, наверное, тоже не перейдет к действиям.
   Порядочная хроника должна иметь датировку.  Я  знаю,  что  конец  света
наступил сразу после периода дождей. С тех пор прошло несколько недель, но
я не могу сказать, сколько  именно,  потому  что  горилла  отняла  у  меня
календарь, в котором я записывал важнейшие события - сначала чернилами,  а
когда они кончились - раковым супом.
   Профессор убежден, что это вовсе не конец света, а только  конец  нашей
цивилизации. Я вынужден  с  ним  согласиться,  ибо  нельзя  события  таких
размеров  мерить  своими  личными  неудобствами.   Ничего   страшного   не
произошло, -  говорил  поначалу  профессор  и  предлагал  Марамоту  и  мне
что-нибудь спеть, однако, когда у него кончился табак, он потерял душевное
спокойствие и после попытки набить трубку кокосовыми волокнами  отправился
в город за новым табаком, хотя  вполне  представлял  себе,  чем  грозит  в
теперешних  условиях  такое  путешествие.  Не  знаю,  увижу   ли   я   его
когда-нибудь. Тем более я  обязан  оставить  его  жизнеописание  потомкам,
которым предстоит возродить цивилизацию. Моя судьба сложилась так,  что  я
вблизи мог наблюдать выдающихся личностей эпохи, и кто знает, не будет  ли
Донда признан первым среди них. Но сначала надо объяснить, как я  оказался
в африканском буше, который сейчас стал ничьей землей.
   Мои достижения на ниве космонавтики принесли мне некоторую известность,
и разнообразные организации, учреждения и частные лица обращались ко мне с
просьбами о сотрудничестве, титулуя меня профессором, членом Академии или,
по меньшей мере, доктором.
   Мне все это было неприятно, поскольку я считаю, что не заслужил никаких
званий, но профессор Тарантога убедил меня,  что  общественное  мнение  не
может смириться с пустотой, зияющей перед моей фамилией, и,  договорившись
за моей спиной со своими влиятельными знакомыми, сделал  меня  Генеральным
представителем ФАО - Всемирной продовольственной организации - в Африке.
   Я принял этот пост вместе с титулом Советника и  Эксперта,  потому  что
считал его чистой синекурой, но  оказалось,  что  в  Лямблии,  республике,
которая  мгновенно  от   палеолита   перешла   к   монолиту   современного
общественного устройства, ФАО построила фабрику кокосовых консервов,  и  я
как полномочный представитель должен был ее торжественно открыть.  И  надо
же было случиться, что магистр-инженер Арман де Бэр,  который  сопровождал
меня по поручению ЮНЕСКО, на приеме во французском посольстве потерял очки
и, приняв сослепу шакала, подвернувшегося ему под руку, за легавую,  решил
его погладить. Известно, что у шакалов на зубах  может  оказаться  трупный
яд. Увы, достопочтенный француз пренебрег опасностью и через три дня умер.
В кулуарах лямблийского парламента прошел слух, будто шакал  одержим  злым
духом, которого вселил в него некий колдун, и кандидатура этого колдуна на
пост министра религиозных культов и народного просвещения была снята после
демарша  французского  посольства.   Посольство   не   дало   официального
опровержения,  возникла  деликатная  ситуация,  а   государственные   мужи
Лямблии, неопытные в дипломатическом  протоколе,  вместо  того  чтобы  без
лишнего шума отправить останки на родину,  сочли  это  событие  еще  одним
поводом  блеснуть  на  международной  арене.  Генерал  Махабуту,   военный
министр, дал траурный коктейль, на котором, как принято в  таких  случаях,
все со стаканами в руках беседовали обо всем и ни о чем, и я, сам не помню
когда,  на  вопрос  полковника   Баматагу,   директора   Департамента   по
европейским  делам,   ответил,   что   действительно,   высокопоставленных
покойников у нас иногда хоронят в запаянных гробах.  Мне  и  в  голову  не
пришло, что  этот  вопрос  имеет  что-то  общее  с  умершим  французом,  а
лямблийцы,  в  свою  очередь,  не  нашли  ничего  противоестественного   в
использовании фабричных устройств  для  похоронного  ритуала.  И  умершего
выслали  самолетом  Эр  Франс,  в  ящике  с  рекламой  кокосов,  но  самым
оскорбительным было то, что в ящике  находилось  96  запаянных  консервных
банок.
   Потом из  меня  сделали  козла  отпущения  -  мол,  я  не  предотвратил
скандала; но как я мог такое предвидеть, если ящик был заколочен и  покрыт
трехцветным флагом? И еще все возмутились, отчего я не послал  лямблийским
властям  меморандума  с   разъяснением,   насколько   неуместна   развеска
покойников на порции и консервирование их в банках.  Но  мне  было  не  до
того. Генерал Махабуту неизвестно зачем  прислал  мне  в  номер  лиану,  и
только потом, от профессора Донды, я узнал, что это был намек на виселицу.
После этой увертюры к отелю прибыла экзекуционная команда, которую  я,  не
зная языка, принял за почетный караул. Если бы не Донда,  я  наверняка  не
поведал бы этой истории,  а  впрочем,  и  никакой  другой.  В  Европе  мне
советовали  остерегаться  его,  как  беспринципного   мошенника,   который
использовал легковерие и наивность молодого государства, чтобы свить  себе
там теплое гнездышко. Бессовестные шаманские штучки он  поднял  до  уровня
теории,  которую  и  преподавал  в  местном  университете.  Поверив  своим
информаторам, я считал профессора шарлатаном и прохвостом и на официальных
приемах держался от него подальше, хотя он производил на меня  впечатление
вполне симпатичного человека.
   Генеральный консул Франции, резиденция которого находилась ближе  всего
(от английского  посольства  меня  отделяла  река,  кишащая  крокодилами),
отказал мне в убежище - и это при том, что я прибежал к нему из  "Хилтона"
в одной пижаме. Консул сослался на государственные соображения,  а  именно
на ущерб интересам Франции, мною  якобы  нанесенный.  Наш  разговор  через
дверной глазок шел на фоне  ружейных  залпов  -  это  присланная  за  мной
команда тренировалась на задворках отеля, - и я стал прикидывать, идти  ли
мне на расстрел или броситься к крокодилам, как вдруг из  камышей  выплыла
нагруженная багажом пирога профессора. Когда я  уже  сидел  на  чемоданах,
профессор сунул мне в руки весло и объяснил, что у него как  раз  кончился
контракт в Кулахарском университете и он плывет в  Гурундувайю,  куда  его
пригласили в  качестве  профессора  сварнетики.  Такая  неожиданная  смена
университетов могла бы показаться странной, но мне в тот момент было не до
вопросов.
   Даже если я был нужен Донде только как гребец, то все  равно,  он  спас
мне жизнь. Мы плыли уже четыре дня и за это время познакомились ближе.  Я,
правда, опух от москитов - от себя Донда отгонял  их  репеллентом,  а  мне
говорил, что в банке осталось  слишком  мало  снадобья.  Я  и  на  это  не
обижался, принимая во внимание деликатность ситуации. Донда  читал  прежде
мои книги, и я не мог рассказать ему о себе ничего нового, зато  я  многое
узнал о его жизненном пути.
   Вопреки своей  фамилии,  Донда  не  славянин,  да  и  назвали  его  так
случайно. Имя Аффидавид он носит уже шесть лет, с тех  пор,  как,  покидая
Турцию, написал требуемый властями аффидевит и вписал это слово  не  в  ту
графу анкеты, так что получил паспорт, аккредитивы, справку  о  прививках,
кредитную карточку и страховой полис на имя Аффидавида Донды  и,  подумав,
смирился, потому что, в сущности, не все ли равно, как кого зовут.
   Профессор Донда появился на свет благодаря серии ошибок. Его отцом была
метиска из индийского племени Навахо, матерей же у него было две с дробью,
а именно: белая русская, красная негритянка и, наконец, мисс Эйлин Сибэри,
квакерша,  которая  и  родила  его  после   семи   дней   беременности   в
драматических обстоятельствах, то есть в тонущей подводной лодке.
   Женщину,  которая  была  отцом  Донды,   приговорили   к   пожизненному
заключению  за  взрыв  штаб-квартиры  похитителей  и  одновременно  -   за
катастрофу  самолета  компании  Пан-Ам.  Ей  поручили   бросить   в   штаб
экстремистов-похитителей петарду с веселящим газом -  как  предупреждение.
Она отправилась из Штатов в Боливию, но во время таможенного  досмотра  на
аэродроме перепутала свой несессер с  сумкой  стоявшего  рядом  японца,  и
экстремисты взлетели на воздух, потому что у японца в сумке была настоящая
бомба, предназначенная для кого-то  другого.  Самолет  же,  с  которым  по
ошибке - в тот день бастовали  наземные  службы  -  вылетел  ее  несессер,
разбился сразу после старта. Похоже, что пилот от смеха  потерял  контроль
над управлением,  а  реактивные  лайнеры  при  взлете,  как  известно,  не
проветриваются. За все это бедняжку упрятали в тюрьму до конца дней, и  уж
кто-кто,  а  эта  девица,  казалось,  не  имела  никаких  шансов  оставить
потомство; однако не следует забывать, что мы живем в век науки.
   Как раз тогда профессор  Харлей  Помбернак  изучал  наследственность  у
заключенных в боливийских тюрьмах. Он брал живые клетки следующим образом:
каждый  из  узников  лизал  предметное  стеклышко   микроскопа   -   этого
достаточно, чтобы отслоилось несколько клеток слизистой оболочки. В той же
самой лаборатории  другой  американец,  доктор  Джаггернаут,  искусственно
оплодотворял  человеческие  яйцеклетки.  Стеклышки   Помбернака   каким-то
образом перемешались со стеклышками Джаггернаута и попали в холодильник, в
то место, где должны храниться мужские половые клетки. Из-за этой путаницы
клеткой  слизистой  оболочки  метиски  оплодотворили  яйцеклетку,  донором
которой была русская, дочь белоэмигрантов.  Теперь  вам,  наверное,  ясно,
почему я назвал метиску отцом Донды: тот, кто дал оплодотворяющую  клетку,
конечно, отец, даже если он женщина.
   Ассистент  Помбернака  в  последнюю  минуту   спохватился,   вбежал   в
лабораторию и крикнул: "Don't do it!" - но, как  большинство  англосаксов,
произнес эти слова невнятно, и получилось  что-то  вроде  "Дондо".  Позже,
когда выписывали метрику, это созвучие  каким-то  образом  припомнилось  и
получилась фамилия "Донда" - так, по крайней мере, рассказывали профессору
двадцать лет спустя.
   Оплодотворенное яйцо  Помбернак  поместил  в  инкубатор.  Эмбриональное
развитие в пробирке продолжается обычно около двух недель,  затем  зародыш
погибает. Но, по стечению обстоятельств, именно  тогда  Американская  лига
борьбы  с  эктогенезом  добилась  судебного  приговора,  по  которому  все
оплодотворенные яйцеклетки были  изъяты  из  лабораторий,  и  одновременно
через газету стали  подыскивать  милосердных  женщин,  согласных  доносить
эмбрионы. Откликнулись многие, среди них  и  негритянка,  которая  еще  не
имела понятия о том, что через четыре месяца примет участие в нападении на
склады   поваренной   соли   фирмы   Надлбейкер   Корпорейшн.   Негритянка
принадлежала  к  группе  активных  защитников  окружающей  среды,  которые
протестовали против постройки атомной электростанции в Массачусетсе и,  не
ограничиваясь пропагандой, решили уничтожить склад соли, потому что из нее
электролитическим путем  получают  металлический  натрий,  который  служит
теплоносителем,  передающим  энергию  от  ядерных  реакторов  к  турбинам.
Правда, реактор, который собирались построить в Массачусетсе, не  нуждался
в натрии. Он работал на быстрых нейтронах с новым теплоносителем, а фирма,
выпускавшая  этот  теплоноситель,  находилась  в  Орегоне   и   называлась
Мадлбейкер Корпорейшн. Что же касается  уничтоженной  соли,  то  эта  была
вовсе не поваренная, а калийная  соль,  предназначенная  для  производства
удобрений.
   Процесс негритянки долго тащился от  инстанции  к  инстанции,  так  как
версии защиты  и  обвинения  были  достаточно  аргументированы.  Обвинение
утверждало, что  речь  идет  о  покушении  на  собственность  федерального
правительства  и  что  суд  должен  принять  во  внимание   преднамеренные
действия, а не случайные ошибки в  исполнении.  Защита,  в  свою  очередь,
стояла на том, что имело  место  лишь  дальнейшее  ухудшение  и  без  того
испорченных, залежавшихся удобрений, находившихся в частной собственности,
и поэтому дело находится в компетенции штата. Негритянка, понимая, что так
или  иначе  ей  придется  рожать  в  тюрьме,  отказалась  от   продолжения
материнства в пользу  новой  филантропки.  Ею  оказалась  квакерша,  некая
Сибэри. Квакерша, чтобы немного развлечься,  на  шестом  дне  беременности
отправилась  в  Диснейленд  на  подводную  экскурсию  по   супераквариуму.
Подводная лодка потерпела аварию, и, хотя все  кончилось  благополучно,  у
мисс Сибэри от нервного потрясения случился выкидыш. Плод, однако, удалось
спасти. Поскольку мисс Сибэри была беременна только неделю, вряд ли  можно
считать ее настоящей матерью Донды - отсюда и дробное обозначение.
   Потребовались объединенные  усилия  двух  детективных  агентств,  чтобы
выяснить истинные факты, касавшиеся  как  отцовства,  так  и  материнства.
Прогресс науки аннулировал старый принцип римского  права:  "Mater  semper
serta est". Для порядка добавлю,  что  пол  профессора  остался  загадкой,
потому что из двух женских клеток может развиться только  женщина.  Откуда
появилась мужская хромосома, неизвестно.  Но  я  слышал  от  вышедшего  на
пенсию работника Пинкертоновского агентства, который приезжал в Лямблию на
сафари, что пол Донды не представляет никакой загадки - в  третьем  отделе
лаборатории Помбернака предметные стекла давали лизать жабам.
   Профессор провел детство в Мексике, потом натурализовался в Турции, где
перешел из епископального вероисповедания в дзен-буддизм  и  закончил  три
факультета, и, наконец, выехал в Лямблию, чтобы возглавить  в  Кулахарском
университете кафедру сварнетики.
   Настоящей его профессией было проектирование птицефабрик, но, когда  он
перешел в буддизм, то не мог более вынести  мысли  о  тех  муках,  которым
подвергают  бройлеров.  Двор  им  заменяет  пластиковая  сетка,  солнце  -
кварцевая лампа, квочку  -  маленький  равнодушный  компьютер,  а  вольное
клевание - помпа,  которая  под  давлением  заполняет  желудки  смесью  из
планктона и рыбной  муки.  Им  ставят  музыку,  обычно  увертюры  Вагнера,
которые вызывают у них панику. Цыплята в отчаянье  машут  крылышками,  что
ведет к развитию грудных мышц, самых ценных в кулинарном отношении.  Может
быть, Вагнер и был той каплей, которая переполнила чашу терпения Донды.
   В этих куриных освенцимах, говорил профессор,  несчастные  создания  по
мере своего развития передвигаются вместе с лентой, к которой  прикреплены
клетки, вплоть до конца конвейера, и там, так и не увидев в своей жизни ни
клочка голубого неба,  ни  щепотки  песка,  подвергаются  обезглавливанию,
отвариванию и расфасовке в банки... Интересно, что мотив консервной  банки
то и дело появляется в моих воспоминаниях.
   И вот, находясь еще  в  Турции,  Донда  получил  телеграмму  следующего
содержания: "Will you be appointed professor of svarnetics  of  Kulaharian
University  ten  kilodollars  yearly  answer  please  immidiately  Colonel
Dronfutu Lamblian Bamblian Dramblian Security Police". Он тут  же  ответил
согласием, исходя из тех соображений, что можно и  на  месте  узнать,  что
такое сварнетика, а трех его дипломов достаточно, чтобы преподавать  любую
из точных наук. По прибытии в Лямблию Донда обнаружил,  что  о  полковнике
Друфуту давно уже никто  не  помнит.  В  ответ  на  расспросы  все  только
смущенно покашливали. Однако контракт был подписан и новому  правительству
пришлось бы выплатить Донде неустойку за три  года,  так  что  кафедру  он
получил.
   Никто не расспрашивал нового профессора о  его  предмете.  Тюрьмы  были
переполнены, и в одной из них, наверное, находился человек, который  знал,
что такое сварнетика. Донда искал этот термин во  всех  энциклопедиях,  но
понапрасну.   Единственным   научным   подспорьем,   которым    располагал
университет в Кулахари, был новенький, с иголочки, компьютер IBM,  подарок
ЮНЕСКО. Однако читать студентам кибернетику Донда  не  имел  права  -  это
противоречило контракту. Хуже всего (он признался мне  в  этом,  когда  мы
продолжали грести в полутьме,  едва  отличая  корягу  от  крокодила)  были
одинокие вечера в отеле, которые  он  коротал,  ломая  голову  над  тайной
сварнетики.
   Обычно бывает так: возникает новая область исследований, потом для  нее
придумывают название. У него же  было  название  без  предмета.  Профессор
долго  колебался  между  возможными   толкованиями   и,   наконец,   решил
остановиться на неопределенности как таковой, полагая, что  слово  "между"
(inter) самое подходящее  в  данном  случае.  С  той  поры  в  сообщениях,
предназначавшихся для европейских журналов,  он  стал  употреблять  термин
"интеристика";   последователей   этой   школы   в    просторечии    звали
"промежниками". Но только в  качестве  творца  сварнетики  Донда  приобрел
настоящую и, увы, печальную известность.
   Конечно, он не смог бы заниматься стыками всех наук, но тут  ему  снова
помог случай. Министерство  культуры  выделило  дотации  для  тех  кафедр,
которые связывали свои исследования  с  национальными  традициями  страны.
Донде это условие пришлось как  нельзя  более  кстати.  Он  решил  изучить
пограничную область между рациональным и иррациональным. Начал он скромно,
с математизации заклятий. В лямблийском  племени  Хоту  Ваботу  уже  много
веков практиковалось преследование врагов  in  effigio.  Фигурку  недруга,
проколотую колючками, скармливали ослу. Если осел после этого угощения  не
издыхал, то это считалось добрым знаком и предвещало скорую смерть  врага.
Донда принялся за цифровое моделирование врагов, колючек, ослов  и  т.  п.
Таким образом он постепенно раскрыл смысл сварнетики. Оказалось,  что  это
слово - сокращение английского  "Stochastic  Verification  of  Automatized
Rules  of  Negative  Enchantment",  то   есть   "стохастическая   проверка
автоматизированных правил наведения злых чар". Журнал "Nature", куда Донда
послал статью о сварнетике, поместил  выдержки  из  нее  с  оскорбительным
комментарием в рубрике "Курьезы". Комментатор назвал  Донду  кибершаманом,
который  сам  не  верит  в  то,  что  делает,  и  поэтому  -   таков   был
глубокомысленный вывод - является обыкновенным мошенником. Донда  оказался
в двусмысленном положении. В чары он действительно  не  верил  и  в  своем
сообщении не утверждал, будто верит, но в то  же  время  не  мог  публично
заявить о своем неверии, потому что уже  принял  предложение  министерства
сельского  хозяйства  заняться  оптимизацией  заклятий  против  засухи   и
вредителей зерновых культур.
   Не имея возможности ни отмежеваться от  магии,  ни  признаться  в  ней,
профессор нашел выход в самой сути сварнетики как межотраслевой науки.  Он
решил держаться между магией и наукой. Хотя к  этому  шагу  его  принудили
обстоятельства, именно тогда он вступил на  путь,  который  привел  его  к
величайшему из всех открытий в истории человечества.
   Отсталость полицейского аппарата  в  Лямблии  привела  к  значительному
росту числа преступлений, особенно против  жизни  граждан.  Вожди  племен,
ставшие  в  новых  условиях  атеистами,  тут  же  перешли  от   магических
преследований оппонентов к реальным,  и  не  было  дня,  чтобы  крокодилы,
которые обычно  лежали  на  отмели  напротив  парламента,  не  глодали  бы
чьих-нибудь конечностей. Донда взялся за цифровой анализ этого  явления  и
назвал свой проект "Methodology of Zeroing Illicit Murder"  -  методология
приведения  недозволенных  убийств  к  нулю,  "МЗИМУ".  Вскоре  по  стране
разнеслась весть о том, что в Кулахари появился  могучий  волшебник  Бвана
Кубва Донда, обладающий Мзиму, который  следит  за  каждым  шагом  жителей
Лямблии. В последующие месяцы индекс преступности значительно снизился.
   Политики,  воодушевленные   успехом,   потребовали,   чтобы   профессор
запрограммировал экономические  чары  с  целью  сделать  платежный  баланс
Лямблии положительным. Они также добивались разработки орудия для  метания
проклятий и заклинаний против соседнего государства  Гурундувайю,  которое
вытесняло лямблийские кокосы с мирового рынка. Донда  сопротивлялся  этому
нажиму с большим трудом - к тому времени в  чернокнижную  силу  компьютера
поверили  его  многочисленные  докторанты.  В  неофитском  азарте  им  уже
мерещилась не кокосовая, а политическая магия,  которая  дала  бы  Лямблии
мировое господство.
   Конечно, Донда мог бы публично заявить, что ничего такого от сварнетики
требовать  нельзя.  Но  тогда  ему  пришлось  бы  разъяснить  истинное  ее
назначение людям, которые не в состоянии его понять. Таким образом, он был
осужден на постоянное  лавирование.  Тем  временем  слухи  о  Мзиму  Донды
повысили  производительность  труда,  так  что  платежный  баланс  немного
поправился. Отмежевавшись от этих достижений, профессор отмежевался  бы  и
от дотации, а без нее рухнули бы его гигантские замыслы.
   Не знаю, когда ему в голову пришла эта мысль. Профессор говорил об этом
как раз в тот момент, когда исключительно злобный крокодил отгрыз  лопасть
у моего весла. Я дал  ему  промеж  глаз  каменным  кубком,  который  Донда
получил от делегации колдунов, присвоивших ему звание мага honoris  causa.
Кубок разбился, огорченный профессор стал  осыпать  меня  упреками,  и  мы
поссорились  до  следующего  привала.  Я  запомнил  только,  что   кафедра
превратилась в Институт экспериментальной и  теоретической  сварнетики,  а
Донда стал председателем  Комиссии  2000-го  года  при  Совете  Министров,
имевшей целью составление гороскопов и их магическое воплощение  в  жизнь.
Мне кажется, что он пошел на поводу у обстоятельств, но я ничего не сказал
ему тогда - все-таки он спас мне жизнь.
   Разговор не клеился и на следующий день, потому что река на  протяжении
20 миль служила границей между Лямблией и Гурундувайю, и пограничные посты
обоих государств время от времени обстреливали нас, к счастью, не  слишком
метко.  Крокодилы  куда-то  исчезли,  хотя  я  предпочел  бы  их  общество
пограничным  инцидентам.  У  Донды  были  заготовлены  флаги   Лямблии   и
Гурундувайю, мы размахивали ими перед солдатами, но река выделывает  здесь
крутые извивы, и раз-другой мы махнули не тем флагом -  пришлось  ложиться
на дно пироги...
   Больше всего портил настроение Донде журнал "Nature", которому  он  был
обязан репутацией шарлатана. Однако посольство  Лямблии  нажало  на  Форин
Оффис, и профессора все же пригласили на Всемирный конгресс кибернетики  в
Оксфорде. Там он и огласил реферат о Законе Донды.
   Как известно, изобретатель перцептрона Розенблатт выдвинул такой  тезис
-  чем  больше  перцептрон,  тем  меньше  он  нуждается  в  обучении   для
распознавания геометрических фигур. Правило Розенблатта гласит: бесконечно
большой перцептрон вовсе не нуждается в обучении -  он  все  знает  сразу.
Донда пошел в противоположном направлении и открыл  свой  закон.  То,  что
маленький  компьютер  может  сделать,  имея  большую  программу,   большой
компьютер сделает,  имея  малую,  отсюда  следует  вывод,  что  бесконечно
большая программа может действовать  без  всякого  компьютера.  И  что  же
вышло? Аудитория откликнулась на эти слова  издевательским  свистом.  Куда
только подевались  свойственные  ученым  сдержанность  и  хорошие  манеры!
Журнал "Nature" писал, что если верить Донде,  каждое  бесконечно  длинное
заклинание должно реализоваться. Профессора обвинили  в  том,  что  чистую
воду точной науки он смешал с идеалистической мутью. С тех пор  его  стали
называть "пророком кибернетического Абсолюта".
   Окончательно  подкосило  Донду  выступление  доцента  Богу  Вамогу   из
Кулахари, который тоже оказался в Оксфорде, потому что был зятем  министра
культуры, и представил работу под названием "Камень  как  движущий  фактор
европейской  мысли".  В  фамилиях  людей,  утверждал   доцент,   сделавших
переломные  открытия,  часто  встречается  слово  "камень",  что  следует,
например, из фамилии  величайшего  физика  (ЭйнШТЕЙН),  великого  философа
(ВитгенШТЕЙН), великого кинорежиссера (ЭйзенШТЕЙН),  театрального  деятеля
(ФельзенШТЕЙН). В той же мере это касается писательницы Гертруды  СТАЙН  и
философа  Рудольфа  ШТЕЙНера.  Касаясь  биологии,   Богу   Вамогу   назвал
основоположника гормонального омоложения ШТЕЙаха и, наконец,  не  преминул
добавить,  что  Вамогу  по-лямблийски  значит  "камень  всех  камней".   А
поскольку он всюду ссылался на Донду и свою  каменную  генеалогию  называл
"сварнетически имманентной составляющей сказуемого "быть камнем", журнал в
очередной заметке представил его и  профессора  в  виде  двух  сумасшедших
близнецов.
   Я слушал этот рассказ в душном тумане на  разливе  Вамбези,  отвлекаясь
главным образом на битье по головам особо  нахальных  крокодилов,  которые
кусали торчащие из сумок рукописи  профессора  и  забавлялись,  раскачивая
лодку. Меня одолевали сомнения. Если Донда занимал в Лямблии такое прочное
положение,  то  почему  он  тайком  бежал  из  страны?   К   чему   он   в
действительности стремился и чего достиг? Если  он  не  верил  в  магию  и
насмехался над Богу Вамогу, то отчего проклинал  крокодилов,  вместо  того
чтобы взять винтовку (только в Гурундувайю он объяснил мне, что  этого  не
позволяла ему буддийская вера). Тогда мне было  трудно  добиться  от  него
правды. Собственно, из любопытства я принял предложение  Донды  стать  его
ассистентом в Гурундувайском университете.  После  прискорбной  истории  с
консервным заводом у меня не  было  желания  возвращаться  в  Европу  -  я
предпочитал  подождать,  пока  инцидент  окончательно  забудется.  И  хотя
впоследствии я пережил немало, о своем решении, принятом в мгновение  ока,
я  ничуть  не  жалею,  и  когда  пирога,  наконец,   уткнулась   носом   в
гурундувайский берег Вамбези, я выпрыгнул первым и подал руку  профессору,
и в этом рукопожатии было нечто символическое, ибо с тех пор  наши  судьбы
нераздельны.
   Гурундувайю - государство в три  раза  большее,  чем  Лямблия.  Быструю
индустриализацию  здесь,  как  это  случается   в   Африке,   сопровождала
неразлучная с ней коррупция. Но к тому времени, когда мы прибыли в страну,
механизм уже забуксовал. То есть взятки по-прежнему брали все, но  никаких
услуг взамен не полагалось. Правда, не давшего взятку могли избить. Отчего
промышленность, торговля и администрация все еще действовали  -  этого  мы
поначалу не могли понять.
   По европейским понятиям, страна со дня на день должна была  развалиться
на куски. Лишь после долгого пребывания в Лумии,  столице  Гурундувайю,  я
разобрался немного в новом устройстве, которое заменяет то, что на  старом
континенте  зовется  "общественным  договором".  Мваги  Табуин,  лумийский
почтмейстер, у которого мы поселились (столичный отель закрыли  семнадцать
лет  назад  на  текущий  ремонт),  объяснил  нам  без  обиняков,  чем   он
руководствовался, выдавая замуж своих шестерых дочерей. Через  старшую  он
породнился сразу с электростанцией и обувной  фабрикой.  Вторую  дочку  он
внедрил в продовольственный комбинат через тамошнего привратника. И сделал
единственно правильный ход. Одно руководство  за  другим  отправлялось  за
решетку, лишь привратник оставался на  месте,  потому  что  сам  ничем  не
злоупотреблял,  а  только  принимал  подношения.  Благодаря   этому   стол
почтмейстера всегда был уставлен блюдами с дефицитной  едой.  Третью  дочь
Мваги просватал за ревизора ремонтных кооперативов. Поэтому даже в  период
дождей крыша его дома не протекала,  стены  сияли  свежей  краской,  двери
закрывались так плотно, что ни одной змее не проползти, и  в  каждом  окне
были стекла. Четвертую дочь он выдал за надзирателя городской тюрьмы -  на
всякий случай. На пятой женился писарь городской управы. Именно писарь,  а
не, скажем, вице-бургомистр, которому Мваги послал в  знак  отказа  черный
суп из крокодильего желудка. Управы  менялись,  как  облака  на  небе,  но
писарь держался на своем месте, и только взгляды его менялись, словно фазы
луны. Наконец, шестую девушку взял в жены  шеф  снабжения  атомных  войск.
Войска эти существовали на бумаге, но снабжение было реальным. Кроме того,
кузен шефа со стороны матери служил сторожем в  зоологическому  саду.  Эта
связь показалась мне совсем бесполезной. Разве что  понадобится  слон?  Со
снисходительной улыбкой Мваги заметил: "Зачем  же  слон?  Вот  скорпион  -
другое дело".
   Будучи почтмейстером, Мваги не нуждался в семейных связях с  почтой,  и
даже мне, его жильцу, посылки и письма  приносили  невскрытыми  -  дело  в
Гурундувайю редкостное. Я не раз видел, как почтальоны,  выходя  утром  из
здания почты с полными сумками,  вываливали  прямо  в  реку  пачки  писем,
отправленных без  необходимой  протекции.  Что  же  касается  посылок,  то
почтовые чиновники забавлялись игрой, угадывая по очереди, что находится в
посылке. Угадавший выбирал себе любую вещь по вкусу.
   Нашего   хозяина   беспокоило   только   отсутствие   родственников   в
кладбищенском хозяйстве. "Скормят меня крокодилам, сволочи!" - вздыхал он,
когда его одолевали грустные мысли.
   Высокий прирост населения в Гурундувайю объяснялся тем, что всякий отец
семейства старался  прежде  всего  связаться  кровными  узами  с  жизненно
важными учреждениями. Мваги  рассказал  мне,  как  незадолго  до  закрытия
лумийского отеля постояльцы падали от голода, а скорая помощь тем временем
развозила по знакомым кокосовые циновки.
   Хаувари, бывший капрал Иностранного легиона  (после  взятия  власти  он
провозгласил себя маршалом и через день награждал себя через  Министерство
отличий новыми орденами), не осуждал повального стремления  устроиться  за
счет других. Напротив, ему первому пришла в голову мысль национализировать
коррупцию.
   Хаувари, которого местная пресса именовала Старшим братом Вечности,  не
жалел средств на науку, а черпал он их из налогов, которыми  облагались  в
стране иностранные фирмы. Парламент одобрял очередной  налог,  после  чего
начинались конфискации, описи имущества и ноты  протеста,  большей  частью
без последствий, а когда группа капиталистов укладывала  чемоданы,  всегда
находились другие, которые желали  попытать  счастья  в  Гурундувайю,  где
запасы ископаемых, особенно хрома и никеля,  были  огромны,  хотя  кое-кто
утверждал, что  геологические  данные  подтасованы  по  указанию  властей.
Хаувари покупал в кредит оружие,  в  том  числе  истребители  и  танки,  и
продавал их Лямблии за наличные.
   Со Старшим братом Вечности шутки были плохи.  Когда  наступила  великая
засуха, он дал равные шансы христианскому богу и Синему Турмуту,  старшему
духу колдунов, и три недели спустя, так и не  дождавшись  осадков,  казнил
колдунов и выслал всех миссионеров.
   Прочитав в порядке обмена  опытом  биографии  Наполеона,  Чингисхана  и
других государственных деятелей, он  стал  поощрять  своих  подчиненных  к
безудержному  грабежу,  непременно  в  крупных  масштабах.  В   результате
правительственный   квартал   соорудили    из    материалов,    украденных
Министерством строительства у  Министерства  водного  транспорта,  которое
собиралось построить из них пристань на  Вамбези;  капитал  для  постройки
железных дорог был  похищен  в  Министерстве  кокосового  оборота;  только
злоупотребления позволили собрать средства для возведения  зданий  Суда  и
Следствия; словом, кражи и присвоения дали прекрасные результаты.
   Хаувари, который к тому времени уже носил имя Отца Вечности, с  большой
помпой  лично  открыл  Коррупционный  банк,  в  котором  каждый  серьезный
предприниматель мог получить долгосрочный кредит на взятки, если, конечно,
дирекция установит, что его интересы совпадают с государственными.
   С помощью Мваги мы с профессором устроились  совсем  неплохо.  Почтовый
инспектор приносил нам великолепных копченых кобр. Печенье  доставляли  на
автобусе Эр Франс. Опытные пассажиры соображали, что  ждать  автобуса  нет
смысла, а неопытные, погуляв с чемоданами, набирались опыта. Молока и сыра
у нас было вдоволь благодаря телеграфистам, которые просили взамен  только
дистиллированную воду из нашей лаборатории. Я никак не мог взять  в  толк,
зачем им эта вода, но оказалось, что им нужны только  голубые  пластиковые
бутылки  -  в  них  разливали   самогон,   который   гнали   в   городском
Антиалкогольном комитете. Нам не надо было  ходить  по  магазинам,  и  это
очень важно, потому что я ни разу не видел в Лумии открытого магазина;  на
дверях всегда висели таблички "Приемка амулетов", "Пошла к колдуну"  и  т.
п. Труднее всего нам было в учреждениях, потому что чиновники не  обращали
никакого внимания на посетителей. Согласно туземному обычаю, конторы - это
место для общественных  мероприятий,  азартных  игр  и,  главным  образом,
сватовства. Общее веселье омрачает иногда приезд полиции,  которая  сажает
за решетку всех без разбора. Мера пресечения  выбирается  из  соображения,
что виноваты все, а кто в какой мере - на это жалко тратить силы и время.
   Вскоре после нашего прибытия была раскрыта афера с котлами. Кузен  Отца
Вечности  приобрел  в  Швеции  для  нужд  парламента  котлы   центрального
отопления вместо кондиционеров - при том, что в Лумии температура  воздуха
не опускается ниже 25 ЬС.  Хаувари  попытался  склонить  Метеорологический
институт  к  снижению  температуры  и  таким  образом  оправдать  закупку;
парламент непрерывно заседал - речь шла  о  его  интересах.  Была  создана
следственная комиссия, ее председателем избрали Мнумну, старого  соперника
Отца Вечности. В зале заседаний начались стычки, обычные танцы в перерывах
превратились  в   воинственные,   скамьи   оппозиции   пестрели   цветными
татуировками - и вдруг Мнумну исчез. Ходили три версии:  одни  утверждали,
что Мнумну съеден правительственной коалицией,  другие  -  что  он  сбежал
вместе с котлами, третьи - что он сам себя съел. От Мваги я слышал и такое
таинственное  высказывание   (правда,   после   дюжины   кувшинов   хорошо
перебродившего киву-киву): "Если выглядишь вкусно, лучше не гуляй  вечером
в парке!" Но, возможно, это была только шутка.
   Кафедра сварнетики в лумийском университете открыла перед Дондой  новые
перспективы.  Надо  сказать,  что  в  это  самое  время  правительственная
комиссия по моторизации решила  закупить  лицензию  на  семейный  вертолет
Белл-94, потому что  после  подсчетов  вышло,  что  вертолетизация  страны
обойдется дешевле, чем строительство дорог. Правда,  в  столице  уже  была
одна автострада длиной в 60  метров,  но  использовалась  она  только  для
военных парадов.
   Весть о покупке лицензии вызвала панику у населения -  каждый  понимал,
что это означает крах системы. Вертолет состоит из  39  000  деталей,  для
него нужен бензин и пять сортов смазки. Никто не  в  состоянии  обеспечить
себя всем этим, даже если станет каждый год рожать по дочери.
   Я имею  некоторое  представление  об  этом  механизме.  Когда  у  моего
велосипеда оборвалась цепь, я  был  вынужден  нанять  охотника,  чтобы  он
поймал молодую антилопу, ее шкурой покрыли тамтам для директора телеграфа,
директор послал Умиами телеграмму  соболезнования  по  случаю  смерти  его
дедушки в джунглях,  а  Умиами  через  Матарере  был  в  родстве  с  одним
армейским интендантом и кое-что имел в запасе, потому что главная  бригада
временно передвигалась на велосипедах.  С  вертолетом,  конечно,  было  бы
гораздо сложнее.
   На счастье Европа, этот  вечный  источник  новинок,  предложила  свежий
образец взаимоотношений - групповой секс в произвольном составе. В суровых
экономических условиях он стал не источником острых ощущений, но средством
для удовлетворения текущих  потребностей.  Опасения  профессора,  что  для
блага науки нам придется  распрощаться  с  холостяцкой  жизнью,  оказались
напрасными.  Мы  неплохо  справлялись,  хотя  дополнительные  обязанности,
которые  нам  пришлось  взять  на  себя,  чтобы  снабдить   кафедру   всем
необходимым, очень нас утомляли.
   Профессор  посвятил  меня   в   свой   новый   замысел   -   он   хотел
запрограммировать в компьютере  все  проклятия,  чернокнижные  заклинания,
магические ритуалы и шаманские формулы, которые создало человечество. Я не
видел  в  этом  никакого  смысла,  но  профессор  был  непреклонен.  Такую
гигантскую массу информации мог вместить только  новейший  фотоэлектронный
компьютер ценой 11 миллионов долларов.
   Мне не верилось, что мы сможем получить такой огромный кредит, особенно
если учесть, что министр финансов  отказался  ассигновать  43  доллара  на
закупку туалетной бумаги для института.  Однако  профессор  был  уверен  в
успехе. Он не рассказывал мне о деталях своего плана,  но  по  всему  было
заметно,  что  он  целиком  втянулся  в  это  предприятие.   По   вечерам,
раскрасившись, он отправлялся неизвестно куда  в  набедренной  повязке  из
шкуры шимпанзе - именно таков визитный костюм в высокопоставленных  кругах
Лумии. Из Европы ему приходили загадочные посылки; когда я нечаянно уронил
одну из них, раздался тихий марш Мендельсона.  Донда  раскапывал  какие-то
рецепты в старых  поваренных  книгах,  таскал  из  лаборатории  стеклянные
змеевики дистилляторов, заставлял  меня  затирать  барду,  вырезал  снимки
женщин из "Плейбоя"  и  "Уи",  окантовывал  картинки,  которые  никому  не
показывал, наконец, попросил доктора Альфена, директора правительственного
госпиталя, пустить ему кровь, и я видел, как  он  завертывал  бутылочку  в
золотую бумагу. А потом в один прекрасный день профессор смыл с лица  мази
и краски, сжег остатки "Плейбоев" и четыре дня флегматично курил трубку на
веранде  дома  Мваги.  На  пятый  день  нам  позвонил  Уабамоту,  директор
департамента  капиталовложений.  Разрешение  на  покупку  компьютера  было
получено. Я не верил своим ушам. Профессор на все вопросы  отвечал  только
слабой улыбкой.
   Программирование магии  заняло  более  двух  лет.  Трудностей  хватало.
Пришлось  повозиться,  например,  с  переводом   заклинаний   американских
индейцев,  записанных  узелковым  письмом  "кипу"   и   с   ледовоснежными
заклятиями  курильских  племен  и  эскимосов,  двое  наших   программистов
расхворались,   по-моему,   от   переутомления,   потому   что   групповое
сожительство по-прежнему было в моде, однако ходили слухи, что их  болезнь
- дело рук колдовского подполья, обеспокоенного превосходством Донды на их
общем поле деятельности. Кроме того, группа прогрессивной молодежи,  краем
уха прослышав о движениях протеста, подложила в институт бомбу.
   К счастью, взрыв разрушил только одну из уборных. Ее не починили уже до
конца  света,  потому  что  пустые  кокосы,  которые,  по  мысли  местного
рационализатора, должны были заменить поплавки в бачках, все время тонули.
Я просил профессора  употребить  свое  возросшее  влияние,  чтобы  достать
запасной поплавок, но он сказал, что только великая цель оправдывает столь
трудоемкие средства.
   Жители нашего квартала раза два устраивали антидондовские  демонстрации
- они опасались, что пуск компьютера обрушит лавину чар на университет,  а
заодно и на  них,  потому  что  колдовство  может  оказаться  недостаточно
точным. Профессор  велел  окружить  здание  высоким  забором,  на  котором
собственноручно нарисовал тотемические  знаки,  охраняющие  от  злых  чар.
Забор, насколько я помню, обошелся в четыре бочки самогона.
   Постепенно мы накопили в блоках памяти 490 миллиардов битов  магических
сведений,   что   в   сварнетическом   исчислении    равнялось    двумстам
тетрагигамагемам.  Машина,  выполняя  18  миллионов  операций  в  секунду,
работала три месяца без перерыва. Инженер Джефрис из IBM, присутствовавший
при пуске машины, счел  нас  за  сумасшедших,  особенно  после  того,  как
профессор поставил блоки памяти на высокочувствительные  весы,  специально
выписанные из Швейцарии.
   Программисты  были  ужасно  расстроены  -  после  трех  месяцев  работы
компьютер не  заколдовал  и  муравья.  Донда,  однако,  жил  в  неустанном
ожидании, не отвечал на вопросы  и  каждый  день  проверял,  как  выглядит
график, который рисовал самописец весов на бумаге. Разумеется, он  рисовал
прямую линию, которая свидетельствовала, что компьютер не  поколебался  ни
на микрон, да и с чего ему было колебаться?  К  концу  третьего  месяца  у
профессора появились признаки  депрессии,  он  не  отвечал  на  телефонные
звонки и не прикасался к корреспонденции. Вечером  двенадцатого  сентября,
когда я уже собирался ложиться спать, он вдруг ворвался ко мне, бледный  и
потрясенный.
   - Свершилось! - закричал он с порога. - Теперь уже точно! -  Признаюсь,
я испугался за его рассудок. - Свершилось! -  повторил  он  еще  несколько
раз.
   - Что свершилось? - закричал я наконец.
   Он посмотрел на меня, словно очнувшись ото сна.
   - Он прибавил в весе одну сотую  грамма.  Эти  проклятые  весы  слишком
грубые. Если бы у меня были весы получше, я знал бы месяц назад, а  может,
и раньше.
   - Кто прибавил в весе?
   - Не кто, а что. Компьютер. Блоки памяти. Ты же знаешь, что  материя  и
энергия имеют массу. Информация  не  материя  и  не  энергия,  однако  она
существует, значит, и у нее должна быть масса. Я  начал  думать  об  этом,
когда только  формулировал  закон  Донды.  Бесконечно  большая  информация
действует  непосредственно,  без  всякой  аппаратуры.  Что  бы  это  могло
означать? То,  что  вся  масса  информации  найдет  себе  непосредственное
применение. До этого я додумался, но не знал еще правила  равновесия.  Что
ты на меня так смотришь? Теперь я осуществил свой проект и  знаю,  сколько
весит информация. Машина стала тяжелее на 0,01 грамма. Понимаешь?
   - Профессор, - пробормотал я, - а как же все эти  молитвы,  заклинания,
эти наши единицы измерения - чары на грамм и секунду?
   Я замолчал - мне показалось, что Донда плачет. Его трясло, но  это  был
беззвучный смех.
   - А что мне оставалось делать? - сказал он вдруг спокойно.  -  Пойми  -
масса есть у всякой информации, смысл не имеет  ровно  никакого  значения.
Атомы остаются атомами, независимо от того, где они находятся  -  в  камне
или в моей голове. Однако масса информации неслыханно мала, сведения  всей
энциклопедии тянут на  миллиграмм.  Вот  зачем  мне  такой  компьютер.  Но
подумай, кто бы дал мне на полгода машину за 11 миллионов, чтобы заполнять
ее чепухой, бессмыслицей, вздором, чем попало?
   - Однако, - возразил я неуверенно, - если бы мы  работали  в  серьезном
научном  учреждении,  скажем,  в  Институте  высших  исследований  или   в
Массачусетском Технологическом...
   - Да брось ты! У меня не  было  никаких  доказательств,  ничего,  кроме
закона Донды, который  стал  всеобщим  посмешищем.  Пришлось  бы  покупать
машинное время, а ты знаешь, сколько стоит час работы такой  штуковины?  А
мне нужны месяцы! И куда бы я приткнулся в Штатах? У таких машин там стоят
толпы футурологов, обсчитывают варианты Нулевого прироста экономики -  это
сейчас модно, это, а не выдумки какого-то Донды из Кулахари.
   - Значит, вся эта магия ни к чему? Ведь мы только  на  сбор  материалов
потратили два года...
   Донда нетерпеливо дернул плечом.
   - Необходимое не может быть напрасным. Без проекта мы не получили бы ни
гроша.
   - Но Уабамоту, правительство, Отец Вечности - все они ожидают чуда!
   - Будет им чудо, да еще какое!  Слушай.  Существует  критическая  масса
информации, точно так же, как критическая масса урана. Мы  приближаемся  к
ней. Не только мы  здесь,  но  вся  Земля.  Каждая  цивилизация,  строящая
компьютеры. Развитие кибернетики - это западня, поставленная Природой  для
Разума.
   - Критическая  масса  информации?  -  повторил  я.  -  Но  ведь  каждый
человеческий мозг  содержит  тьму  информации,  и  если  не  принимать  во
внимание, умная она или глупая...
   - Не перебивай. Важно не количество сведений, а их плотность.  Так  же,
как в случае с ураном. Рассеянный в глубине земли, уран безопасен. Условие
взрыва - его выделение и концентрация. Так и в нашем случае. Информация  в
книгах или в головах людей может быть огромной, но она пассивна. Ее  нужно
сконцентрировать.
   - И что тогда произойдет? Чудо?
   - Какое там чудо, - усмехнулся он. - Похоже,  ты  и  впрямь  поверил  в
бредни, которые послужили  мне  исходным  материалом.  Никакого  чуда.  За
критической точкой произойдет цепная  реакция.  Obiit  animus,  natus  est
atomus! Информация исчезнет - она превратится в материю.
   - Как это? - изумился я.
   - Материя, энергия и информация - вот три проявления массы, - терпеливо
объяснял  Донда.  -  Согласно  законам  сохранения,  они   могут   взаимно
превращаться. Материя переходит в энергию, энергия  и  материя  нужны  для
создания информации, а информация может снова  обратиться  в  материю,  но
только при определенных условиях. Перейдя критическую массу, она исчезнет,
будто ее ветром сдуло. Это и есть Барьер Донды, граница  прироста  знаний.
Конечно, их можно накапливать и дальше,  но  только  в  разреженном  виде.
Каждая цивилизация, которая до этого не додумается,  попадает  в  ловушку:
чем больше она соберет знаний, тем дальше откатится к невежеству.  Знаешь,
как близко  мы  подошли  к  этому  порогу?  Если  поток  информации  будет
нарастать такими же темпами, то через два года произойдет...
   - Взрыв?
   - Как бы не так! Ничтожная вспышка, которая и мухе  не  повредит.  Там,
где находились миллиарды битов, останется  горстка  атомов.  Пожар  цепной
реакции обежит весь мир  со  скоростью  света  и  повсюду,  где  плотность
информации превышает миллион битов  на  кубический  миллиметр,  произведет
протоны - и пустоту.
   - Но надо же предостеречь...
   - Разумеется. Я уже сделал это. Но безрезультатно.
   - Почему? Неужели вы опоздали?
   - Нет, просто мне никто не верит. Такое сообщение  должно  исходить  от
авторитета, а я в их глазах - шут и мошенник. Впрочем, от мошенничества  я
мог бы откреститься, но от шутовства мне не избавиться  никогда.  Да  я  и
пытаться не стану. В Штаты я послал официальное сообщение,  а  в  "Nature"
вот эту телеграмму.
   Он передал мне черновик: "Cognovi naturam rerum. Lord's countdown  made
the world. Truly your's Donda".
   Заметив, что я остолбенел, профессор ехидно усмехнулся.
   - Ты плохо обо мне подумал! Дорогой мой, я  тоже  человек  и  плачу  им
добром за зло. Депеша содержит важную мысль, но они бросят  ее  в  корзину
или публично высмеют. Это моя месть. Не понимаешь? А самая  модная  теория
возникновения Вселенной - теория большого взрыва - тебе известна?  Что  же
взорвалось? Что вдруг материализовалось?  Вот  тебе  божественный  рецепт:
считать от бесконечности до нуля. Когда бог досчитал до  нуля,  информация
мгновенно материализовалась - согласно формуле равновесия. Так воплотилось
Слово, оно взорвалось туманностями, звездами. Космос возник из информации!
   - Вы действительно так думаете, профессор?
   - Доказать нельзя, но, во всяком случае, идея  не  противоречит  закону
Донды. Не думаю, чтобы это был именно бог, однако  кто-то  сделал  это  на
предыдущем этапе, может быть, несколько  цивилизаций,  которые  взорвались
вместе,   этакое   созвездие   Сверхновых.   А   теперь   наша    очередь.
Компьютеризация свернет голову цивилизации, впрочем, вполне деликатно.
   Я понимал состояние профессора, но не мог ему поверить.  Мне  казалось,
что желание отомстить за предыдущие унижения ослепляет его.  Но,  увы,  он
оказался прав...
   У меня немеет рука и кончается глина, однако я должен писать дальше.  В
общем футурологическом шуме никто не  обратил  внимания  на  слова  Донды.
"Nature" промолчал. Одна  или  две  газеты  напечатали  полный  текст  его
предостережения, но научный  мир  даже  ухом  не  повел.  У  меня  это  не
умещалось в голове. Когда я понял, что мир стоит перед катастрофой,  а  на
профессора смотрят как на того пастуха из  басни,  который  слишком  часто
кричал "волки", я не мог удержаться  от  горьких  слов.  Однажды  ночью  я
упрекнул профессора в том, что он сам надел шутовскую маску, компрометируя
свои исследования шаманским обликом. Он выслушал меня с  жалкой,  дрожащей
усмешкой. Может быть, это был просто нервный тик.
   - Иллюзии, - сказал он наконец, - иллюзии. Если магия - вздор, то  ведь
и я появился из вздора. Не могу тебе сказать, когда  догадка  переросла  у
меня в гипотезу, потому что я сам  этого  не  знаю.  Я  сделал  ставку  на
неопределенность.  Мое  открытие  принадлежит  физике,  но  только  такой,
которую никто не заметил, потому что  дорога  к  ней  вела  через  области
осмеянные и поставленные вне закона. Надо было начать с мысли о  том,  что
слово может стать телом, что заклинание может материализоваться,  а  потом
нырнуть в этот абсурд, чтобы попасть на другой берег, туда, где информация
и масса пребывают в равновесии. Так  или  иначе,  необходимо  было  пройти
через магию, не обязательно через ту игру, которой занимался  я,  -  любой
шаг показался бы бессмысленным, подозрительным, еретическим и дал бы  пищу
для насмешек. Ты прав, я ошибся, но моя ошибка в том, что я не оценил всей
глупости той официальной мудрости, которая царит у нас  в  науке.  В  нашу
эпоху ярких упаковок обращают внимание на ярлык,  а  не  на  содержимое...
Объявив меня жуликом и проходимцем, господа ученые сочли, что я  более  не
существую, и если бы даже я ревел, как иерихонские трубы, никто бы меня не
услышал. Но кто из нас,  в  сущности,  занимался  магией?  Разве  их  жест
отторжения  и  проклятия  не  относится  к  области  магических  ритуалов?
Последний раз о Законе Донды писал  "Ньюсуик",  перед  этим  "Тайм",  "Дер
Шпигель", "Экспресс" - не могу пожаловаться на недостаток популярности. Но
как раз поэтому ситуация кажется мне безвыходной: меня читают все -  и  не
читает никто. Кто не слышал о  Законе  Донды?  Читают  и  покатываются  со
смеху: "Don't do it!" Видишь ли, их волнует не результат, а тот  путь,  по
которому к нему приходят.  Есть  люди,  лишенные  права  делать  открытия,
например, я. Теперь я сто раз мог бы присягнуть, что проект был всего лишь
тактическим приемом, некрасивым, но необходимым, мог бы каяться публично -
они бы только смеялись в ответ. Единожды войдя в клоунаду, я не  смогу  из
нее выбраться. Меня  утешает  только  то,  что  катастрофу  все  равно  не
предотвратить.
   Пытаясь возразить профессору, я вынужден был перейти  на  крик,  потому
что приближался срок  пуска  большого  завода  семейных  вертолетов,  и  в
ожидании этих прекрасных машин народ Гурундуваию, сжав зубы, с упорством и
страстью налаживал необходимые связи: за стеной моей комнаты бурлила семья
почтмейстера вместе с приглашенными чиновниками, монтерами,  продавщицами,
и нарастающий шум говорил о том, сколь велика у этих достойных людей  тяга
к моторизации.
   Профессор вынул из  заднего  кармана  брюк  фляжку  "Белой  лошади"  и,
наливая виски в стаканы, сказал:
   - Ты опять не прав. Даже приняв мои слова на веру, научный  мир  взялся
бы их проверять. Они засели бы за свои компьютеры  и,  собрав  информацию,
только приблизили бы катастрофу.
   - Что же делать? - закричал я в отчаянии.
   Профессор допил виски из горлышка, выбросил пустую  фляжку  в  окно  и,
глядя в стену, за которой бушевали страсти, ответил:
   - Спать.
   Я пишу снова, смочив ладонь кокосовым молоком, потому что  руку  сводит
судорога. Марамоту говорит, что в этом году сезон дождей  будет  ранним  и
долгим. С тех пор как профессор отправился в Лумию за табаком для  трубки,
я совсем один. Я почитал бы сейчас, даже старую газету, но  здесь  у  меня
только мешок книг  по  компьютерам  и  программированию.  Я  нашел  его  в
джунглях, когда искал бататы. Конечно, остались только гнилые  -  хорошие,
как всегда, сожрали обезьяны. Побывал я и  возле  прежнего  моего  жилища.
Горилла, хотя еще больше расхворалась, но внутрь меня не пустила. Я думаю,
что мешок с книгами сбросили как балласт с большого оранжевого шара  -  он
пролетел над джунглями к югу с месяц назад. Наверное, сейчас  путешествуют
на воздушных шарах. В мешке на самом дне я нашел  прошлогодний  "Плейбой",
за его разглядыванием меня и  застал  Марамоту.  Он  очень  обрадовался  -
нагота для него входит в правила приличия, и  снимки  в  журнале  он  счел
признаком того,  что  возрождаются  старые  добрые  обычаи.  Я  как-то  не
подумал, что в детстве вместе со всей семьей он ходил нагишом, а  все  эти
мини и макси, в которые стали потом наряжаться черные красавицы,  казались
ему, должно быть, верхом непристойности. Он спросил у меня, что происходит
в мире, но я ничего не мог сказать, потому что у транзистора сели батареи.
   Пока приемник работал, я слушал его целыми днями. Катастрофа  произошла
в точности так, как предсказал профессор.  Сильнее  всего  она  дала  себя
знать в развитых странах. Сколько библиотек было переведено на  компьютеры
в последние годы! И вдруг с лент, с кристаллов,  с  ферритовых  пластин  и
криотронов в долю  секунды  испарился  океан  мудрости.  Я  вслушивался  в
задыхающиеся  голоса  дикторов.  Не  для  всех  падение   было   одинаково
болезненным, но тот, кто выше влез по лестнице прогресса, чувствительнее с
нее и свалился.
   В "третьем мире" после короткого шока наступила эйфория. Не нужно было,
выбиваясь  из  сил,  гнаться  за  передовыми,  лезть  вон  из   штанов   и
тростниковых юбочек, урбанизироваться, индустриализироваться,  а  особенно
компьютеризироваться.  Жизнь,  которая  недавно   еще   была   нашпигована
комиссиями, футурологами, пушками,  очистными  сооружениями  и  границами,
вдруг расползлась в приятное болотце, в теплое однообразие вечной  сиесты.
И кокосы можно было достать без труда,  а  какой-то  год  назад  они  были
мечтою - экспортный товар!  И  войска  как-то  сами  собой  разбрелись,  в
джунглях я часто натыкался на брошенные противогазы,  комбинезоны,  ранцы,
мортиры, обросшие лианами. Раз ночью я проснулся от взрыва и подумал,  что
это, наконец, горилла, но  оказалось,  что  бродячие  павианы  нашли  ящик
запалов.
   Негритянки в Лумии, не сдерживая стонов удовлетворения,  избавились  от
лакированных туфель и  дамских  брюк,  в  которых  было  чертовски  жарко.
Группового секса как не бывало  -  во-первых,  потому  что  вертолетов  не
будет, во-вторых, нет бензина, а в-третьих, никому никуда не  надо  ехать,
да и зачем? Как тихо, должно быть, сейчас в Лумии...
   По правде говоря, катастрофа оказалась вовсе не  таким  уж  злом.  Даже
если кто-нибудь встанет на уши, все равно он не будет через час в Лондоне,
через два в Бангкоке, а через три в Мельбурне. Ну, не будет  -  и  что  из
того? Конечно,  множество  фирм  обанкротилось.  IBM,  говорят,  выпускает
теперь таблички и номерки, но, может быть,  это  только  анекдот.  Нет  ни
стратегических компьютеров, ни самонаводящихся головок, ни цифровых машин,
нет войны подводной,  наземной  и  орбитальной.  Информационные  агентства
трубили о спаде производства, биржи лихорадило, в октябре на  Пятой  Авеню
бизнесмены выскакивали из окон так густо, что сталкивались в воздухе.
   Перепутались расписания поездов и самолетов, заказы номеров  в  отелях.
Никому в метрополиях не надо больше раздумывать, лететь ли, к примеру,  на
Корсику, или поехать в автомобиле, или нанять через  компьютер  машину  на
месте, а может быть, в три дня объехать  Турцию,  Месопотамию,  Антильские
острова и Мозамбик с Грецией впридачу...
   Интересно, кто делает эти воздушные шары? Наверное, какие-то кустари. У
последнего шара, который я наблюдал в бинокль, до того как у  меня  отняла
его обезьяна,  сетка  была  сплетена  из  очень  коротких  шнурков,  вроде
ботиночных - может быть, в Европе тоже  стали  ходить  босиком?  Наверное,
длинные шнуры плелись под контролем компьютеров.  Страшно  сказать,  но  я
своими ушами слышал - прежде чем радио замолчало,  -  что  доллара  больше
нет. Издох, бедняжка.  Жаль  только,  что  не  довелось  вблизи  наблюдать
Переломный Момент.
   Представляю себе: слабый блеск и треск - и машинная память в  мгновение
ока стала пустой, как мозг новорожденного, а из информации,  перешедшей  в
материю, неожиданно образовался маленький Космосик, Вселенчик, Мирозданчик
- вот так  в  комочек  атомного  праха  превратились  знания,  накопленные
веками.  Из  радиопередач  я  узнал,  как   выглядит   этот   Микрокосмос,
малюсенький и замкнутый так, что нет  возможности  в  него  проникнуть.  С
точки зрения нашей физики, он представляет собой  особый  вид  пустоты,  а
именно "Пустоту Равноплотную, Полностью Непроницаемую".  Он  не  поглощает
света, его невозможно растянуть, сжать, разбить, вылущить, потому  что  он
находится вне нашей Вселенной, хотя и внутри ее. Свет соскальзывает по его
гладким закраинам, его обтекают любые частицы и, как ни  трудно  себе  это
представить, авторитеты утверждают, что  оный,  как  его  называет  Донда,
"Космососунок" является вселенной, во всем равной нашей, то есть  содержит
в себе туманности, галактики, звездные скопления, а,  может  быть,  уже  и
планеты с развивающейся жизнью. Можно сказать, что люди повторили  феномен
Творения, правда, совершенно того не желая, ибо меньше всего стремились  к
такому результату.
   Когда Космососунок появился на свет, среди  ученых  возникло  полнейшее
замешательство. Вот тогда они вспомнили о Законе Донды и  принялись  слать
профессору письма, вызовы, телеграммы, а также всяческие почетные дипломы.
Но как раз в этот момент профессор уложил чемоданы и уговорил меня  уехать
с ним в пограничный район, который он облюбовал заранее. С собой  он  взял
кофр с книгами, ужасно тяжелый - я  в  этом  убедился  лично,  потому  что
последние пять километров тащил его на себе, после того как у нас кончился
бензин и вездеход застрял. Теперь от него, должно быть, ничего не осталось
-  разобрали  павианы.  У  нас,  конечно,  был  изрядный  запас  винтовок,
инструментов, пил, гвоздей,  компасов,  топоров  и  других  вещей,  список
которых профессор составил, руководствуясь карманным  изданием  "Робинзона
Крузо". Кроме того, он взял с собой подшивки журналов "Nature",  "Physical
Abstracts", "Physical  Review",  "Futurum",  а  также  папки  с  газетными
вырезками, посвященными Закону Донды.
   Каждый вечер,  после  трапезы,  проводился  сеанс  наслаждения  кровной
местью. Радио, включенное на половину громкости, передавало  самые  свежие
кошмарные известия с комментариями знаменитых ученых; профессор же,  пыхтя
трубкой и прикрыв глаза, внимал, как я зачитываю вслух выбранные  на  этот
вечер наиболее ядовитые насмешки над  Законом  Донды,  а  также  различную
ругань в адрес  автора  (последние,  собственноручно  подчеркнутые  Дондой
посредством  красного  карандаша,  я  читал  иногда  по  нескольку   раз).
Признаться, это времяпрепровождение мне скоро надоело. Увы,  даже  великий
разум может поддаться навязчивой идее. Когда  я  отказался  читать  вслух,
профессор стал удаляться в джунгли на прогулки, будто бы  оздоровительные,
но как-то раз я застал его на поляне, где он  цитировал  толпе  удивленных
павианов наиболее примечательные места из "Nature".
   Профессор стал невыносим, но все равно я с тоской жду его  возвращения.
Старый Марамоту говорит, что Бвана  Кубва  не  вернется,  потому  что  его
похитил злой Мзиму, принявший облик осла. Перед отбытием профессор сообщил
мне важные  сведения,  которые  произвели  на  меня  большое  впечатление.
Во-первых, из Закона Донды вытекает  равнозначность  всякой  информации  -
будут ли сообщения гениальными или кретинскими, в любом случае на создание
одного протона идет сто миллиардов битов. Мудрое слово и идиотское слово в
равной степени становятся веществом.  Это  замечание  в  совершенно  новом
свете  представляет  философию  бытия.  Может  быть,  гностики  со   своим
манихейством были не такими уж еретиками, какими их  представила  церковь?
Однако возможно ли, чтобы космос,  появившийся  на  свет  от  произнесения
гептильона  глупостей,  ничем  не  отличался  от  космоса,  созданного  из
заведомой мудрости?
   Я заметил, что Донда пишет по ночам. С большой  неохотой  он  признался
мне, что это новый его труд "Introduction to Svarnetics, or  Inquiry  into
the General Technology of Cosmoproduction".
   К сожалению профессор забрал рукопись с собой. Знаю только, что, по его
мнению, каждая  цивилизация  подходит  в  свое  время  к  порогу  творения
космоса. Мир создают в равной мере те, кто сверхгениален, и те, кто впал в
полный идиотизм. Черные и белые дыры, открытые астрофизиками, - это места,
в которых необычайно мощные цивилизации попытались обойти Закон Донды  или
выбить из-под него основание, но ничего у них не вышло - сами себя вышибли
из Вселенной.
   Казалось бы, нет на свете ничего более великого, чем такое  заключение.
Но нет, Донда взялся писать методику и теорию Творения!
   Признаться, более всего потрясли меня слова, сказанные им  в  последнюю
ночь перед экспедицией  за  табаком.  Мы  пили  молоко  кокосовых  орехов,
заброженное по рецепту старого  Марамоту,  -  ужасное  пойло,  которое  мы
все-таки употребляли, потому что жаль  было  трудов,  потраченных  на  его
приготовление. Не все было так плохо раньше - взять  хотя  бы  виски...  И
вот, прополоскав рот родниковой водой, профессор сказал:
   - Ийон, помнишь ли тот день, когда ты  назвал  меня  шутом?  Вижу,  что
помнишь. Я ответил тогда, что стал шутом в глазах научного  мира,  выдумав
для сварнетики магическую суть. Но если бы ты поглядел внимательно на  всю
мою жизнь, то увидел бы еще большую путаницу и неразбериху, имя которой  -
тайна. В моей судьбе все было вверх ногами. Я весь вышел из  случайностей,
недоразумение - вот мое  настоящее  имя.  В  результате  ошибки  я  создал
сварнетику,  потому  что  телеграфист  наверняка  исказил  слова,  которые
употребил незнакомый мне, но незабвенный полковник Друфуту из  кулахарской
полиции безопасности. Я был уверен в этом с самого начала. Но я не пытался
исправить депешу, нет, я сделал гораздо большее - я приспособил  к  ошибке
свою деятельность, которая, как видишь, имела кое-какие  последствия.  Как
же это получилось? Какой-то тип, появившийся на свет по ошибке, с  нелепой
карьерой, впутанный в  клубок  африканских  недоразумений,  вдруг  открыл,
откуда появился мир и что с ним будет? О нет, мой дорогой!  Здесь  слишком
много ляпсусов. Гораздо больше, чем нужно для того,  чтобы  вывести  новый
закон. Нет нужды пересматривать то, что у нас  перед  глазами,  необходима
лишь новая точка зрения. Взгляни на эволюцию жизни.  Миллиарды  лет  назад
появились праамебы. Что они умели? Повторяться. Каким  образом?  Благодаря
устойчивости наследственных черт. Если бы наследственность была  на  самом
деле безошибочной, на земле до сих пор не было бы никого,  кроме  амеб.  А
что произошло? Да ошибки! Биологи называют  их  мутациями.  Но  что  такое
мутация, как не ошибка природы? Недоразумение между родителем-передатчиком
и потомком-приемником?
   По образу и подобию своему, да, - но не в точности! Не  стереотипно!  И
так как подобие все время портилось,  появились  трилобиты,  гигантозавры,
секвойи, козы, обезьяны и, наконец, мы.
   Но ведь именно так сложилась и моя жизнь! Из-за недосмотра  я  появился
на свет, случайно попал в Турцию, случай забросил меня  оттуда  в  Африку.
Правда, я все время боролся, как борется пловец с волнами, но все же волны
несли меня, а не я руководил ими... Ты понимаешь?  Мы  недооцениваем,  мой
дорогой, творческой роли ошибки как фундаментальной категории бытия. Но не
рассуждай по-манихейски.  По  мнению  этой  школы,  бог  творит  гармонию,
которой сатана все время подставляет ножку. Это не  так!  Если  я  достану
табак, то допишу в книге философских течений последний  раздел,  а  именно
онтологию апостазы, или теорию такого  бытия,  которое  на  ошибке  стоит,
ошибку на ошибку отпечатывает, ошибками движется, ошибками творит  -  и  в
конце концов становится судьбой Вселенной.
   Так сказал профессор, собрался и ушел в джунгли, а я остался ждать  его
возвращения, держа в руках последний "Плейбой", с обложки которого на меня
смотрит секс-бомба, разоруженная Законом Донды, нагая, как истина.



    Станислав Лем.
    Крыса в лабиринте

   -----------------------------------------------------------------------
   Stanislaw Lem. Szczur w labiryncie (1956). Пер. с польск. - Д.Брускин.
   "Собрание сочинений", т.3. М., "Текст", 1993.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 11 April 2001
   -----------------------------------------------------------------------



   Я уложил на полки папки с протоколами опытов, запер шкаф, повесил  ключ
на гвоздь и направился к двери. Шаги звонко разносились в нагретой тишине.
Взявшись  за  ручку,  я  замер  с  поднятой  головой:  послышался   легкий
торопливый шелест. "Крыса, - мелькнуло  у  меня  в  голове.  -  Удрала  из
клетки? Это невозможно". Лабиринт, расставленный на столах, я мог охватить
одним взглядом. Петляющие коридорчики под стеклянной крышкой  были  пусты.
Наверное, показалось. Однако я не двигался с места. Снова  шорох  у  окна.
Отчетливый стук коготков. Обернувшись, я  быстро  присел  и  заглянул  под
столы. Ничего. Опять шорох, на этот раз с другой стороны.  Я  подскочил  к
печке. Упрямый шумок донесся из-за спины.  Застыв  на  месте,  я  медленно
повернул голову и посмотрел краем глаза. Светло и тихо. Еще шорох, и еще -
с противоположной стороны. Я резко раздвинул столы. Ничего.  Совсем  рядом
со мной нахальная возня,  треск  разгрызаемого  дерева.  Неподвижный,  как
изваяние, я обводил глазами комнату. Ничего. Неожиданно три-четыре  резких
шороха, шум под столами. Дрожь отвращения прошла у меня по спине. "Ну,  не
боишься же ты крыс", - уговаривал я себя. От шкафчика,  который  я  только
что запер, донесся энергичный скрежет зубов. Я подскочил к  дверцам  -  за
ними что-то мечется,  мягко  клокочет,  трепещет.  Срываю  замок...  серый
клубок  летит  мне  прямо  в  грудь.  Охваченный  ужасом,   задыхаясь,   с
отвратительным комком в горле, сделав такое усилие, будто  свалил  с  себя
каменную плиту, я проснулся.
   В автомобиле было темно. Я едва разглядел  профиль  Роберта  в  зеленом
свете приборов. Он небрежно откинулся  назад  и  скрестил  руки  на  руле.
Где-то он подсмотрел эту позу, наверное, у какого-нибудь профессионального
водителя.
   - Ну, что там с тобой? Не можешь усидеть? Уже подъезжаем.
   - Душно в этой коробке, - буркнул я, опуская стекло, и  подставил  лицо
резкому ветру. Тьма стремительно летела назад, только  лента  шоссе  перед
нами мерно покачивалась в свете фар.
   Один поворот, другой - снопы света  открывали  длинные  коридоры  между
стволами высоких  сосен.  Как  белые  призраки,  выскакивали  из  мрака  и
исчезали  дорожные  столбики.  Неожиданно  асфальт   кончился.   "Шевроле"
подпрыгнул на выбоине и, приплясывая, помчался узкой лесной дорогой  -  по
мне мурашки пробежали при мысли, что мы  сейчас  налетим  на  какой-нибудь
невыкорчеванный пень. Но  я  смолчал.  Лес  перед  нами  поредел,  деревья
расступились, и мы оказались на месте. Как я и ожидал,  Роберт  не  убавил
скорости на краю поляны и  со  скрежетом  затормозил  у  самого  полотнища
палатки, бледно просвечивающего сквозь темноту. Передними колесами мы чуть
не уперлись в колышки,  к  которым  были  привязаны  тросы.  Я  уже  хотел
выругать Роберта за глупую браваду, но вспомнил,  что  это  наш  последний
вечер.
   В Олбани на почте Роберта ожидало известие, что через два дня он должен
явиться в редакцию. Ровно столько  времени  нужно,  чтобы  преодолеть  без
малого тысячу километров, отделяющих наш лагерь от Оттавы:  до  Олбани  на
автомобиле, потом на пароходе и снова - автострада. Роберт  предложил  мне
остаться на озере до конца сентября, как мы рассчитывали, но  я,  конечно,
не согласился.
   Сразу же за городом, выезжая в сумерках  на  автостраду,  мы  переехали
зайца. Это была единственная дичь, если не считать форелей, что  досталась
нам в добычу. Мы взяли его в машину и сейчас принялись готовить ужин. Заяц
был старый и поэтому огнеупорный; подступиться к нему удалось только около
полуночи. Борьба с мочалистым  жарким  немного  развеяла  наше  похоронное
настроение, этому способствовало и  пиво,  припрятанное  в  багажнике  для
какого-нибудь особого случая. Мы решили, что сейчас именно  такой  случай.
Роберт вдруг вспомнил о привезенных из городка газетах и пошел за  ними  к
машине. Гаснущий костер давал мало света, и он включил одну фару.
   - Погаси! - крикнул я.
   - Сейчас.
   Он разложил газетные полотнища.
   - Ты недостоин  жить  в  этой  почтенной  лесной  глуши,  -  сказал  я,
закуривая трубку. - Горожанин несчастный.
   - Лучше послушай. - Роберт наклонился над  газетой.  -  Тот  метеор,  о
котором писали на прошлой неделе, помнишь? Снова показался.
   - Чепуха.
   - Да нет, слушай: "...сегодня рано утром - это вчерашняя газета - он  в
третий раз  приблизился  к  Земле  и,  входя  в  верхние  слои  атмосферы,
раскалился добела, после  чего  удалился,  остывая.  На  пресс-конференции
профессор Мерривизер  из  местной  астрономической  обсерватории  опроверг
версию, распространяемую американскими  газетами,  будто  бы  это  тело  -
космический корабль, облетающий нашу планету перед посадкой. Это -  заявил
профессор - метеор, захваченный земным  притяжением,  который  стал  новой
луной и обращается вокруг Земли по эллиптической орбите. В ответ на вопрос
нашего корреспондента, следует ли считаться с возможностью падения метеора
на Землю, профессор Мерривизер ответил, что это  не  исключено,  так  как,
приближаясь при каждом обороте к  Земле,  метеор  подвергается  торможению
вследствие трения о воздух.  Названная  проблема  разрабатывается  многими
обсерваториями и будет решена в ближайшее время..." Тут у меня  газеты  из
Штатов, трехдневной давности.  Ну,  они  там  и  изощряются:  "Космический
звездолет приближается", "Электромозги будут переводить  речь  неизвестных
существ", "У нас гости из космоса..." Ну-ну, - добавил Роберт  с  оттенком
сожаления, - а я тут сижу в лесу.
   - А, обычные утки, - сказал я. - Гаси свет и выброси эту макулатуру.
   - Ну ладно, конец сказке...
   В полумраке Роберт вернулся к костру, который пока стал грудой  красных
углей, подбросил веток и, когда они занялись, уселся на траву и  заговорил
негромко:
   - А может, и впрямь звездолет... Чего ты смеешься?
   - Да я знал, что ты не оставишь этого в покое.
   - Эх ты, психолог, психолог, -  пробурчал  Роберт  и  пошевелил  веткой
костер, который, словно рассердившись, выбросил  с  ужасным  треском  сноп
искр. - А почему и взаправду не может быть корабля? Ну-ка, скажи?
   - Скажу. Где одеяло? От земли  тянет,  как  из  преисподней,  а  это  к
заморозкам. Итак, мой друг, за шесть тысяч лет земной цивилизации к нам не
прибыл ни один космический корабль. Эдакое событие неизбежно  оставило  бы
след в исторических хрониках... Но его нет. А  вероятность  события  можно
оценить по тому, как часто оно происходит, -  понимаешь?  Большие  метеоры
падают на Землю регулярно - раз, а то и два раза в столетие. А кораблей не
было... поэтому вероятность, что огненное тело было  ракетой,  практически
равна нулю.
   - Пусть так... Но ведь известно, - Роберт заговорил оживленней,  -  что
есть обитаемые планеты. Не  в  нашей  Солнечной  системе,  так  в  других.
Когда-нибудь возьмет какой-нибудь корабль да и прилетит к нам.
   - Да, возможно. Скажем, через два миллиона лет. А может, уже через  сто
тысяч. Как видишь, я не хочу тебя огорчать.
   - Какое было бы событие... - вслух мечтал  Роберт.  -  Знаешь,  в  этом
вопросе мнения делятся так: одни считают, что такой контакт с другим миром
принес бы нам пользу, а другие - что это было бы началом "войны миров".  А
ты на чьей стороне?
   - Ни на  чьей.  Вышло  бы  что-то  вроде  визита  улиток  к  белкам,  и
результаты соответствующие: никакие. Различие  в  строении  -  препятствие
неодолимое.
   - Структуры мозга?
   - Не только. Структуры жизни вообще. Даже если бы они обладали речью  -
что совсем не обязательно, - мы не договорились бы с ними...
   - Но ведь через какое-то время удалось бы.
   - Весьма сомнительно.
   - Почему?
   -  Мы,  люди,  -  зрители:  масса  наших  понятий  выводится  из  сферы
оптических  впечатлений.  А  их  ощущения  могут  основываться  на  другом
принципе... Например, на обонянии. Или на совершенно неведомом  -  скажем,
химическом... Становится все холоднее.  Подбрось-ка  в  огонь...  Впрочем,
дело даже не в разнице ощущений, ее бы мы в конце  концов  преодолели.  Но
тогда мы увидели бы, что нам просто не о чем с ними говорить... Мы создаем
и совершенствуем футляры - для жилья, для укрывания тела, для путешествий.
Засим занимаемся питанием и  очищением  наших  тел,  двигаемся  по  особым
методикам - я имею в виду спорт, - и во всех этих областях у нас  не  было
бы общего языка...
   - Ну что ты говоришь. Карл? Ведь не  прилетели  бы  они  к  нам,  чтобы
поговорить о моде или спорте.
   - А о чем?
   - Ну... об общих проблемах...
   - О каких?
   - Что ты меня экзаменуешь! О науке, о физике, о технике...
   - Я докажу, что ты ошибаешься. У  тебя  под  руками  нет  какого-нибудь
прутика? Трубка засорилась. Спасибо. Итак, во-первых, их цивилизация может
развиваться совсем в ином направлении, чем наша, -  тогда  взаимопонимание
было бы чрезвычайно затруднено. Но даже если предположить, что,  как  и  у
нас, она базируется на высокой технике,  все  равно  беседовали  бы  мы  с
огромным трудом. Мы еще не можем преодолеть пространство между звездами  -
не правда ли? - а они самим своим прибытием докажут,  что  могут.  Значит,
они превосходят нас, опережают в технике и одновременно  в  науке  -  одно
связано с другим. Вообрази, к примеру, что современный физик, какой-нибудь
де Бройль или Лоуренс,  встречает  своего  земного  коллегу,  жившего  сто
пятьдесят или двести лет назад. Тот рассказывает о каких-то флогистонах, а
этот говорит о космическом излучении, об атомах...
   - Ну хорошо, но мы-то уже знаем об атомах, и немало.
   - Согласен, но они знают существенно больше, атом может  быть  для  них
понятием безнадежно устаревшим, а  может,  они  его  вообще  перепрыгнули,
иначе решили проблему материи.  Нет,  не  думаю,  чтобы  беседы  оказались
плодотворны - даже в области точных наук. А в повседневных делах вовсе  не
нашлось бы ничего общего. Не сумев понять друг друга в  конкретных  вещах,
мы тем более не сможем договориться в сфере  обобщений,  которые  являются
производными этих  конкретностей.  Иные  планеты,  иная  физиология,  иная
интеллектуальная жизнь... Разве лишь... Но это сказка...
   - Что "разве лишь"? Расскажи.
   - Э, ничего. Мне пришло в голову, что с виду они могли бы  походить  на
нас и все-таки представлять непонятный мир... - Я остановился.
   - Не совсем понимаю. Что ты хотел сказать?
   - Речь о том, - объяснил я, постукивая мундштуком трубки  о  камень,  -
что на Земле только  человек  достиг  высокого  уровня  разума.  В  других
условиях могли бы параллельно развиваться два разумных вида, различных...
   - И между ними вспыхнула бы война - об этом ты говоришь?
   - Нет. Это как раз  земная,  антропоцентрическая  точка  зрения.  Лучше
оставим фантазии в покое. Скоро два, давай спать.
   - Ну, ты хорош! Сейчас спать? Нет, ты должен сказать все.
   - Бог с тобой. Скажу, хотя и лезу в совершенно невероятную  фантастику.
Один из разумных видов мог бы быть человекообразным, но на низкой  ступени
развития... А другой господствовал бы и... вообрази себе  такую  ситуацию:
на Землю садится корабль, мы находим  в  нем  существа,  похожие  на  нас,
чествуем их как покорителей пространства,  а  на  самом  деле  это  просто
низшие  виды  иного  мира  -  понимаешь,   существа,   которых   настоящие
конструкторы звездолета посадили в кабину и выстрелили  в  пространство...
Ну, как мы посылаем в ракетах обезьян...
   - Неплохая история. Почему ты не пишешь таких рассказов? У тебя  буйное
воображение.
   - Сказок я не пишу, потому  что  занят  другими  делами.  Ладно,  давай
спать. Утром еще поплаваем на озере, я хотел... Погоди, что это?
   - Где?
   - Там, над лесом.
   Роберт  вскочил  с  земли.  Невидимое  до  сих  пор  небо   посветлело.
Засверкали кромки туч.
   - Что это, луна? Свет слишком яркий... смотри.
   Зарево разгоралось. Мгновение, и  ближние  деревья  начали  отбрасывать
тени. Вдруг ослепительный  столб  огня  разорвал  тучи,  пришлось  закрыть
глаза. Лицо и руки опалил мгновенный  жар.  Земля  вздрогнула  подо  мной,
подпрыгнула и провалилась. Потом  послышался  протяжный,  идущий  со  всех
сторон гром, который нарастал и опадал каскадами. Сквозь слабеющий  грохот
был слышен только страшный треск падающих деревьев. Порыв  горячего  ветра
ударил в нас, разметал костер, я почувствовал обжигающую  боль  в  ноге  -
меня огрело головешкой. Задыхаясь в облаках  пепла,  я  покатился  куда-то
вбок. Втиснув лицо в траву, подождал несколько долгих  секунд.  Постепенно
стало тихо, неспокойный ветер шумел в стволах уцелевших деревьев,  темнота
вернулась, и только над северным горизонтом красновато светилась луна.
   - Метеор! Тот метеор! - возбужденно закричал Роберт. Он  закрутился  на
месте,  подскочил  к  машине  и  включил  фары.  Свет  вырвал  из  темноты
распластавшуюся на земле палатку, перекрученные и осыпанные золой постели,
а Роберт бегал вокруг и сообщал лихорадочно:
   - Переднее стекло машины треснуло - наверное,  какой-нибудь  осколок...
Эту огромную ель вырвало с корнем... Счастье, что нас деревья заслонили...
Погоди, я возьму бинокль, пойдем посмотрим с берега, что там делается...
   Оставив включенными фары автомобиля,  мы  по  узкой  дорожке  вышли  на
плавно понижающийся берег бухточки. В слабом свете  далекого  зарева  едва
намечались темные контуры  скал,  торчащих  из  воды.  Роберт  внимательно
рассматривал в бинокль темноту, но ничего не обнаружил, кроме равномерного
пурпурного свечения у северного горизонта.
   - Слушай, пойдем туда. Посмотрим вблизи.  Ну,  дружище,  какая  у  меня
будет сенсация! - воззвал Роберт.
   Вдохновленный этой идеей, он кинулся к лагерю.
   - Для твоей газеты? - спросил я серьезно, хотя в горле у меня  щекотало
от сдерживаемого смеха.
   - А как же!
   - Уже третий час. Ночь. Давай-ка ляжем спать.
   - Как ты можешь!
   - Ложимся спать! - повторил я внушительно. - Бери  полотнище  с  другой
стороны, натянем. Матрацы продырявлены, как решето... Нужно взять  подушки
из машины. Если это был метеор, он  до  утра  не  сбежит.  Засветло  можем
предпринять туда  экскурсию  -  через  озеро,  потому  что  на  машине  не
проехать. По-моему, это на северном берегу, на болоте. Машина цела?
   - Да, только переднее стекло...
   - И на том спасибо. А теперь - спать.
   Роберт, бурча что-то насчет обывателей,  которые,  даже  если  наступит
конец света, не забудут надеть войлочные туфли, вместе  со  мной  поставил
палатку и уложил в ней автомобильные сиденья.  Мытье  посуды,  в  связи  с
исключительными событиями, мы отложили  до  утра.  Я  уже  засыпал,  когда
Роберт окликнул меня:
   - Карл, с точки зрения статистики, вероятность того, что метеор  упадет
как раз здесь, была равна нулю. Что ты на это скажешь... Ты меня  слышишь?
- переспросил он громче.
   - Слышу, - ответил я сердито. - Оставь меня наконец в покое.
   Я натянул на голову одеяло и тотчас уснул. Меня разбудил  автомобильный
клаксон. Я выглянул из палатки. Было уже светло. Роберт возился с машиной.
Он принялся объяснять, что нажал гудок нечаянно. Я не стал его  слушать  и
пошел  к  воде.  Наш  бивак  находился  на  конце  большого   полуострова,
вдававшегося в черное,  почти  неподвижное  озеро,  в  котором  отражалась
плотная стена леса. Кое-где в ней зияли прогалины. Северный  берег  озера,
обычно прочерченный на горизонте тонкой линией, сейчас не был виден -  там
тянулась пелена белого тумана. Сразу же за большими камнями было  глубоко.
Я прыгнул в воду, у меня перехватило дыхание - такая  она  была  холодная,
обогнул мыс и потом, лежа на спине и работая только  ногами,  вернулся  на
берег. Роберт уже сталкивал лодку,  но  ему  пришлось  подождать,  пока  я
позавтракаю, - я не хотел поддаваться на его уговоры и есть в пути.  Потом
не желал заводиться мотор, нужно  было  продуть  карбюратор,  так  что  мы
отчалили только после десяти.
   За нами простиралась изрезанная линия лесистого берега,  удалившись  от
него, мы почувствовали слабый восточный  ветер,  поднявший  легкую  волну.
Мотор громко стучал, мы быстро двигались вперед.  Минут  через  пятнадцать
берег превратился  в  синеватую  полоску,  зато  стена  тумана,  казалось,
вздымается все выше, молочный пар достиг уже хмурого неба. Мне было нечего
делать,  я  неподвижно  сидел  на  скамье  и  все  сильней  сомневался   в
целесообразности нашего похода. Я старался припомнить  все,  что  читал  о
метеорах, особенно об огромном  сибирском  метеорите.  Место  его  падения
безрезультатно искали годами, а жителям окрестных  селений,  над  которыми
пролетел метеорит, казалось, что он упал совсем рядом. Если  "наш"  метеор
тоже был огромным, он мог упасть на десятки миль дальше на север, думал я,
и поиски ни к чему не приведут. Однако этот  туман...  Я  еще  никогда  не
видел такого густого и на столь большом пространстве. Мне вдруг  пришло  в
голову, что без компаса мы в нем заблудимся. Я взглянул за корму -  берега
исчезли, вокруг простиралось черное, иссеченное волнами, мерно  колыхавшее
лодку озеро. Даже если метеор упал относительно близко... путь к нему,  да
еще по болоту, будет не из легких. В автомобиле была  карта  окрестностей,
ее нужно было взять с собой, но, как это обычно бывает, мы о  ней  забыли.
Направление к  центру  катастрофы  показывают  своими  корнями  поваленные
деревья... по  крайней  мере,  теоретически.  По  берегу,  к  которому  мы
стремились, двигаться было  нелегко  даже  при  хорошей  видимости...  Все
предприятие уже казалось  мне  бессмысленным,  однако  я  молчал,  слишком
хорошо понимая, что Роберт будет глух к доводам рассудка.
   Мы подплывали к туманной стене.  Клочья  тумана  тянулись  к  нам;  они
стелились над водой  и  были  похожи  на  огромные  скрюченные  корни.  Мы
окунулись в молочную пелену. Еще раз  в  просвете  меж  клубами  тумана  я
увидел  черный  простор  воды,  потом  его  расплывающиеся   языки   мягко
сомкнулись; теперь мы плыли в теплой влажной туче. Меня охватило  странное
чувство - не страх,  а  непреодолимое  ощущение,  что  мы  приближаемся  к
чему-то необычному и оно вот-вот вынырнет из непрозрачного света. Я  нажал
на рукоять мотора и поднял вращающийся винт из воды.
   - Что ты делаешь! - воскликнул Роберт.
   Другой рукой я опустил  весло;  мне  казалось,  что  происходит  что-то
нехорошее.  Вода,  вместо  того  чтобы  забурлить  вокруг  лопатки  весла,
осталась неподвижной.
   - Роберт, - крикнул я, - нас несет течение. Раньше его здесь не было.
   Белый пар заполнил лодку, размазав очертания  носа.  Энергично  работая
веслом, я поставил ее бортом, а потом кормой к направлению потока, опустил
винт, вода "а кормой закипела, но, хотя мотор толкал нас теперь в обратном
направлении, мы продолжали плыть в глубь тучи, кормой вперед.
   - Весла! Роберт, весла! - заорал я.
   Лодка уже не покачивалась, как прежде. Она вибрировала - не сильно,  но
так, что в этой мелкой дрожи чувствовалась неодолимая  сила  потока,  -  и
мчалась, пронзая  туман.  Становилось  темней;  в  разрывах  тумана  вода,
рассекаемая веслами,  была  странно  коричневой.  Наши  усилия  не  давали
результата, от стремительного движения скамейка  подо  мной  дрожала,  как
натянутая струна. В этот момент прямо над нами послышался басовитый  голос
мотора. "Самолет!" - воскликнули мы одновременно, задрав головы в  надежде
на чудо. Мы не увидели ничего. Звук мотора удалялся, потом пропал  совсем,
зато сквозь постукивание нашего моторчика прорвался глухой гул, похожий на
гул  водопада.  Впереди,  в  тумане  очертился  чудовищный   горб;   лодка
вздыбилась и ринулась вниз. Отчаянно работая веслами, мы  тщетно  пытались
удержать ее в равновесии. Я почувствовал,  что  скамья  вырывается  из-под
меня, удар холодной волны швырнул  меня  в  сторону,  я  потерял  из  виду
Роберта и поплыл, бессознательно стараясь удержаться  на  поверхности,  но
чувствовал, что слабею. Я летел по черной, круто спадающей дуге,  со  всех
сторон потоки воды врывались в клокочущую воронку. Меня засасывало. Тянуло
все глубже и глубже. Задыхаясь, давясь, я увидел пульсирующие красные огни
и потерял сознание.
   Я пришел в себя от рвоты. Я лежал животом на чем-то тугом,  эластичном,
выплевывая и выхаркивая  воду.  Лежал  долго.  Что-то  плоское,  скользкое
ударяло меня в бок. Это движение замирало на время и снова начиналось, оно
было  похоже  на  трепетание  живого   существа.   Оно   отрезвило   меня.
Приподнявшись на руках, я сел. Я  начал  видеть:  вокруг  было  темно,  но
вблизи все мерцало  очень  слабым  сероватым  светом.  И  невдалеке  лежал
какой-то большой слабо светящийся предмет. Все еще кашляя, я поднял руку к
лицу, чтобы утереться, и остолбенел. Сквозь мою мокрую рубашку, облепившую
тело, сквозь шорты пробивался мутный свет. Мои ладони,  пальцы,  голые  до
локтей руки излучали  сероватое  фосфорическое  сияние.  Все  тело  пылало
слабым, негреющим огнем. Я ощутил головокружение и судорожно протер глаза.
"Это ничего, это всего лишь галлюцинация", - уговаривал я себя  беззвучно.
Закрыл и снова открыл глаза. Видение не исчезало, наоборот, я замечал  все
новые подробности. Предмет, лежавший неподалеку,  оказался  Робертом.  Его
тело сверкало, как мое. С огромным усилием я привстал и на коленях подполз
к нему. Потряс за плечо раз, другой - он очнулся. Я увидел его глаза,  они
не светились и потому казались темными пятнами на лице.  Он  начал  дышать
глубже, потом громко закашлялся, выплевывая  воду.  Я  был  слишком  слаб,
чтобы поднять его, и сидел, терпеливо ожидая, когда он окончательно придет
в себя.
   - Что это... Карл? Где мы?.. - заговорил он наконец хрипло.
   Я молча глядел, как он встает,  покачиваясь,  как  проявляется  на  нем
феномен свечения, который меня так поразил. Постепенно возвращались  силы.
Я глубоко дышал, чувствуя, как проясняется у меня в  голове.  Потом  встал
рядом с Робертом. Мы смотрели друг  на  друга;  знакомые  черты  выглядели
непривычно из-за мутного, бледного свечения кожи.
   - Что это? - спросил Роберт, шагнул вперед  и  пошатнулся:  из-под  ног
что-то выскочило с громким шумом. Я нагнулся - между пальцев проскользнуло
что-то трепещущее, скользкое.
   - Рыба, - сказал я удивленно.
   - Рыба? Но... но она светится... - пробормотал Роберт.
   Действительно, рыба излучала слабый свет, который, казалось, пробивался
сквозь ее чешую.
   - Как мы... но слабее... - проговорил я, оглядываясь.
   Вокруг неясными пятнами  фосфоресцировали  рыбы,  неуклюже  бьющиеся  о
поверхность, на которой мы стояли. Я заметил, что она  слегка  прогибается
под ногами. Пытаясь понять, что это такое, я  низко  наклонился  и  увидел
правильно расположенные круглые отверстия, такие большие, что можно было в
них всунуть руку.
   - Где мы? - услышал я голос Роберта; он, не шевелясь, смотрел, как я по
плечо всовываю руку в отверстие.
   Я не ощутил ни малейшего препятствия - внизу была пустота.
   - Не знаю. Ничего не понимаю. Нужно осмотреться... насколько  возможно,
- сказал я, вставая. - Раз уж мы сюда попали, здесь должен  быть  какой-то
вход. Нужно его найти...
   Не знаю почему, я не верил в то, что говорил.
   - Пошли, - согласился Роберт.  Он  отлепил  мокрую  рубашку  от  груди,
несколько раз провел пальцами по светящимся бедрам и буркнул:  -  Что  это
может быть?
   Я тронулся с места. Мы  почти  на  ощупь  двигались  в  глубокой  тьме,
которую  чуть-чуть  освещал  блеск  наших   тел.   Осторожно   ступая   на
полусогнутых ногах, расставив руки в стороны - эта колеблющаяся под ногами
субстанция не внушала доверия, - мы через пару-другую шагов наткнулись  на
нескольких рыб, подающих  слабые  признаки  жизни.  Одна,  уже  заснувшая,
совсем не светилась. Мне это запомнилось. Мы двигались вперед по  пологому
склону. Внезапно Роберт наткнулся на стену, вернее,  на  вогнутую  гладкую
поверхность. Ощупав ее снизу доверху, я решил, что мы внутри какой-то ниши
или пещеры овальной формы. Дальше отверстия в полу  исчезли,  и  мы  стали
продвигаться немного  быстрее.  Роберт  меня  обогнал.  В  свете,  который
излучало  его  тело,  я  разглядел   противоположную   стену,   такую   же
закругленную.
   - Какое-то овальное подземное корыто... - сказал он.
   Я не ответил. Роберт достал  складной  нож,  приставил  его  к  матовой
поверхности и нажал. Лезвие вошло почти по рукоятку, так что он  с  трудом
его вытащил. В приступе бессмысленного гнева он еще  несколько  раз  ткнул
податливую субстанцию.
   - Оставь, - бросил я сердито. - Это нелепо.
   - Хорошо, хорошо. - Роберт спрятал нож и пошел дальше.
   Его  фигура,  бледно  светясь,  мелькала  передо  мной  в  темноте.  Он
остановился, наклонился, снова выпрямился и возбужденно окликнул меня:
   - Тут что-то есть... какая-то дорога...
   В стене туннеля, по которому мы  до  сих  пор  шли,  открылась  широкая
воронка. Возможно, это было начало ведущего куда-то коридора - сразу мы не
могли этого определить. Но я вглядывался в темную глубь так, что  закололо
в глазах, и мне показалось,  что  вдалеке  тлеет  мерцающая  искорка.  Дно
воронки находилось несколько выше уровня туннеля.  Мы  вошли  внутрь.  Под
ногами пружинило все то же эластичное вещество. Огонек  приближался,  рос,
наконец мы очутились прямо под ним. По вогнутому своду  бежала  светящаяся
полоска, сначала тонкая, как нитка, потом она становилась все толще,  пока
не перешла в голубоватую жилу,  протянутую  в  глубь  коридора.  Сбоку,  в
стене, появилось отверстие. Из него выходила  тонкая  светящаяся  жилка  и
соединялась с той, которая бежала под потолком.  Словно  сговорившись,  мы
остановились.
   - Ты знаешь, где мы? - тихо сказал Роберт.
   - Догадываюсь...
   - Внутри... метеора...
   - Это не метеор...
   - Нет. Это какой-то...
   Он не закончил. Я молчал. Эта  сумасшедшая  мысль  овладела  мной,  как
только я открыл глаза. Высказанную, я принял ее спокойно. Мы находились  -
как я мог в этом сомневаться?  -  рядом  с  непохожими  на  нас  разумными
существами,  должны  были  с  ними  встретиться,  увидеть  их,  это   было
неизбежно. Роберт думал о том же. До меня донесся его шепот:
   - Они должны быть где-то здесь...
   Там,  где  к  главной  жиле  присоединялась  другая,   коридор   плавно
изгибался. Мы шли дальше, наклонив головы, с ногами, слегка  увязающими  в
мягком полу, - у меня мелькнула мысль, что эти  существа  здесь  не  ходят
или... у них нет ног... Еще одна жила, и  еще.  Их  немного  змеистый  бег
наводил на мысль об их живой природе - обычный кабель шел бы прямо. Роберт
кончиками пальцев дотронулся до мерцающей над головой жилы.
   - Холодная, - шепнул он.
   Мы снова задержались. Стену  перед  нами  заливал  трепещущий  свет.  Я
чувствовал еле уловимое дуновение - там угадывалось какое-то пространство.
Мы замерли. Роберт стиснул мою руку.
   - Я думаю... мы в плену, - выдохнул он прямо в ухо.
   - Чепуха, - мигом ответил я, тоже шепотом.
   - Я тебе говорю.
   - Откуда ты знаешь?
   - Подумай: мы ведь можем дышать.
   Эти слова поразили меня. Роберт был прав. Трудно было предположить, что
помещение космического корабля с иной планеты наполняет земной воздух - не
похожий, а самый настоящий земной: я отчетливо  чувствовал  сырой,  свежий
запах озера.
   - Они о нас заботятся, - дыхнул мне в ухо Роберт.
   Толстый светящийся кабель пульсировал над нами. Я не  знал,  был  ли  в
словах Роберта страх. Сам я его не чувствовал.
   - Пошли! - нарочито громко сказал я.
   - Это не сон, правда? - спросил он, не двигаясь с места.
   - Общих снов не бывает. Пошли! - повторил я.
   За  поворотом  коридор  стал  просторней   и   закончился   отверстием,
обрамленным по кромке толстым валиком. Дальше  открывалась  ширь,  размеры
которой не  поддавались  определению.  Полумрак,  наполненный  кружащимися
вверху и внизу огнями. Искрящиеся жилы толщиной в человеческое тело шли  с
разных сторон, соединялись в извилистые переплетающиеся каналы,  в  местах
их соединений непрерывно циркулировали пушистые  продолговатые  светящиеся
комья. Из глубины выступали плотные  глыбы  темной  блестящей  материи,  в
которых  двигались  световые  блики,  повторяясь  в   сериях   удаляющихся
слабеющих вспышек. Все пространство попеременно расширялось и сокращалось,
сверкающие каналы то становились уже, то растягивались с какой-то  змеиной
грацией,  в  огнях  появлялись  полосатые  сгустки,  огни  распадались  на
отдельные облачка, чтобы через мгновение лениво, как бы сонно  разогреться
снова и плыть и кружиться в разгорающемся  блеске.  Внутри  толстой  жилы,
вознесенной высоко над нами, переплетенной с  другими  такими  же  жилами,
лениво проплывали продолговатые голубые огоньки. Серое, словно пригашенное
свечение  наших  тел  было  теперь  едва  видно.  Стоя  плечом  к   плечу,
недвижимые, мы рассматривали окружающее нас пространство.
   - Смотри, - ахнул Роберт.
   Пушистая светящаяся масса с темными сгустками внутри двинулась к нам. В
ее блеске совсем угасло свечение наших лиц; она взлетела вверх;  удаляясь,
она становилась все меньше.
   - Карл... - шепнул Роберт. - Может... это... они?
   - Эти огни?
   - Да, ведь мы тоже... наверно, у этого пространства такие  свойства.  А
рыбы? Помнишь? Они тоже светились... Все живое здесь так светится...
   Я молчал, глядя на хороводы парящих огней. Глубоко вдохнул  воздух.  Он
был холодный и чистый. Да, это не могло быть случайностью. От  этой  мысли
сердце у меня начало биться медленно и тяжело.
   - Карл, - снова зашептал Роберт.
   - Что?
   - Что будем делать?
   Этот беспомощный вопрос напомнил мне о чем-то.
   - Прежде всего нужно запомнить дорогу, которой мы сюда пришли, - сказал
я и оглянулся.
   Отверстия коридоров, таких же, как тот, что привел нас сюда, темнели  в
плавно  изогнутых  нишах.  "Наш"  вход  отличался  большими  размерами   и
окружающим его валиком.
   - Попробуем пройти, - сказал я и двинулся вперед.
   Роберт послушно пошел за мной.
   Все в той же абсолютной тишине кружились огни,  они  проплывали,  минуя
нас; пушистые светляки медленно пульсировали внутри  стекловидных  жил,  и
все пространство, казалось, мерно дышало, словно во сне. Удивительно:  эта
мысль появилась и у Роберта.
   - Карл!
   - Что?
   Я видел, что он пытается побороть страх. Он не сразу сумел произнести:
   - Может, это не внутренность звездолета, а...
   - А что?
   - Организма...
   Я вздрогнул.
   - Одного организма?
   - Да. В космическом корабле мог быть всего лишь один... одно  существо.
Может, это металлическая скорлупа, заполненная одним огромным  организмом,
который...
   -  Который  спит,  сейчас  проснется  и  проглотит  тебя,  -  сказал  я
язвительно. - И мы в его чреве, да? В брюхе Левиафана.
   - Почему бы нет?
   - Потому что исключено.
   - Почему?
   - Откуда бы в брюхе взялся воздух? Впрочем, хватит об этом. Это у  тебя
слишком буйное воображение, а не у меня. Пошли.
   Продвигаясь  шаг  за  шагом  под  перекрещивающимися   жилами,   огибая
вертикальные, выходящие из-под пола трубы, я старался привыкнуть к  мысли,
что  продолговатые  огни  -  живые  существа,  но  никак  не  мог  с  этим
примириться. Они не обращали на нас - насколько можно  было  судить  -  ни
малейшего внимания. Мы шли и шли  по  извилистой  запутанной  дороге.  Это
продолжалось, пожалуй, около часа. Постепенно обстановка изменилась.  Пол,
до сих пор гладкий, стал ребристым. В нем появились неглубокие  поперечные
желобки. Меня мучила жажда. Если бы  хоть  немного  воды.  Мне  вспомнился
ледяной водоворот озера, в котором мы чуть  не  утонули,  и  злая  гримаса
искривила мои  губы.  О,  человеческое  убожество,  вечные  метания  между
недостатком и  избытком...  Я  сразу  же  обругал  себя  за  это  дурацкое
философствование. Уголком глаза взглянул на Роберта. Он то убыстрял  шаги,
то останавливался и оглядывался, облизывая губы, один раз даже уселся, но,
когда я посмотрел на него, молча встал и  поплелся  за  мной.  Наконец  он
загородил мне дорогу.
   - Карл, это бессмысленно. Вернемся.
   - Куда?
   - Туда, откуда пришли. Там... рыбы.
   Я понял.
   - Ты голоден?
   - Я сгораю от жажды, я едва могу говорить.  С  меня  хватит.  Вернемся.
Попробуем прорезать ножом эти стены. Они словно резиновые.
   - Сначала  нужно  исследовать  здесь,  это  пространство.  Может  быть,
удастся найти выход. Я не думаю, что мы найдем его там, в темноте.
   - Пошли сейчас. Я больше не могу. Я... говорю тебе, за нами следят.
   - Следят? С чего ты это взял?
   - Не знаю. Я это чувствую.
   - Роберт, тебе почудилось. Чтобы выбраться из этой истории,  мы  должны
стараться...
   Его лицо исказилось, он закричал:
   - Перестань меня поучать! Знаю, знаю, мы должны вести себя  разумно,  я
должен быть рассудительным и осторожным...
   - Не трать силы на крик,  -  перебил  я.  -  Пока  нам  не  из-за  чего
отчаиваться; с нами не произошло ничего плохого и...
   - Конечно. Да, знаю, они заботятся о нас. Прошу тебя,  дай  им  понять,
что без воды и пищи мы не можем жить. Мы здесь будем подыхать, а  они  нам
посветят.
   - Роберт!
   Я подавил гнев.
   - Пойми, Роберт, они  не  могут  быть  такими,  как  мы.  Считать,  что
эволюция  повторяется  во  всем  космосе,  с  теми  же  формами,  мозгами,
отверстиями глаз и рта, мышцами,  -  это  же  чушь.  Мы  должны  сохранять
хладнокровие.
   - Ну и что? Ну и что? - снова взорвался он. - Разве я хочу,  чтобы  они
были на нас похожи? Разве я вообще чего-нибудь  хочу?  Очень  тебя  прошу,
будь разумным, будь здесь  гениальным  мыслителем,  Ньютоном,  Эйнштейном,
продемонстрируй им человеческое достоинство и мудрость.
   Роберт вдруг смолк, закусил дрожащие губы и пошел, даже  не  посмотрев,
иду ли я за ним. Огни по-прежнему плавали над нами. Мы продвигались по дну
длинного  желоба;  его  стены  становились  все  выше.  Сверкающие  клубки
рассыпали вокруг пятна света. Я размеренно шел вперед. Роберт иногда почти
бежал, все больше опережая меня, - я не пробовал его задержать, считая это
бесцельным. Светящаяся чащоба  пульсировала  огнями,  она  опускалась  все
ниже, ближе к нам, - огромные трубы, наполненные голубоватым мерцанием,  в
котором  все  чаще  появлялись  трепещущие  красные  полоски;  в   глубине
стеклянистых колонн они росли и превращались в сгустки. Я отчетливо видел,
как в одной колонне,  прямо  передо  мной,  такое  уплотнение,  освещенное
изнутри рубиновым огнем, отвердело, затем накатилась волна  более  мощного
света и движения и унесла пурпурные сгустки  -  снова  в  глубине  колонны
горела молочная белизна. Заглядевшись на  эту  игру  пурпурных  закатов  и
белых рассветов, я на мгновение потерял Роберта из вида. Осмотрелся  -  он
стоял в нескольких шагах от меня, словно окаменев. Вдруг он начал медленно
пятиться... Коснулся ногой чего-то на  полу  и  с  воплем  ужаса  бросился
бежать.
   - Стой, - крикнул я. - Роберт! Роберт!
   Я кинулся к нему. Он вырвался с такой  силой,  что  я  упал.  В  момент
столкновения я  заметил,  что  у  него  сумасшедшие  стеклянные  глаза.  Я
поднялся на колени и позвал его еще раз, не надеясь, что он  услышит.  Его
сверкающий силуэт становился все  меньше.  Он  несся,  согнувшись,  сквозь
переплетения  медленно  плывущих,  облачных  огней.  Я   видел,   как   он
перепрыгнул через какое-то препятствие, потом он исчез.  Я  остался  один.
Первым порывом было бежать за ним, но я мог бы часами искать  его  в  этом
лабиринте огней. Я повернул назад - что его  так  напугало?  В  неглубокой
выемке между двумя  стенами-желобами  притаился  съежившийся  человек.  На
темном фоне стен его тело бледно светилось, так же, как мое.  Он  наклонил
голову, подтянул колени к груди  и  сидел  совершенно  неподвижно.  Вверху
проплыла сверкающая масса, обдала нас светом. Ничего не понимая, с горлом,
сжатым отвратительным страхом, я схватил недвижимое тело за плечо и ощутил
под пальцами  нечто  твердое  -  оболочку  -  человек  был  покрыт  тонкой
стеклоподобной пленкой. Мумия? Я непроизвольно отпустил его - он  медленно
качнулся назад, уперся спиной в стену, так что его лицо, слабо  светящееся
в темноте, смотрело на меня.
   Какое это было потрясение! Я знал эти черты. Но не мог сразу понять, на
кого они похожи. Конечно - лицо Роберта, но похожее и на мое... Я еще  раз
схватил это тело... легкое... пустое...  это  не  был  живой  человек,  он
никогда не жил - это вообще был не человек, а кукла,  мертвая  кукла...  Я
был близок к истерике. Вокруг меня летали продолговатые извивающиеся огни,
и я смотрел на них, словно пытаясь найти разгадку. Еще  раз  добросовестно
ощупал светящуюся неподвижную фигуру. В голове моей был хаос.  Я  встал  и
осмотрелся; я  как  будто  что-то  искал.  Вдруг  вспомнил:  нет  Роберта.
Попытался убедить себя сохранять спокойствие - так же, как  убеждал  перед
этим Роберта, но во мне не было никаких мыслей, никаких слов.  Я  поплелся
туда, откуда пришел.
   Я был как в горячке, огни роились в глазах, изо всех  сил  я  стискивал
зубы и беззвучно повторял: "Спокойно... спокойно..." Жажда иссушила  меня,
я не мог даже облизнуть губ. Вдруг вспомнил о рыбах, об их  сочном  свежем
мясе, и у меня свело челюсти. Я уже ни о чем больше  не  думал,  только  о
том, чтобы найти  рыбину.  Шел  все  быстрее  под  толстыми  пульсирующими
кабелями, добрался до отверстия большого коридора  и,  спотыкаясь,  тяжело
дыша, побежал под  голубой  жилой,  тянущейся  по  потолку.  Горло  словно
скребло когтями, дыхание перехватывало. Мне пришлось замедлить бег,  когда
вокруг стало темно. Лишь мое тело давало во  тьме  толику  света.  Вытянув
руки, я двигался вперед, время от времени натыкаясь на эластичные стены, и
наконец ногой почувствовал  край  небольшого  отверстия.  Наверно,  где-то
здесь...  Я  упал  на  колени  и,  с  сердцем,  полным  отчаяния,  освещая
собственным лицом и руками пол, стал  лихорадочно  искать.  Нет  ничего...
Вдруг я коснулся чего-то скользкого, овального. Рыба!  Она  была  довольно
большая, но плоская, в ней было больше плавников, чем мякоти,  я  даже  не
почувствовал вкуса ее крови. Я начал искать дальше - ничего. Подумал,  что
они свалились вниз, в пустоту, разверстую под этими круглыми  отверстиями,
и все же искал, пока не увидел еле заметный огонек.  Это  была  рыба,  она
слабо светилась - я схватил ее и остолбенел... некоторое время смотрел  на
нее и разразился отчаянным хохотом. Не рыба, а имитация рыбы, стеклянистая
кукла - как и то подобие человека в пространстве кружащихся огней... Я  не
мог справиться со смехом, заходился  так,  что  потекли  слезы.  Замкнутое
пространство отозвалось тихим звоном. Внезапно я  умолк.  Сел  в  темноте,
стиснув голову руками, и  начал  думать  с  огромным  усилием,  как  будто
поднимал тяжести. Эта их систематичность в исследованиях, это предъявление
рыбам кукол рыбы, а нам  -  человека,  свидетельствовало  о  таком  полном
непонимании земного мира, что для веселья у  меня  не  было  ни  малейшего
повода. И где они вообще  есть?  Под  моими  опущенными  веками  появилась
картина пространства кружащихся огней. Мог это действительно  быть  единый
организм,  его  внутренность?  Не  верится...  Но  на  каком  основании  я
отбрасываю эту гипотезу? Из-за  присутствия  воздуха.  Организм  из  иного
мира, наполненный земным воздухом, - этого никак не объяснишь. Сравнение с
внутренностями было натянутым и примитивным.
   "На аналогиях далеко не уедешь, - подумал я. -  Что-то,  однако,  нужно
понять, с чего-то нужно начать, иначе грозит смерть.  Не  только  в  муках
голода и жажды, но и в полном незнании я буду блуждать здесь, в самом ядре
загадки, и до  самого  конца  ничего  не  пойму.  Что  за  издевательство!
Подохну, как эти рыбы, выловленные из воды, задыхающиеся рядом с деликатно
подложенной им имитацией..."
   Я нашел  отправную  точку.  Пожалуй,  это  было  доказательством  моего
отупения или утраты способности рассуждать логически - во  всяком  случае,
как открытие, как путеводную звезду я принял тот очевидный факт,  что  они
прибыли на Землю. Прибыли на корабле, который разогрелся  в  атмосфере,  а
значит,   должен   быть   сделан   из   какого-то    твердого    вещества,
нечувствительного к высоким температурам. Но  не  это  было  сейчас  самым
важным. Главное, что прежде, чем прибыть, они должны были захотеть  этого,
решиться на такой полет, и в этом оказались похожи на нас - мы  ведь  тоже
планируем космические путешествия. Итак, они предприняли  экспедицию  -  с
какой  целью?  Наверняка  с  научной.  Откуда?  Неизвестно.  Впрочем,  это
неважно.  Какой  еще  у  меня  был  материал?  Куклы.  Возможно,   попытки
установить  контакт.  Чем  это  подтверждено?   Нужно   быть   чрезвычайно
осторожным, чтобы не ошибиться, поспешно трактуя факты. Какой цели  должны
служить куклы? Изучение наших реакций? Людей - и рыб? Но этих реакций  они
не поняли бы, не сумели бы их расшифровать, так как не понимали ни  нашего
языка,  ни  значения  наших  жестов,  движений,  поведения.  Ничего.  Они,
наверное, не знали о нас ничего - разве  не  доказывало  этого  одинаковое
отношение к нам и к рыбам? Однако вот существенный  фактор  -  присутствие
воздуха. Почему нас они обеспечили воздухом, а рыбам воды не дали?
   У меня было неясное впечатление, что здесь кроется если не разгадка, то
начало какой-то путеводной  нити.  Я  перебрал  этапы  своих  рассуждений.
Воздух... Самый простой ответ такой: он наполняет это пространство, потому
что корабль сообщается (или какое-то время сообщался) с атмосферой.  Может
быть, открыты люки для проветривания? Нонсенс. Но возможно, они открыты по
другим, не известным мне причинам, безотносительно к  земным  условиям,  и
воздух вторгся в корабль и наполнил его совершенно случайно? Если так,  то
мой логический анализ я мог оставить  при  себе.  Из  присутствия  воздуха
ничего нельзя было вывести - во всяком случае, в  отношении  интеллекта  и
обычаев Существ. Они могли вообще не дышать, и состав  газа,  наполняющего
корабль, мог быть им совершенно безразличен. Это вполне вероятно. Нет, это
не тот путь - слишком много вариантов, и сверх того, случайности,  которые
я не мог угадать, - а они вполне могли быть причиной  событий.  Во  всяком
случае, благодаря истории с куклами, мысль о том, что Существа все знают и
хорошо ориентируются в земных условиях можно было похоронить. Но куда  они
подевались?  Или  же  мы  действительно  оказались  в  "брюхе  Левиафана",
втянутые потоком втекающей воды? И  эти  огни...  Что  потом  произошло  с
водой? Если она заполнила  помещение,  то  затем  вытекла  сквозь  круглые
отверстия, через которые ушли рыбы. Рыбы вернулись в воду? И об  этом  они
позаботились?
   На этом я со вздохом закончил анализ. Голова болела все сильнее, я  все
еще мог рассуждать. По-прежнему мучила жажда. В темноте  появилось  что-то
едва различимое -  я  вскочил.  Светящаяся,  удлиненная  фигура  была  уже
близко. Я узнал Роберта, но не сдвинулся  с  места.  Он  подошел  ко  мне,
осмотрелся - я понял его.
   - Рыб нет. Оставалась одна, я ее съел. Остальные,  должно  быть,  упали
вниз.
   Он молча  направился  туда,  где  поблескивала  стеклянистая  кукла.  Я
остановил его и в двух словах объяснил, в чем дело.  Роберт  пихнул  ногой
эту мертвую вещь и  мгновение  постоял  над  ней,  сгорбившись.  Когда  он
повернулся ко мне, я испугался: он выглядел постаревшим на много лет.
   - Что делал? Где был? - спросил я с перехваченным горлом.
   Он пожал плечами и медленно сел. Я последовал его примеру и спросил:
   - Видел что-нибудь новое?
   Он покачал головой.
   - Где нож?
   - В кармане.
   - Дай его мне.
   Он отдал нож.
   - Ты успокоился?
   - Перестань, - хрипло сказал Роберт.
   Мне стало жаль его.
   - Ладно, старик, что было, то было, - сказал я, - но ты мог  бог  знает
какую беду навлечь...
   - Не могу говорить... во рту пересохло, - шепнул он.
   Я молча раскрыл нож и,  попробовав  лезвие  пальцем,  приложил  к  краю
ближайшего отверстия. Упругий  материал  сначала  прогнулся,  но  я  нажал
сильнее, и он поддался. Орудуя ножом, как пилой,  я  дошел  до  следующего
отверстия и изменил направление разреза. Таким  путем  я  вырезал  большой
кусок пола, отогнул его и наклонился над образовавшимся отверстием  -  там
было темно. Я заколебался - что делать дальше? На помощь пришел Роберт. Он
подал мне светящуюся имитацию рыбы, я кивнул и бросил  ее  вниз.  Стоя  на
коленях, затаив дыхание, следили мы за голубоватой черточкой ее полета.
   В  черной  глубине  мигом  вспыхнула  такая  же  светящаяся  полоска  и
понеслась вверх, навстречу падавшей, - они встретились,  послышался  тихий
плеск, и бледный огонек "рыбьей куклы" стал неподвижен.
   - Вода! Там есть вода! - разом вскрикнули мы.
   Я  попробовал  оценить  расстояние:  метра  четыре   -   пять.   Роберт
шевельнулся, как будто собираясь прыгнуть вниз. Я схватил его за руку.
   - Не делай глупостей!
   - Мы должны туда попасть!
   - Постой. Прыгать нельзя, потом не вернешься. Погоди-ка. Есть!
   Это была хорошая мысль. Я поспешно  стал  вырезать  длинную  полосу  из
эластичного пола - на коленях, рассекал  его  от  отверстия  к  отверстию.
Работа продвигалась не так быстро, как хотелось бы, - лезвие застревало  в
вязком упругом материале. Роберт понял мой план и стал помогать. Сменяясь,
мы наконец вырезали полосу шириной в полметра, длиной метра четыре,  почти
до самой стены. Свободный конец полосы опускался до черного зеркала  воды.
Благодаря сегментам отверстий, оставшимся по краям ленты,  ею  можно  было
пользоваться как лестницей.  Я  дернул  ее  раз-другой  -  она  показалась
достаточно прочной, чтобы выдержать нашу  тяжесть.  Мы  осторожно  полезли
вниз, ноги коснулись холодной поверхности, и мы спрыгнули в воду  -  сразу
по шею. Не выпуская из рук косо натянутой ленты,  пили  и  пили,  пока  не
забулькало в животе. Я еще умыл лицо и теперь чувствовал себя бодрым.  Сил
сразу прибавилось. Какое это было блаженство! Роберт тоже  повеселел,  как
от прикосновения волшебной палочки; он отпустил  ленту,  поплыл  и  в  два
взмаха достиг стены. Мы обследовали это замкнутое пространство  -  колодец
четырех-пяти метров в поперечнике, Потом я нырнул, но, хотя ушел  как  мог
глубоко, так что зазвенело в голове и от давления  заболели  уши,  мне  не
удалось ни дна достать, ни обнаружить какой-нибудь люк в стене.  Вынырнув,
я сказал об этом Роберту.
   Лишь сейчас, когда мы были по шею в воде и только слегка прикасались  к
свисающей сверху эластичной полосе,  мы  вдруг  заметили,  что  наши  тела
перестали светиться, - только плавающая рядом искусственная рыба  излучала
бледно-голубой свет.
   - Может, здесь граница того  пространства,  понимаешь?!  -  возбужденно
сказал Роберт. - А это выходной колодец:  корабль  частично  погрузился  в
озеро, и здесь его уровень!
   - Озера?
   - Ну да! Пронырнуть бы до конца этого проклятого  колодца  и  выбраться
наружу!
   Я услышал, как он глубоко вдохнул,  набирая  воздух  для  нырка.  Потом
сильно оттолкнулся и едва  видимой  белесой  чертой  ушел  вниз,  исчез  в
глубине - только вода около меня слегка запенилась от пузырьков воздуха. Я
уже начал беспокоиться, когда он появился на поверхности, судорожно хватая
ртом воздух.
   - Бесполезно, черт возьми! - сказал он прерывающимся голосом.
   - Что ты делаешь?!
   - Пробую стену ножом, - буркнул Роберт.
   Но он не добрался до пустого пространства, хоть и всадил нож  по  самую
рукоятку; стены колодца оказались толстыми.
   - Поосторожнее, еще уронишь нож,  -  сказал  я.  -  И  давай  вылезать.
Дьявольски холодно.
   Молча  мы  выбрались  наверх.  Только  здесь  нам  стало  по-настоящему
холодно; мы отряхивались от воды  и  выжимали  ее  из  волос,  энергичными
движениями восстанавливая кровообращение. Наши тела снова слабо  светились
в темноте. Должно быть, таково было свойство этого пространства.
   - Неплохо мы начинаем, - заговорил Роберт. - Продырявим им стены...
   Я заметил блеск на его запястье.
   - Твои часы ходят?
   - Да. Водонепроницаемые.
   Он посмотрел на циферблат.
   - Сидим здесь уже восемь часов... Ты голоден?
   - Пожалуй.
   - Я тоже. Что будем делать?
   - Пошли еще раз к тем огням. Там должны быть  еще  коридоры,  нужно  их
исследовать...
   - Я был в одном, - сказал Роберт. - Сжимался как мог, но в конце концов
не сумел пролезть даже на четвереньках. Потом пошел в другую сторону,  где
этих огней больше всего, там есть какое-то большое углубление и  наклонная
шахта, немного похожая на эту, но уже. Внутрь я не входил,  побоялся,  что
не сумею вылезти. Там какие-то зеркала или что-то в этом роде...
   - Зеркала?
   - Не знаю, я увидел невдалеке  самого  себя,  но  нечетко,  как  сквозь
туман.
   Некоторое время мы стояли в нерешительности.
   - Знаешь, что я подумал? - снова  заговорил  Роберт.  -  Это  проклятая
кукла совершенно выбила меня из колеи. Признаться, я потерял голову. Потом
мне это показалось недоразумением, но таким нелепым...
   - Космическим...
   - Да. Да. Но это может быть еще чем-то иным. Не стоило бы  обращать  на
это внимание, но не всегда то, что  кажется  невинным,  невинно  на  самом
деле... Помнишь, ты говорил об этих обезьянах и ракетах?  Мне  вспомнилась
фотография  обезьянки,  которую  одели  в  хорошенькую,   подбитую   мехом
курточку, а на голову надели летный шлем... Она, наверно, думала, что  это
какая-то игра, а ее взяли и выстрелили в ракете на пятьсот километров!
   - Думаешь, наша ситуация?..
   - Я этого не говорю. Но как-то ассоциируется...
   - У тебя слишком богатая фантазия для нашего положения, - сказал  я.  -
Ну что ж, веди к этому углублению и шахте, поглядим...
   Как обычно бывает, дорога по коридору теперь, в третий раз,  показалась
гораздо короче; скоро коридор кончился, и нас окружили рои огней.
   -  Это,  пожалуй,  не...  они,  -  понизив  голос,  сказал  Роберт.  Он
остановился и уставился  в  огненное  облако,  проплывающее  мимо  нас.  -
Хотя... эти изменения света могут быть языком. Что? Как ты думаешь, многое
понимала обезьянка из тех звуков, которые издавали  люди,  сажавшие  ее  в
ракету?
   - Оставь ты в покое эту несчастную обезьяну! - огрызнулся я.
   Роберт двинулся вперед, туда, где я  до  тех  пор  не  был.  Светящееся
облако осталось позади; мы  пробирались  между  приземистыми,  примерно  в
человеческий рост, грушевидными образованиями. Я коснулся одного из них  -
поверхность была твердой и гладкой.
   - Здесь, - сказал вдруг Роберт, останавливаясь.
   Мы  находились  на  дне  пологой  воронки;   вокруг   поднимались   эти
грушевидные  образования,  будто  слепленные   из   комьев,   похожих   на
картофелины; над нами, на высоте, которую трудно  было  определить,  густо
кружились огни, создавая как бы небосвод этого пространства.  В  их  свете
было видно зияющее  перед  нами,  окаймленное  круглым  валиком  отверстие
шахты. Она косо падала вниз; мне удалось разглядеть лишь несколько  метров
стен, дальше они пропадали во  мраке.  Я  ждал,  пока  глаза  привыкнут  к
темноте,  и  через  некоторое  время  действительно  увидел,   что   шахта
заканчивается  плоской  черной   поверхностью,   которая   иногда   неярко
поблескивает. Я поискал в карманах какой-нибудь ненужный  предмет,  ничего
не нашел и оторвал пуговицу от рубашки. Бросил ее вниз;  она  соскользнула
по наклонной стене и со слабым всплеском исчезла в черном зеркале.
   - Там вода! - сказал я с удивлением.
   - Раньше ее не было, - ответил не менее удивленный Роберт.
   - Мне кажется, здесь мы  куда  выше,  чем  там,  у  темного  колодца...
Значит... Неужели уровень воды поднялся?
   - Может, тут и нет единого уровня, в одних помещениях вода поднимается,
в других опускается, - заметил Роберт.
   Мы долго стояли над темным отверстием.
   - Немного погодя заглянем сюда еще, - сказал я. - Посмотрим,  изменится
ли что-нибудь. А теперь... где... Ты говорил, что открыл еще что-то?
   - Никакое это не открытие, - ответил Роберт. - Пошли.
   Насколько я мог сориентироваться, мы  находились  в  центральной  части
этого огромного зала. Вблизи его стен светящиеся переплетения шли довольно
низко, так  что  местами  загораживали  дорогу,  но  здесь  они  создавали
высокие, непрерывно мерцающие своды. В этом непостоянном, но сильном свете
перед нами открылась круглая впадина, дно которой лежало примерно на  метр
ниже того  места,  где  мы  остановились.  Посреди  высилось  внушительных
размеров сооружение; ничего подобного я никогда не  видел.  Верхняя  часть
была похожа на выпуклый зеркальный  щит,  на  котором  играли  уменьшенные
отражения огней; этот щит возносился  на  шишковатых  колоннах,  сдвинутых
вплотную, так что между ними вряд  ли  можно  было  просунуть  палец.  Они
излучали мутный желтоватый свет.
   - Ты был внизу? - обернулся я к Роберту.
   - Нет.
   - Давай спустимся.
   По наклонному краю  мы  соскользнули  на  дно  углубления.  Теперь  оно
казалось кольцевым желобом; я мог охватить взглядом  только  его  часть  -
остальное заслоняла высившаяся в центре громада. Я решил обойти ее вокруг.
Через несколько шагов Роберт остановился и пожаловался на  головокружение.
Мне тоже было не по себе. Поддерживая друг друга,  мы  подошли  к  янтарно
тлеющим колоннам  и  уселись  у  их  основания.  Роберт  приложил  ко  лбу
металлическую рукоять ножа.
   - Мне уже лучше, - сказал он, открывая глаза. - Не может быть, чтобы мы
попали сюда случайно. - Он положил нож рядом с собой. - Твои крысы,  входя
в лабиринт, тоже... - Он замер с полуоткрытым ртом. - Лабиринт!  Лабиринт!
- повторил он чуть слышно.
   Я намеренно громко рассмеялся.
   - Роберт, ты неисправим. Где здесь лабиринт? Этот кольцевой желоб?  Где
здесь можно заблудиться? Выбирать дорогу? Снова твои  аналогии  -  сначала
макака, теперь крысы - нет,  мой  дорогой...  Что  это?!  -  воскликнул  я
внезапно.
   Роберт в это время тянулся к ножу. Мы оба смотрели на этот длинный  нож
с металлической ручкой, он лежал в желтом свете  у  основания  колонны,  и
вдруг она начала стремительно разгораться, нож запылал огнем, отраженным в
клинке, а потом стал серым, потом прозрачным и растаял.  Исчез...  Роберт,
пытавшийся схватить его, сжал пустую ладонь.  Не  издавая  ни  звука,  как
завороженные, смотрели мы на пустое место. Меня снова охватило  неприятное
ощущение, как при начале морской болезни. Янтарное сияние колонны медленно
бледнело...  На  прежнем  месте  появилась  прозрачная  удлиненная   тень,
окрасилась серебром... и вот нож лежал, как  и  раньше,  спокойно  отражая
свет.
   Роберт не решался протянуть руку, и я  взял  нож.  Металл  был  теплый,
словно нагретый прикосновением к телу.  Мы  медленно  посмотрели  друг  на
друга.
   - Оптический обман... - заговорил я, не веря собственным словам.
   Роберт молча оглядел колонну, притронулся к  ней  рукой,  вдруг  резко,
испуганно повернул ко мне лицо.
   - Что?..
   - Слушай!
   Я  услышал  слабый  стук...  отзвук  шагов.  Роберт   мгновение   сидел
неподвижно, определяя, откуда доносятся звуки, вскочил и пошел туда. Я  за
ним. Шаги впереди на секунду стихли... послышались снова, торопливые,  как
будто кто-то от нас убегал. Мы побежали оба, Роберт на три  шага  впереди.
Вдруг из-за поворота показались спины двух бегущих, как и мы, людей.  Один
- он был на полголовы  выше  -  тянул  за  руку  другого,  тот,  казалось,
упирался.  Удивление   словно   парализовало   меня,   я   замедлил   шаг,
остановился... те обернулись...  мы  смотрели  друг  на  друга.  Тот,  что
пониже, был Роберт. Тот, который его тянул, - я сам. Роберт - тот, другой,
- испуганно вскрикнул и бросился бежать,  а  настоящий  Роберт,  застывший
было в двух шагах от меня, погнался за ним.  Второй  человек,  похожий  на
меня, как отражение в зеркале, все еще стоял; когда Роберт пробегал  мимо,
он попытался схватить его за руку и крикнул что-то, чего я  не  понял,  но
Роберт увернулся и исчез за поворотом; тот сейчас же кинулся за ним. Может
быть, секунд десять я стоял один,  потом  побежал  за  ними.  Я  не  успел
сделать и шага, как послышался  шум  борьбы,  сдавленный  стон  и  грохот.
Заметалось эхо, возвращая плаксивые,  вихрящиеся  голоса  со  всех  сторон
сразу. Я увидел Роберта. Он полулежал у  желтоватой  мерцающей  колонны  и
держался за горло. Я задел ногой за какой-то предмет  -  нож.  Он  касался
острием небольшого пятна. Я машинально наклонился  и  поднял  его.  Острие
было вымазано чем-то липким, темным. Я  взглянул  на  Роберта.  Он  сидел,
массируя  себе  горло.  Попытался  что-то   сказать.   Начал   кашлять   и
отплевываться, потом, умоляюще глядя на меня, прошептал:
   - Он... он душил меня...
   - Что произошло?
   - Я не хотел! Думал, это  какой-то  призрак,  обманка...  Хотел  только
увидеть его вблизи, коснуться...
   Снова закашлялся. Вдруг вскочил и  медленно,  сгорбившись,  подошел  ко
мне. Долго смотрел мне в лицо стеклянными глазами.
   - Кто ты такой?! Кто ты такой?! - крикнул он страшным голосом.
   Я схватил его за руку; некоторое время мы боролись. Когда он попробовал
кусаться, я ударил его. Он упал на колени.
   - Возьми себя в руки, ты, тряпка! - крикнул я.
   Я все еще держал его и почувствовал, что его мышцы расслабились.
   - Бежим отсюда... бежим, - бормотал он, не глядя на меня.
   - Сейчас пойдем. Сейчас! Но ты держись, Роберт! Выше голову!  Расскажи,
как это было, но спокойно, понимаешь?
   - Я бежал за ним, быстрее, чем он, догнал его здесь... схватил сзади за
рубашку, тогда он вцепился мне в горло; Начал душить и... и...
   - Дальше!
   - Я ударил...
   - Ножом?
   - Да. Он упал, тогда подбежал ты и поднял его...
   - Как это я?
   - Ну, ты! Ты прибежал, поднял его на руки и пошел туда, - он показал  в
противоположную сторону, - а потом...  потом  снова  пришел,  но  уже  без
него...
   - Это был не я, а тот... Впрочем, сейчас не время. Встань! Как ты  себя
чувствуешь? Идти можешь?
   - Могу... Да, могу.
   Роберт судорожно глотнул.
   - Давит...
   - Покажи.
   Я осмотрел его шею; с обеих сторон краснели отпечатки пальцев.  "Может,
это сон?" - мелькнуло у меня в голове. Я вытер кровь с ножа, приставил его
к бедру и нажал. Когда боль стала острой, отнял нож. Нет, это не был сон.
   - Темнеет... - сказал Роберт.
   Я поднял голову. Действительно, огни вверху,  над  нами,  краснели,  но
зато в глубине колонны, у которой мы стояли,  в  ее  утолщениях  пламенели
сгущения  медового  цвета.  Этот  огонь  все  усиливался.  Почему-то   его
нарастающий блеск показался мне пожаром, бушующим за стеклянной оболочкой.
   - Пошли! - позвал я и вдруг ощутил головокружение.  Я  не  мог  двинуть
ногами, такие они стали тяжелые. И услышал хриплый голос Роберта:
   - Нет сил... Карл...
   Обеими руками вцепившись в бесформенную колонну, дрожа всем  телом,  он
медленно сползал вниз, упал на колени. Жар разрывал  мне  виски;  пришлось
поскорее сесть, почти упасть; казалось, что под ногами нет опоры, что меня
куда-то несет. В глазах все плясало. "Корабль стартует, - мелькнула мысль,
- улетают... забирая нас с собой!" Но в своем странном давящем бессилии  я
не почувствовал страха. Я не был уже способен  ни  на  какую  мысль.  Лежа
рядом с Робертом, слышал стремительные удары сердца, разрывающие грудь,  а
сияние над нами все усиливалось,  вся  эта  аморфная  конструкция  горела,
словно объятая пламенем. Я закрыл глаза  и  окончательно  потерял  чувство
времени и пространства. Потом начал медленно приходить в себя. Я обливался
потом, рядом блестело лицо Роберта, он дышал открытым ртом.
   - Уйдем! Уйдем отсюда! - прохрипел я, вставая с огромным усилием.
   Мышцы мои дрожали, но я уже мог идти. Роберт был слабее. Я  подпер  его
плечом, и мы двинулись к крутой стенке желоба, чтобы вернуться в  зал,  из
которого мы пришли, нужно было подняться всего на метр, но  я  сомневался,
что в нашем состоянии мы с этим справимся. Блеск уже угас, превратившись в
слабое свечение, когда я услышал сзади шаги. Меня охватил ужас, я  потянул
Роберта за собой, а он поднял голову, прислушиваясь, и выдохнул:
   - Бежим!
   Мы побежали. Шаги за нами тоже стали быстрее. Они  были  совсем  рядом.
Роберт, держа меня за руку, быстро обернулся. Я тоже взглянул  назад.  Там
стояли двое людей. Прежде чем я разглядел их лица, я понял, что увижу  нас
самих, что двойник Роберта  бросится  в  погоню  за  моим  товарищем,  что
разыграется - только с  переменой  ролей!  -  сцена,  которую  я  уже  раз
пережил. Все  это  пронеслось  у  меня  в  голове  какой-то  ослепительной
вспышкой, а "мой" Роберт с искаженным лицом начал убегать, тот побежал  за
ним. "Стой! Стой!" - крикнул я,  протянул  руку,  но  он  увернулся.  Тот,
второй, смотрел на меня, а я на него, и вдруг я вспомнил, что,  стоя  там,
где он сейчас, я видел, что мой двойник колеблется.  Потом  меня  кольнула
мысль о Роберте, и я  кинулся  за  ним,  он  уже  исчез  вместе  со  своим
преследователем. Я подбежал, когда они, сцепившись, лежали  под  колонной.
Один уткнулся мне в грудь - кровь заливала его рубашку. Я поднял его,  как
перышко, и, изо всех сил прижимая к себе,  побежал  дальше.  Я  несся  как
сумасшедший, мне казалось, что, если я вынесу его отсюда, если выберусь из
этого безумного кольца, все будет в порядке, и, убегая на  подламывающихся
ногах, с неподвижным  Робертом,  я  прижимал  его  к  себе,  словно  таким
способом мог  остановить  его  кровь,  сквозь  рубашку  жгущую  мне  тело.
Некоторое время я слышал за собой топот... потом  стало  совершенно  тихо.
Силы меня покинули. Шатаясь, я уложил обмякшее тело  у  подножия  колонны.
Кровь из раны уже не шла. Я все-таки содрал с Роберта рубашку, разорвал ее
и начал перевязывать ему грудь. Получалось плохо, я никак не мог  затянуть
узел трясущимися руками. Внезапно Роберт открыл глаза.
   - Это ты?.. - сказал он тихо. - Сними маску...
   - Что ты говоришь?! Молчи, лежи спокойно!
   - Прошу  тебя,  сними  маску...  -  повторил  он,  опуская  веки.  -  В
лаборатории... Карл надевал маску... чтобы крыса в лабиринте...  не  могла
угадать, идет ли она по правильной дороге, но я... я не  должен...  сними,
прошу тебя...
   - Тебе померещилось, Роберт... У меня нет маски, и мы не в лаборатории,
а на этом корабле... ты ведь знаешь... Тебе  немного  не  повезло,  но  не
бойся... все будет хорошо, - торопливо бормотал я, склоняясь над ним.
   Он молчал, глаза его были закрыты. Я приник к  его  груди.  Не  услышал
ничего. Снова и снова прижимал ухо к обнаженному телу.  Ничего.  Я  поднял
его. Тряхнул за плечи - голова свалилась набок.  Я  опустил  его,  охватил
руками его виски и почувствовал,  что  он  холодеет.  Я  сел  около  него,
положил подбородок на руки и застыл в неподвижности. Светящийся  свод  над
нами угасал, колонны изливали пурпурное сияние, оно тоже  становилось  все
темнее. Я словно погрузился в кровавую тучу. Свет медленно остывал, серел,
делался пепельным. Я уже давно слышал какой-то ровный шум, но  не  обращал
на него внимания. Вдруг что-то прикоснулось к моей ноге и отступило. Скоро
прикосновение повторилось, оно было холодное. Я машинально поднял  голову.
Вода. Она заливала впадины в полу, поднималась миллиметр за миллиметром. В
полном оцепенении я смотрел на блестящую извилистую, продвигающуюся вперед
полоску. Вода все прибывала, она покрыла уже мои  ноги.  Я  хотел  поднять
Роберта, чтобы его не затопило, но ничего не сделал, сидел  неподвижно,  а
вода медленно подбиралась к груди... Затопленное основание  колонны  снова
засияло; она одна еще пылала в сгущавшемся сумраке. Свет ослепил  меня,  я
зажмурился.  Сердце  опять  разрывалось,  навалилась,  придавила  страшная
тяжесть... Вдруг черный ледяной водоворот сорвал меня с места и  поглотил.
Больше я не помню ничего.
   Очнулся я - через несколько недель, как я потом узнал, - в монреальской
городской больнице. Саперы, объезжавшие на моторных лодках северный  берег
озера через  два  дня  после  катастрофы,  заметили  на  воде  человека  -
полураздетого, без сознания. Это был я. Следов Роберта никто не обнаружил.
Несколькими днями позже рыбаки нашли в камышах  западного  берега  остатки
нашей лодки; это место удалено от линии, по которой мы плыли через  озеро,
на  несколько  десятков  километров  по  прямой.  Долгое  время  врачи  не
позволяли мне даже вспоминать о пережитых событиях.  Мне  сказали,  что  я
перенес тяжелый шок и бредил, пока лежал без сознания.
   Все то время, которое я провел в больнице, меня мало интересовало,  что
делается вокруг. Мне пришлось заново учиться ходить  -  до  такой  степени
утратил я власть над собственным телом. В последние дни я  начал  задавать
вопросы; чтобы удовлетворить мое любопытство, меня снабдили пачкой  газет,
из которых я узнал подробности катастрофы.
   Метеор, который мы видели в ночь с 26 на 27 сентября,  упал  в  болото,
раскинувшееся на площади в тысячи гектаров, начиная  от  северного  берега
озера. Никаких остатков метеора найти не  удалось;  ученые  объясняли  это
тем, что огромная  энергия  удара  превратила  раскаленную  массу  в  газ,
который,  расширяясь,  повалил  лес  в  радиусе  десятков  миль  и  вызвал
многочисленные  пожары.  Поэтому  в  течение  многих  дней   нельзя   было
приблизиться к центру катастрофы. Исследования проводились с  самолетов  и
геликоптеров. Один из них мы с Робертом,  по-видимому,  и  слышали  из-под
огромной  тучи  тумана,  закрывшего  тогда  всю  северную   часть   озера.
Специалисты по метеорам пришли  к  единодушному  мнению,  что  повторилась
история  знаменитого  сибирского  болида.  Превращенный  в  газ   метеорит
огненным столбом вонзился в верхние  слои  атмосферы  и  полностью  в  ней
растворился. В то же время взрывная волна ударила в болота и  образовалась
огромная впадина, которую в течение суток заполнили воды  озера,  создавая
новый залив, так что истинное место падения находится под водой на глубине
в несколько десятков метров, окруженное болотистыми островами.
   То,  что  я  рассказал  о  своих  переживаниях,  было  признано  плодом
галлюцинации. Когда мы плыли по озеру - объясняли  мне,  -  нас  подхватил
мощный поток воды, наполнявшей  образовавшуюся  в  момент  удара  воронку,
лодка затонула, а мы стали игрушкой волн. Роберт утонул, меня же выбросило
центробежной силой к берегу. Я пробовал спорить. Утверждал,  что  человек,
потерявший сознание, не может продержаться на воде  несколько  часов  -  а
именно   спустя   такое   время   меня   выловили.   Врачи    притворялись
заинтересованными и со всем соглашались. Наконец я  понял,  что  никто  не
принимает мои слова всерьез.
   До весны я пробыл на юге; у меня  был  отпуск  для  поправки  здоровья,
который мне  любезно  предоставил  ректор  Блесбери.  Перед  самым  концом
отпуска я сел в поезд и поехал в Ричмонд - там в дальнем предместье, вдали
от автострады, жил мой старый  учитель,  слава  канадской  психологической
науки, профессор Гедшилл. Я сообщил ему  телеграммой  о  своем  приезде  и
ранним апрельским утром очутился в маленьком домике профессора.
   Сидя в тесном колючем тростниковом  креслице,  я  рассказывал  о  своих
приключениях. Профессор уже слышал о них. Шаг за шагом,  час  за  часом  я
рассказал ему все. Закончил и, стиснув зубы, ждал, что скажет он.
   - Хочешь услышать мое мнение? - спросил он тихо. - Тогда сначала скажи,
что ты сам об этом думаешь.
   - Думаю, что это было, - сказал  я  настойчиво,  глядя  на  свои  руки,
сцепленные на колене.
   - Конечно. Но ты пробовал это как-то упорядочить, понять?
   - Да. Я много читал...  Искал  в  книгах...  говорил  с  физиками  и  о
механизме  некоторых  явлений  догадываюсь...  Во  всяком  случае,  об  их
физическом механизме. Течение  времени  только  в  определенных  условиях,
таких, как земные,  является  равномерным  и  однонаправленным.  Изменения
гравитации могут его ускорять либо замедлять. Возможно,  для  тех  существ
время - примерно то же, что для нас пространство... Они могут моделировать
его, формировать его ход... Какая-то архитектура времени - так я себе  это
представляю. Думаю, что мы попали в лабиринт времени. Эпизод  с  ножом:  в
усиливающемся гравитационном поле поток времени  начал  течь  быстрее,  но
только в одной точке, и нож ушел от нас,  как  бы  прыгнул  в  будущее,  а
потом, когда это явление охватило и нас, мы его "догнали"...  Я  прочел  у
Вейля  о  теоретической  возможности  так  называемой   "петли   времени".
Нормально есть единственное настоящее, непрерывно становящееся  прошлым  -
сначала близким, потом все более отдаленным. Ну, а в "петле времени" можно
первый раз прожить семь часов,  второй  -  восемь...  Тут  время  начинает
отступать, снова - еще раз - будет семь... И если человек окажется  в  том
же месте, где он был в семь, - может встретить самого себя. В этот  момент
существует два сечения настоящего... Одно - раннее, другое  -  позднейшее.
Мы были в том месте дважды: первый раз, когда вошли в  "петлю  времени"  и
встретили самих себя, постаревших на час, а потом, когда петля замкнулась,
второй раз... постаревшие на тот же час, мы видели снова самих себя. Раз с
одной  стороны...  раз  с  другой...  Следствия  и   причины   сомкнулись,
образовали кольцо...  Ощущение  тяжести,  потеря  сил,  жар  -  это  из-за
стремительного роста гравитации, который искривлял ход времени. Так я себе
это объясняю. Но чему это должно было служить, что означало - не знаю.
   - Да... я думал о чем-то в этом роде, - сказал профессор. - А что стало
с кораблем? И как ты из него выбрался?
   - Не постигаю. Может быть, они просто улетели.  Допустим,  поняли,  что
Земля не является для них объектом,  достойным  дальнейшего  исследования.
Или пренебрегли нами... Решили, что мы недостаточно развитые существа...
   Профессор  смотрел  на  меня  голубыми  глазами,  которых  не  изменила
старость.
   -  Этого  не  было,  Карл.  Корабль  должен  был  подниматься  на  виду
экспедиций, прочесывающих озеро.  Окрестности  непрерывно  патрулировались
самолетами и геликоптерами, а на южном  берегу  работали  радиолокационные
станции - зондировали туман. Если посадка была чем-то вроде  катаклизма  -
под аккомпанемент огня, взрывов, землетрясений, то и старт не  мог  пройти
незамеченным! Однако сейсмографы и другие регистрирующие приборы  молчали.
Не замечено ничего... Я информирован точно, Карл. Это наверняка.
   Я опустил голову.
   - Понимаю. Значит, вы тоже думаете, профессор, что...
   - Нет, мой дорогой. Есть еще одна возможность. Только одна. Другой я не
вижу.
   Я поднял голову. Профессор, не  глядя  на  меня,  поглаживал  кончиками
пальцев поверхность стола.
   - Что сказал твой друг перед смертью? "Сними  маску"  -  так?  Я  верно
запомнил? И еще: "Карл носил маску в лаборатории, но это для  крыс..."  Ты
понял, чего он хотел?
   Я молчал, удивленный.
   - Не понял! Думал, это бессмыслица? Он бредил, верно, но в  его  словах
был смысл, и очень серьезный. Он обращался к этому  существу,  просил  его
показать свое настоящее лицо; он не хотел умирать, ничего  не  понимая,  -
как крыса... Мне кажется, я знаю, каким было настоящее лицо Существа... Во
всяком случае, в часы, когда вы блуждали там, в темноте. Я склонен принять
концепцию твоего приятеля. Имею в виду "брюхо Левиафана". Да, это мог быть
один организм, заключенный в металлическую скорлупу. Это  не  единственный
возможный вариант, но по-видимому,  самый  простой.  Колодец,  который  вы
обнаружили... Темный колодец с зеркалом воды. Наклонная шахта,  в  которой
поднималась вода; поднялась и начала заливать углубление, где вы были  под
конец. Эта вода наводит на мысль... Ну, затем некоторые  явления,  которые
ты наблюдал в этом  светящемся  мире...  Ты  говорил  о  сонной  пульсации
огней... Об угасании... Помнишь?
   - Да. Да. Что-то начинает проясняться.  Вы  думаете,  что...  Что  этот
корабль был неисправен? Что произошла авария?
   - Авария? Дело серьезней... Существо с иной планеты, огромное, запертое
в своем корабле, который не выдержал  стремительной  посадки...  Возможно,
непредвиденные последствия соприкосновения  с  атмосферой...  Либо  резкое
охлаждение в водах озера. Панцирь, раскаленный до этого  трением,  лопнул.
Что попало внутрь через трещины?
   - Вода...
   - Нет, мой дорогой. Воздух! Вы ведь могли дышать!  А  потом  уже  вода.
Трясина  медленно  расступалась  под  гигантской  массой,  поглощала   ее.
Понимаешь? Гаснущие огни... Смена цветов... Думаю,  эти  чудеса  творились
там не в вашу честь...
   - Как же... А... а те куклы? - едва выговорил я.
   -  Действительно,  загадочно.   Но   и   здесь   проявилась   некоторая
последовательность: кукла была похожа на вас.  Потом  вы  встретили  самих
себя. Что это означало?  Я  не  решаюсь  связывать  эти  элементы  жесткой
логической цепью. Возможно, они были  следствием  знакомства  с  какими-то
существами, напоминающими земные... Может быть, действовали только  органы
или системы второстепенные, подчиненные главному, который уже терял власть
над ними... Но может быть, он сам предпринял эту  пробу...  Или  это  было
начало, как бы первые буквы, за которыми ничего не последовало, потому что
тот, кто хотел говорить, уже не мог ничего сказать. Этот  колосс  медленно
утопал в трясине: огни становились все разнообразнее - краснели, бледнели,
не правда ли? Феерическое действо, феномены, совершенно непохожие на  все,
нам известное, их непостижимые  свойства...  А  ведь  они  складывались  в
картину, такую близкую нам, такую знакомую!.. Он умирал.  Карл!  Это  была
агония.
   У меня перехватило горло, я  не  мог  выдавить  из  себя  ни  звука,  а
профессор продолжал с бледной улыбкой:
   - Звездных пришельцев, посещающих нашу планету,  мы  представляем  себе
триумфаторами,   способными   все   предусмотреть,   бесконечно    мудрыми
покорителями  космических  пространств,  а  ведь  они  существа  живые   и
ошибающиеся, как мы, и так же, как мы, обладающие искусством смерти.
   Наступило молчание.
   - А как я выбрался оттуда? - спросил я наконец.
   - Агония усилила и исказила его внутренние процессы, резко ускорила ход
времени и, когда твою тюрьму почти  затопило,  спасла  тебя,  так  как  ты
оказался выброшенным во времени далеко, на  часы  вперед...  А  когда  эти
часы, продолжавшиеся для тебя несколько мгновений, прошли, ты оказался  на
волнах. Понимаешь?
   - И значит?..
   - Да. Затянутый полужидким болотом, там, в глубине вод,  в  толще  ила,
под пластами гниющих растений,  в  своем  расколовшемся  корабле  покоится
пришелец со звезд.



    Станислав Лем.
    "Сексотрясение"

   -----------------------------------------------------------------------
   Stanislaw Lem. "Sexplosion" (1971). Пер. с польск. - К.Душенко.
   "Собрание сочинений", т.10. М., "Текст", 1995.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 11 April 2001
   -----------------------------------------------------------------------

   Simon Merril "SEXPLOSION" (Walker and Company - New York)


   Если верить автору - а нам все чаще велят  верить  сочинителям  научной
фантастики! - нынешнее половодье секса  в  восьмидесятых  годах  обернется
вселенским потопом. Но  действие  романа  "Сексотрясение"  начинается  еще
двадцатью годами позже - суровой зимой в засыпанном снегом  Нью-Йорке.  Не
названный по имени старец, увязая в сугробах и  натыкаясь  на  погребенные
под снегом автомобили, добирается до вымершего небоскреба,  достает  из-за
пазухи ключ, согретый крохами старческого тепла, отпирает железные  ворота
и спускается в подвальные  этажи;  его  блуждания  перемежаются  картинами
воспоминаний, - они-то и составляют роман.
   Глухое подземелье, по стенам которого пробегает луч карманного  фонаря,
оказывается  то  ли  музеем,  то  ли  разделом  экспозиции  (или,  вернее,
секспозиции) могущественного концерна, свидетельством  тех  памятных  лет,
когда  Америка  еще  раз  завоевала  Европу.  Полуремесленная  мануфактура
европейцев столкнулась с неумолимой поступью конвейерного производства,  и
постиндустриальный научно-технический колосс  быстро  одержал  победу.  На
поле боя остались три консорциума:  "General  Sexotics",  "Cybordelics"  и
"Love Incorporated". Когда объем продукции этих гигантов достиг пика, секс
из частного развлечения и групповой  гимнастики,  из  хобби  и  кустарного
коллекционирования превратился в философию цивилизации. Мак-Люэн,  который
дожил до  тех  времен  вполне  еще  бодрым  стариком,  доказывал  в  своей
"Генитократии", что таково  именно  и  было  предназначение  человечества,
вступившего на путь  технического  прогресса,  что  уже  античные  гребцы,
прикованные к галерам, и лесорубы Севера с их  пилами,  и  паровая  машина
Стефенсона с ее цилиндром и поршнем задали ритм, вид и смысл движений,  из
которых  слагается  соитие  как  основное  событие  экзистенции  человека.
Безликий американский бизнес, усвоив премудрости  любовных  поз  Запада  и
Востока, перековал оковы средневековья в пояса недобродетели, искусства  и
художества засадил за проектирование копуляторов, мегапенисов,  вагинеток,
сексариев и порноматов, пустил в ход стерилизованные конвейеры, с  которых
бесперебойно  потекли  садомобили,  любисторы,  домашние  содомильники   и
общественные  гоморроботы,  а  заодно   основал   научно-исследовательские
институты,  чтобы  те  начали  борьбу  за  эмансипацию  обоих   полов   от
обязанности продолжения рода.
   Отныне секс стал уже не  модой,  но  верой,  оргазм  -  неукоснительным
долгом, а счетчики его интенсивности с  красными  стрелками  заняли  место
телефонов на улицах и в конторах. Но кто  же  он,  этот  старец,  бредущий
подземными переходами из зала  в  зал?  Юрисконсульт  "General  Sexotics"?
Недаром вспоминает он о громких процессах, дошедших  в  свое  время  и  до
Верховного суда, о битве за право  тиражирования  -  в  виде  манекенов  -
телесного подобия знаменитостей,  начиная  с  Первой  Леди  США.  "General
Sexotics" выиграл (что обошлось ему в двадцать миллионов долларов); и  вот
дрожащий луч фонарика отражается в пластмассовых  коробках,  где  покоятся
кинозвезды первой величины и прекраснейшие дамы большого света,  принцессы
и королевы в великолепных туалетах - выставлять их в другом виде, согласно
постановлению суда, запрещалось.
   За  какой-нибудь  десяток  лет  синтетический  секс  прошел   путь   от
простейших надувных моделей с ручным заводом до образцов с  автоматической
терморегуляцией и обратной связью.  Их  прототипы  давно  уже  умерли  или
превратились в согбенных старух, но тефлон, нейлон,  порнолон  и  сексонил
устояли перед всемогущим временем,  и,  словно  в  музее  восковых  фигур,
элегантные  дамы,  выхваченные  фонариком  из  темноты,  дарят  обходящего
подземелье старца застывшей улыбкой, сжимая в вытянутой  руке  кассету  со
своим  сиреньим  текстом  (Верховный  суд  запретил  вкладывать  пленку  в
манекен, но покупатель мог сделать это у себя дома, частным образом).
   Медленные, неуверенные  шаги  одинокого  старца  вздымают  клубы  пыли,
сквозь которую там, в глубине, розовеют сцены группового эроса -  порой  с
тридцатью участниками, что-то вроде огромных  слоеных  пирогов  или  тесно
переплетенных калачей. Уж не сам ли президент "General Sexotics"  шествует
подземными коридорами  среди  гоморроботов  и  уютных  содомильников?  Или
главный проектировщик концерна, тот, что генитализировал сперва Америку, а
потом и остальной мир? Вот визуарии с их пультами, программами и свинцовой
пломбой цензуры, той самой, из-за которой стороны ломали  копья  на  шести
судебных процессах; вот груды контейнеров, готовых  к  отправке  за  море,
набитых "японскими шариками", коробочками до- и послеласкательного крема и
тому подобным товаром, вместе с инструкциями и техпаспортами.
   То была эра демократии, наконец-то осуществленной: все могли все  -  со
всеми. Следуя советам  своих  штатных  футурологов,  консорциумы,  вопреки
антимонопольным законам, втайне поделили между собой мировой рынок и пошли
по пути специализации. "General Sexotics" спешила уравнять в правах  норму
и патологию; две другие фирмы сделали  ставку  на  автоматизацию.  Образцы
мазохистских цепов, биялен  и  молотильников  появились  в  продаже,  дабы
убедить публику, что о насыщении рынка не может быть и  речи,  потому  что
большой  бизнес  -  по-настоящему  большой  -  не   просто   удовлетворяет
потребности, но создает их! Традиционные орудия домашнего блуда  разделили
судьбу неандертальских кремней и палок. Ученые коллегии разработали шести-
и восьмилетние циклы обучения, затем программы высшей школы обеих  эротик,
изобрели нейросексатор, а за ним глушилки,  давилки,  особые  изоляционные
массы и звукопоглотители, чтобы страстные стоны из-за  стены  не  нарушали
покой и наслажденье соседей.
   Но нужно было идти дальше, все вперед и вперед, решительно и неустанно,
ведь стагнация - смерть производства. Уже  разрабатывались  модели  Олимпа
индивидуального пользования, и первые андроиды с обликом античных богов  и
богинь  формировались  из  пластика  в   раскаленных   добела   мастерских
"Cybordelics". Поговаривали и об ангелах, и  даже  выделен  был  резервный
фонд на случай тяжбы с церковью. Оставалось решить  кое-какие  технические
проблемы: из чего должны быть крылья; не  будет  ли  оперение  щекотать  в
носу; делать ли модель движущейся, не помешает ли это; как быть с  нимбом;
какой выбрать для него выключатель и где его разместить и  т.д.  Тут-то  и
грянул гром.
   Химическое соединение,  известное  под  кодовым  названием  "антисекс",
синтезировали давно, чуть ли не в семидесятые годы. Знал о нем лишь  узкий
круг специалистов. Этот препарат, который  сразу  же  был  признан  тайным
оружием, создали в лабораториях небольшой фирмы, связанной  с  Пентагоном.
Его распыление в виде аэрозоля и в самом деле нанесло бы страшный удар  по
демографическому потенциалу противника; доли миллиграмма было  достаточно,
чтобы полностью устранить ощущения,  сопутствующие  соитию.  Оно,  правда,
оставалось возможным, но лишь как  разновидность  физического  труда  -  и
довольно тяжелого, вроде стирки,  выжимания  или  глажения.  Подумывали  о
применении "антисекса" для приостановки демографического взрыва в "третьем
мире", но эту затею сочли рискованной.
   Как дошло до мировой катастрофы - неизвестно. В самом  ли  деле  запасы
"антисекса" взлетели на воздух из-за короткого замыкания и пожара цистерны
с эфиром?  Или  пожар  устроили  промышленные  конкуренты  трех  гигантов,
поделивших  мировой  рынок?  А  может,  тут  была  замешана   какая-нибудь
подрывная, ультраконсервативная или религиозная организация? Ответа мы уже
не получим.
   Устав от блужданий по бесконечным подземельям,  старец  усаживается  на
гладких коленях пластиковой Клеопатры (предусмотрительно нажав  перед  тем
на ее тормоз) и в своих воспоминаниях приближается, словно к  пропасти,  к
великому краху  1998  года.  Потребители,  все  как  один,  с  содроганием
отвергли товары, наводнявшие рынок. То, что манило еще вчера, сегодня было
как топор для измученного дровосека,  как  стиральная  доска  для  прачки.
Вечные, казалось  бы,  чары  -  биологическое  заклятие  людского  рода  -
развеялось без следа. Отныне грудь напоминала  лишь  о  том,  что  люди  -
существа млекопитающие, ноги  -  что  человек  способен  к  прямохождению,
ягодицы - что есть на чем сидеть. И все! Как же повезло Мак-Люэну, что  он
до этой катастрофы не дожил, он, неутомимо толковавший средневековый собор
и космическую ракету, реактивный двигатель,  турбину,  мельницу,  солонку,
шляпу, теорию относительности, скобки  математических  уравнений,  нули  и
восклицательные знаки как суррогаты и символы того единственного  акта,  в
котором переживание бытия выступает в чистом виде.
   Все  переменилось  в  считанные  часы.  Человечеству   грозило   полное
вымирание. Началось с экономического краха, рядом с  которым  кризис  1929
года показался  детской  забавой.  Первой  загорелась  и  погибла  в  огне
редакция   "Плейбоя";   оголодавшие   сотрудники   стриптизных   заведений
выбрасывались из окон;  иллюстрированные  журналы,  киностудии,  рекламные
фирмы,  институты  красоты   вылетели   в   трубу;   затрещала   по   швам
парфюмерно-косметическая, а за ней и бельевая промышленность; в 1999  году
безработных в Америке насчитывалось 32 миллиона.
   Что могло теперь привлечь покупателей? Грыжевой  бандаж,  синтетический
горб, седой парик, трясущиеся фигуры в колясках  для  паралитиков  -  ведь
только они не напоминали о  сексуальном  усилии,  об  этом  кошмаре,  этой
каторге,  только  они  гарантировали  эротическую  неприкосновенность,   а
значит, покой и отдохновение.  Ибо  правительства,  осознав  надвигающуюся
опасность, объявили тотальную мобилизацию во имя спасения рода людского. С
газетных  страниц  раздавались  призывы  к  разуму  и  чувству  долга,   с
телеэкрана  служители  всех  вероисповеданий  убеждали  паству  одуматься,
ссылаясь на высшие, духовные идеалы, но публика равнодушно  внимала  этому
хору авторитетов. Уговоры и проповеди, призывавшие человечество превозмочь
себя, не действовали. Проку от них не было никакого; лишь японский  народ,
известный  своей  исключительной  дисциплинированностью,   стиснув   зубы,
последовал этим призывам. Власти испробовали материальные стимулы, награды
и премии, почетные медали и ордена, объявили конкурсы на лучшего детороба,
а когда и это не помогло, прибегли к репрессиям. Население целых провинций
уклонялось от всеобщей  детородной  повинности,  молодежь  разбегалась  по
окрестным лесам, люди постарше предъявляли поддельные справки о  бессилии,
общественные    контрольно-ревизионные     комиссии     разъедала     язва
взяточничества; каждый готов был следить, не пренебрегает ли сосед  своими
обязанностями, но сам отлынивал, как только мог, от каторжной  сексуальной
работы.
   Теперь катастрофа - всего лишь воспоминание, проходящее перед мысленным
взором старца,  примостившегося  на  коленях  Клеопатры.  Человечество  не
погибло; оплодотворение  совершается  санитарно-стерильным  и  гигиеничным
способом,  почти  как  прививка.   Эпоха   тяжелых   испытаний   сменилась
относительной стабилизацией.
   Но  культура  не  терпит  пустоты,  и  зияющую  пустоту,  возникшую   в
результате сексотрясения, заполнила гастрономия.  Гастрономия  делится  на
обычную  и  неприличную;  существуют   обжорные   извращения   и   альбомы
ресторанной порнографии, а принимать пищу в некоторых позах  считается  до
крайности непристойным. Нельзя, например, вкушать фрукты, стоя на  коленях
(но именно за это борется секта извращенцев-коленопреклоненцев); шпинат  и
яичницу запрещается есть с задранными кверху ногами. Но процветают - а как
же  иначе!  -  подпольные  ресторанчики,  в  которых  ценители  и  гурманы
наслаждаются пикантными  зрелищами;  среди  бела  дня  специально  нанятые
рекордсмены  объедаются  так,  что  у  зрителей  слюнки  текут.  Из  Дании
контрабандой привозят порнокулинарные книги, а в  них  живописуются  такие
поистине чудовищные вещи, как поедание яичницы через трубку, между тем как
едок, вонзив пальцы в приправленный чесноком шпинат и одновременно  обоняя
гуляш с красным перцем, лежит на столе, завернувшись в  скатерть,  а  ноги
его подвешены к кофеварке, заменяющей в этой оргии люстру. Премию "Фемины"
получил в этом году  роман  о  бесстыднике,  который  сперва  натирал  пол
трюфельной пастой, а потом ее слизывал, предварительно вывалявшись  досыта
в спагетти. Идеал красоты изменился: всех красивее туша в десять  пудов  -
признак завидной потенции едока. Изменилась и мода: по одежде  женщину  не
отличишь  от  мужчины.  А  в  парламентах  наиболее  передовых  государств
дебатируется вопрос о посвящении школьников в тайны акта пищеварения. Пока
что эта зазорная тема находится под строжайшим запретом.
   И наконец, биологи вплотную  подошли  к  ликвидации  пола  -  пережитка
допотопной эпохи. Плод будут зачинать синтетически и  выращивать  методами
генной инженерии. Из него разовьется бесполый индивид, и лишь тогда придет
конец ужасным воспоминаниям, которые еще живы  в  памяти  всех  переживших
сексотрясение. В ярко  освещенных  лабораториях,  этих  храмах  прогресса,
родится великолепный  гермафродит,  вернее,  беспольник,  и  человечество,
покончив  с  позорным  прошлым,  будет   без   всяких   помех   объедаться
разнообразнейшими плодами - гастрономически запретными, разумеется.



    Станислав Лем.
    Верный робот

   -----------------------------------------------------------------------
   Staniclaw Lem. Wierny robot (1963). Пер. с польск. - А.Ильф, Т.Аникин.
   "Собрание сочинений", т.9. М., "Текст", 1994.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 11 April 2001
   -----------------------------------------------------------------------

   Телевизионная пьеса



   Действующие лица:
   М-р Т.Клемпнер
   Граумер, робот
   Господин Гордон, издатель
   Госпожа Гордон
   Инспектор Доннел
   Госпожа Доннел
   Странный тип
   Посыльные


1

   Комната примерно 2000 года, но без поражающих  воображение  вещей.  Это
рабочий кабинет автора детективных романов.  Здесь  -  мягкая  "обтекаемой
формы" мебель, лампы, пишущая машинка,  магнитофон,  радио,  вместительный
бар. Клемпнер сидит за машинкой  и  печатает  с  видимым  интеллектуальным
усилием. Звонит телефон. Он поднимает трубку.

   Клемпнер. Клемпнер слушает. А, это вы! Да. Пожалуй, с неделю. Уверен  в
этом. Мне пишется все лучше. Целиком  отдам  вам  в  четверг.  Без  единой
опечатки на машинке. Что? А, супруга вам говорила? Да, я хотел  пригласить
вас обоих с супругой в будущую пятницу. Придут еще Доннелы. Его вы знаете,
знакомились с ним у меня. Это тот инспектор... Ха, ха! Разумеется... Такие
знакомства очень полезны, создается колорит.  Хорошо.  Значит,  в  будущую
пятницу. До встречи...

   Возвращается к машинке. Едва присаживается, как раздается звонок.

   Клемпнер. Кого это черти принесли?..

   Он выходит. Возвращается, и за  ним  следом  -  двое  посыльных  вносят
большой ящик.

   Посыльный. Распишитесь, пожалуйста.
   Клемпнер. Что это?
   Посыльный. Расписка в получении.
   Клемпнер. Что в этом ящике?
   Посыльный. Здесь написано: робот.
   Клемпнер. Какой робот? Я не заказывал никакого робота.
   Посыльный. Это не мое дело. Я из фирмы по перевозке грузов. Пожалуйста,
распишитесь.

   Клемпнер расписывается, посыльные уходят.  Клемпнер  осматривает  ящик,
глядит  на  пишущую  машинку,  подходит  к  ней,  внезапно   возвращается,
разрезает шнуры, крышка ящика приоткрывается. Клемпнер  пятится  назад.  В
ящике сидит Робот. Он вылезает,  раздвигает  на  себе  бумажную  упаковку,
встает, слегка кланяется.

   Робот. Добрый вечер. Господин будет моим новым хозяином. Весьма рад.  Я
буду стараться угодить вам по мере возможностей, а их  у  меня  немало.  Я
представляю собой новейшую модель "Ультра-Делюкс".
   Клемпнер. Что все это значит? Я не заказывал никакого робота...
   Робот. Ах, это не имеет значения! Зачем вам себя этим обременять?  А  я
для чего здесь? Отныне я буду все делать за вас. На меня  можно  полностью
положиться. Говорю это не из хвастовства. Мы, роботы, достаточно  скромны.
Я просто констатирую факт. Позвольте заметить, что  столик  у  вас  не  на
месте. Вы, когда пишете, сами себе  свет  заслоняете.  Таким  вот  образом
будет намного удобнее...  (Переставляет  столик.)  Так  вы  сможете  лучше
сосредоточиться.
   Клемпнер. Да не нуждаюсь я в тебе, черт побери!
   Робот. Поначалу всегда так кажется. Вы сами убедитесь. Спите вы хорошо?
   Клемпнер. Нет. Кто тебя сюда прислал?
   Робот. Вы страдаете бессонницей? Прекрасно.
   Клемпнер. Как это - прекрасно?
   Робот. Потому что теперь все изменится. (Выглядывает в окно.)  Ото,  да
здесь поблизости есть и другие виллы? И стало быть, по вечерам  -  собаки,
которые лают на прохожих, в середине ночи - копией, а по утрам  -  петухи.
Очень хорошо. Против кошек и собак  у  меня  имеется  особое  средство,  а
петухов вы отныне не услышите. Будете спать как убитый. Вот увидите.
   Клемпнер. Не беспокойся обо мне. Кто тебя прислал?
   Робот. Господин напрасно повышает голос.  Достаточно  было  шепнуть.  Я
прекрасно слышу. Не знаю, кто меня прислал, но сейчас  мы  это  установим.
Отправитель  должен  значиться  на  упаковке.  Ну,  конечно,  "Давенпорт",
посредническое бюро по найму домашних  работников.  (Поднимает  телефонную
трубку, набирает номер.) Алло! Бюро  "Давенпорт"?  Это  говорит  работник.
Господин человек, с вами будет говорить мой хозяин. Пожалуйста...  (Подает
трубку Клемпнеру.)
   Клемпнер. Алло! Вот только что мне доставили посылку - робота, которого
я вообще не заказывал. Это какая-то идиотская ошибка, что?  Том  Клемпнер,
улица Роз, 46. Заберите его отсюда немедленно! Что? Что  вы  говорите?  Не
посылали? Вы абсолютно уверены? Но... (Кладет трубку.) Говорит, что никого
они не посылали... И что же теперь будет?
   Робот. Все прекрасно будет. Вам, наверное, хочется побыть одному? Чтобы
никто не мешал вам в творческой работе?
   Клемпнер. Да, черт возьми! Да!
   Робот. Очень хорошо. Господин будет один. Вы уже один.  В  определенном
смысле меня вообще нет. Кроме вас, здесь нет ни единой  живой  души  -  то
есть никого нет. Нам остается лишь  кое-что  уточнить.  У  господина  есть
робот?
   Клемпнер. Нет. И я ни в каком роботе не нуждаюсь.
   Робот. Вот и прекрасно. Должен вам признаться, что  я  тоже  не  выношу
роботов. Я люблю только людей. Потому-то я так и радуюсь, что  вы  станете
моим хозяином. Вам будет хорошо. Я чувствую, что уже начинаю проникаться к
вам почтением и уважением. Вы питаетесь дома?
   Клемпнер. Нет! И перестань говорить без умолку!  Дай  мне  собраться  с
мыслями и сообразить, что с тобой делать.
   Робот. Для этого я здесь. Для всего, позвольте вам заметить. Отныне  вы
будете есть дома. Есть в ресторане вредно,  это  портит  желудок.  Я  знаю
самые разные кухни, особенно - китайскую. (Он подходит к бару,  оглядывает
его содержимое.) "Мартини", не правда ли?  Великолепно.  Но  позволю  себе
заметить, что к нему пригодился бы джин. Смешать их половина на  половину,
со льдом и лимонной корочкой. Это проясняет разум. Сейчас я приготовлю.
   Клемпнер. Да ты замолчишь или нет? У меня голова раскалывается!
   Робот. Поначалу так всегда бывает, к сожалению... Но  это  пройдет.  Вы
позволите? (Достает из  ящика,  в  котором  прибыл,  коробочку  с  красным
крестом, наливает воды в стакан  и  протягивает  его  Клемпнеру  вместе  с
вынутой из коробочки таблеткой.)
   Клемпнер. Что это?
   Робот. Средство от головной  боли.  Сейчас  как  рукой  снимет.  Только
позвольте, пожалуйста... Не упирайтесь... Прошу вас... (Сажает Клемпнера в
кресло и подкладывает ему одну подушку под  голову,  другую  -  под  ноги,
подает таблетку и воду, а сам начинает быстро прибирать  комнату.  Выносит
ящик,  маленьким  веником  выметает   опилки,   возвращается.)   Ну,   как
самочувствие? Уже лучше?  Голова  уже  у  вас  не  раскалывается,  правда?
(Достает из ящика  масленку,  моток  веревок  и  отвертку.)  Это  все  мое
имущество. Потому что в случае необходимости, чтобы вы знали, я  сам  себя
ремонтирую.  Может,  показать  вам,  как  я   устроен   внутри?   Механизм
чрезвычайно любопытный!
   Клемпнер. Оставь меня в покое...
   Робот. В этом и состоит моя задача. Создавать вам  покой.  Именно  так.
Только перед этим нам следует уточнить матрицу связей.  Это  займет  всего
минутку.
   Клемпнер. Какую матрицу?
   Робот. Ну, есть же у вас соседи, знакомые, родственники... Самые разные
люди будут сюда приходить и  будут  стремиться  увидеться  с  вами.  А  мы
установим простой способ взаимопонимания. Если вы встретите гостя словами:
"Как я рад тебя видеть!" - я через минуту войду в комнату и напомню вам  о
не терпящей отлагательства консультации с профессором Хэдвиком.
   Клемпнер. А если гость как раз знает этого Хэдвика?
   Робот. Ну что вы, это невозможно. Хэдвик был моим  первым  хозяином.  К
сожалению, умер. И довольно давно. Уже и буквы на его  надгробии  начинают
стираться. Каждую третью неделю я хожу к нему на кладбище. Надеюсь, что вы
мне будете разрешать и это. Но перейдем к делу.  Если  вы  поприветствуете
гостя словами: "Хорошо, что зашел, я давно тебя жду", -  я  подам  напитки
самого низкого качества. Если...
   Клемпнер. Ну что ты мелешь?!
   Робот.  Но,  позвольте,  господин!  Мы  оба  прекрасно  знаем,   какова
действительность. Только люди из ложной стыдливости предпочитают в этом не
признаваться. В каждом  доме  имеются  угощения  для  посетителей  первого
класса, соответственно - для второго, а бывают и  те,  которых  вообще  не
угощают. Там, например (показывает на бар), я заметил в укромном  местечке
бутылочку.  Если  не  ошибаюсь,  это  коньяк  семидесятилетней   выдержки,
вероятно, "Селиньяк", вы надежно его припрятали,  да  так,  собственно,  и
должно быть. Однако я вижу, что вы немного устали. Я сейчас же  приготовлю
крепкий  бульон  и  легкий,  но  питательный  ужин.  А   пока   отдыхайте,
пожалуйста. Расслабьтесь... полная пассивность...  разрядка.  (Он  говорит
это, отступая к дверям. Слышится частое позвякивание посуды и стекла.)
   Клемпнер. Вот так история!
   Робот (возвращаясь). Сейчас все будет готово. Нам остался один  вопрос,
но самый важный - относительно женщин.
   Клемпнер. Что?!
   Робот. Пожалуйста, не волнуйтесь. Я  располагаю  тремя  дополнительными
устройствами, предназначенными специально для этой  цели.  Отныне  женщины
станут усладой вашей жизни, солнечным светом, а  не  кошмаром.  Тех,  кого
господин  не  захочет  видеть,  я  и  на  порог  не  пущу.  Я  смогу  быть
несокрушимым  в  отстаивании  ваших  интересов.  А  поскольку  я  умею  на
расстоянии   регистрировать   частоту   дыхания   и   пульс,   то    смогу
заблаговременно сообщать вам, на что рассчитывает женщина, которая  к  вам
приходит...
   Клемпнер. Это неслыханно! Как ты смеешь? Да не желаю я!
   Робот. Ох, желаете! Желаете, только сами этого еще не знаете. Я смотрю,
вы принадлежите к тем несчастным людям, которые до сих пор не испытали  на
себе благодеяний верного  и  усердного  робота.  Но  все  переменится.  Вы
познаете вкус счастья... Кажется, бульон уже доварился. Извините...
   Клемпнер. О Боже!
   Робот (появляется в дверях  столовой  и  распахивает  их  ненатуральным
взмахом руки). Прошу вас! На стол подано...
   Клемпнер (вскакивает). Да не хочу я, чтобы мне здесь...
   Робот. Со всем почтением осмелюсь заметить, что  после  слов  "На  стол
подано" никаких других слов произносить не следует, пока я  не  подам  вам
первый аперитив...

   Клемпнер входит в столовую, садится. Робот подает ему бульон.  Клемпнер
начинает есть. Робот уходит в кабинет,  быстро  просматривает  рукопись  и
возвращается. Наливает вино.

   Робот. У вас  прекрасный  стиль.  Какая  динамика,  какой  лаконизм.  Я
горжусь тем, что у меня такой хозяин. Осмелюсь только заметить, что  этому
убийце во второй главе не следовало бы пользоваться цианистым калием. Этот
яд, пожалуй, выходит из моды. И слишком уж заигран.
   Клемпнер. Ты так полагаешь? Ты и в этом разбираешься?
   Робот. Мой третий по счету хозяин был токсикологом.  И  не  простым,  а
коллекционером.  Он  коллекционировал  яды,  как  другие   коллекционируют
бабочек. Бедняга...
   Клемпнер. А что с ним случилось?
   Робот. Ошибся. Обычно он клал три ложечки сахара  в  кофе.  Ничего  бы,
конечно, не произошло, но дело случилось в то самое воскресенье,  когда  я
хожу на кладбище. И  если  бы  хоть  что-нибудь  особенное,  из  ряда  вон
выходящее, ничего подобного! Он по ошибке насыпал  в  кофе  вместо  сахара
крысиного яда. Обыкновенного крысиного  яда!  И  это  знаток!  Представляю
себе, каково ему пришлось - в последние минуты... Когда  я  вернулся,  все
было кончено. Я думал, у меня конденсатор лопнет. Теперь хожу к  нему  два
раза в месяц. У него очень хорошая могилка, с видом на реку. Я сам  выбрал
это местечко. Но я не о том хотел говорить. Осмелюсь  вам  порекомендовать
аконит. Весьма впечатляющий и сильный яд. Достаточно десяти капель...
   Клемпнер. Аконит, говоришь?.. Может быть... Действительно! Я  думал  об
этом. А вообще-то, как тебя зовут?
   Робот. Граумер, господин хозяин! Но если  вам  угодно,  называйте  меня
совершенно иначе. Может, предпочитаете что-нибудь  из  щеточных  названий?
Например, Гиацинт... Как это вам понравится?
   Клемпнер. Нет, зачем же?.. Пусть будет Граумер.
   Робот. Благодарю вас.
   Клемпнер. Граумер!
   Граумер. Слушаю вас...
   Клемпнер. В будущую пятницу, ты понимаешь...
   Граумер. Да, конечно!
   Клемпнер.  Я  устраиваю  маленький  прием  на   четверых.   Будут   две
супружеские пары... Не знаю только, что лучше подать  -  холодные  закуски
или ужин с горячим блюдом, а?
   Граумер. Это, вероятно, гости первого класса?
   Клемпнер. Да. Мой издатель и инспектор Доннел, оба с женами...
   Граумер. Инспектор полиции?
   Клемпнер. Да, а что?
   Граумер. И он ваш приятель? О, это прекрасно! Что подать? Я думаю, одно
горячее блюдо, а затем  -  своего  рода  ассорти  из  изысканных  холодных
закусок. Можете предоставить это мне. Я вас не подведу. Ужин вкусный был?
   Клемпнер. Весьма...
   Граумер. Я вижу, что вам бы хотелось сегодня написать еще пару страниц,
но не советую. У  вас  темные  круги  вокруг  глаз.  Первый  вечер  всегда
утомителен для нового хозяина. Для начинающего  -  особенно...  Поэтому  я
позволил себе приготовить для вас постель. Разрешите, пожалуйста... (Ведет
Клемпнера в спальню; через  открытую  дверь  доносится  его  голос.)  Так,
зажжем ночничок... теперь другую штанину... А теперь робот  расскажет  вам
на  сон  грядущий  сказочку.  Давным-давно,  когда  еще   не   было   даже
электричества, жил да был себе за горами один хороший, простой господин, и
был у него паровой робот. По утрам робот отправлялся в лес за хворостом да
за грибочками для завтрака...
   Клемпнер (усталым голосом). Оставь меня... в покое...
   Граумер. Однажды в лесу, откуда ни возьмись,  появился  злой  монтер  с
большущими-пребольшущими клещами. Спрятался он за деревом, а  когда  робот
подошел к нему, он и говорит: "Сирота я, и нету у меня  на  свете  ничего,
кроме этих клещей..."

   Свет в спальне гаснет, Граумер появляется в кабинете. Он тихо закрывает
двери, поднимает  с  полу  свою  масленку,  отвертку  и  сматывая  длинную
веревку, произносит:

   Прекрасно. Спит, как малое дитя... Даже веревка не понадобилась...



2

   Клемпнер сидит в кресле, читая газету, и  тянет,  руку  к  столику,  на
котором стоят бутылки с вином. Дотянуться до них не может, а вставать  ему
не хочется.

   Клемпнер. Граумер!
   Граумер (входя). Слушаю вас.
   Клемпнер. Налей!
   Граумер. То, что обычно?
   Клемпнер. Да.

   Граумер наливает, подает.

   Клемпнер. Можешь идти.

   Граумер стоит.

   Клемпнер. Ну, что еще?
   Граумер. Вам  звонил  господин  человек  Хиггинс,  сообщая,  что  будет
выступать в клубе с докладом о  литературоведении  раннего  викторианского
периода. Я сказал, что вы весьма сожалеете, но как раз в это самое время у
вас совещание с профессором Хэдвиком.
   Клемпнер.  Ладно.  Кстати,  ты  случайно  не  знаешь,  куда   подевался
резиновый коврик из ванной? Я не могу его найти.
   Граумер, Простите, это я его взял.
   Клемпнер. Взял коврик?! Граумер, ты становишься невыносим!
   Граумер. Я его разрезал на куски и подклеил ими свои железные  подошвы,
чтобы неслышно ступать. Потому что вы  жаловались  на  металлический  звук
моих шагов. Я постараюсь достать другой коврик.
   Клемпнер. В другой раз ты должен  прежде  испросить  моего  позволения.
Подай мне плащ. Я ухожу.
   Граумер (приносит шляпу и плащ, одевает Клемпнера). Надеюсь, сегодня вы
вернетесь в лучшем виде, чем это было вчера.
   Клемпнер. Ты что это себе позволяешь?
   Граумер. Осмелюсь заметить, что пить все подряд, без  разбору,  вредно.
Но дело не только в этом. Ни мой покойный господин  Бурман,  ни  профессор
Хэдвик никогда не пили ром после джина. Простите меня, но это дурной тон.
   Клемпнер. Прекрати! Я ничего больше не хочу слышать  о  твоих  покойных
хозяевах. Они были, умерли, нет их, и точка. А теперь я твой хозяин, и  ты
обязан меня слушаться. А сам я обойдусь без твоих советов.
   Граумер. Как вам будет угодно.  Я  только  прошу  вас  осторожно  вести
машину, потому что сегодня довольно густой туман.

   Клемпнер  выходит.  Робот   с   минуту   стоит   неподвижно,   как   бы
прислушиваясь. Доносится шум отъезжающей  машины  писателя.  Робот  удобно
усаживается за письменный стол,  придвигает  к  себе  телефон  и  набирает
номер.

   Граумер.  Алло!  Это  фармацевтическая   фирма   "Тромпкинс"?   Говорит
Клемпнер, с улицы Роз. Да, да, то, что я заказывал вчера,  уже  доставили.
Теперь новый заказ. Мне нужно десять литров  физиологического  раствора  и
один килограмм фосфора. Но фосфор должен быть абсолютно чистым.  Химически
чистым. Что? Хорошо. Прошу вас прислать мне это завтра  утром.  Как  можно
раньше. Мой робот все  примет.  Что?  Так  же,  как  и  предыдущие.  Прошу
записать это на мой счет.

   Граумер,  довольный,  поднимается,  входит  в   спальню,   раскладывает
столярный метр и, насвистывая, прикладывает его к кровати,  будто  снимает
мерку с невидимого человека, лежащего на постели. Возвращается в кабинет и
набирает по телефону номер.

   Граумер. Алло! Мастерская доктора Спайдера? Говорит Клемпнер.  Господин
доктор, тот скелет, что я у вас заказывал, должен быть один метр семьдесят
пять сантиметров, а не семьдесят два. Что? Да. И чтобы он был в прекрасном
состоянии! Нет, никаких пружин. Пружины мне не нужны. Я соберу его сам.

   Кладет трубку, подходит к электрической розетке,  оглядывается  вокруг,
втыкает два пальца в ее отверстия и заходится радостной  дрожью.  Крякает,
как человек, выпивший водки. Потом еще  раз  потягивает  электричество  из
розетки и, чуть покачиваясь, начинает напевать:

   Граумер.
   Был у бабы робот, робот, робот
   Она его в болото, в болото бух!

   Он еще раз потягивает из розетки и, покачиваясь, направляется к дверям;
напевает:

   Граумер.
   О, мой милый робот, робот,
   Что ты делаешь в болоте, в болоте?..

   С этой песенкой на устах  он  спускается  в  погреб.  Оттуда  доносится
таинственное шипение, бульканье, бренчание.



3

   Прием в доме Клемпнера. Писатель сидит за столом между госпожой  Доннел
и госпожой Гордон. Гордон и Доннел играют в карты за  маленьким  столиком,
однако не слишком увлеченно. Трапеза окончена. Граумер подает кофе.

   Госпожа Гордон. Как вы собираетесь провести отпуск в этом году?
   Госпожа Доннел. Еще не знаем. Мы подумывали о Луне, но...
   Госпожа Гордон. Ах, уж эта мне Луна!  Все  просто  помешались  на  ней.
Лично меня туда совершенно не тянет Днем там такая жара...
   Госпожа Доннел. Да. Особенно при  нынешних  ценах  на  воздух.  Знаете,
госпожа Гордон, сколько заплатил один мой знакомый за килограмм кислорода,
и уже после окончания сезона? Пятьдесят долларов!

   Граумер уходит.

   Госпожа Гордон (обращаясь к Клемпнеру). Я заметила,  что  у  вас  новый
робот. Как он управляется?
   Клемпнер. Да ничего, не жалуюсь. Терпимо. Вполне терпимо.
   Госпожа Доннел. Он давно у вас?
   Клемпнер. Нет... не очень давно...
   Госпожа Гордон. Ну, тогда еще  ничего  не  известно.  Сначала  они  все
стараются. Все начинается потом.
   Клемпнер. Что начинается?
   Госпожа Гордон. Что обычно бывает с прислугой. Они становятся нерадивы,
вместо того чтобы стирать пыль, открывают окна настежь и устраивают  дикие
сквозняки.
   Клемпнер. Сквозняки?
   Господин Гордон. Ну-ну, автоматы имеют и свои достоинства...
   Госпожа Гордон. Интересно знать - какие?..
   Господин Гордон. Дорогая моя, живые  домработники  временами  роются  в
вещах, напиваются, распускают сплетни...
   Госпожа Гордон. Да? Можно подумать, что ты  когда-нибудь  видел  живого
работника. И  разве  живой  работник  воровал  бы  электричество,  которое
оплачивают хозяева? Или лазил бы в грозу по крышам?
   Клемпнер. По крышам? В грозу? Я об этом не слышал. Но зачем?
   Госпожа Гордон. Вы не слышали? Правда? Это  так  называемые  грозатики.
Как лунатиков тянет к Луне, так этих притягивают грозы и молнии.
   Клемпнер. И с этим  ничего  нельзя  поделать?  Во  всяком  случае,  мой
Граумер - не грозатик. Будь это  иначе  -  я  бы  заметил.  Но  вообще-то,
наверное, это не может повредить им?
   Госпожа Доннел. Как бы не так, господин Клемпнер! Такой как  налакается
этих самых молний, притянет столько их в себя, что все у  него  перегорает
там в голове, то есть в их  электрическом  мозгу,  -  вот  вам  и  готовый
помешанный.
   Госпожа Гордон. У моей знакомой, жены режиссера Спинглера, именно такой
и был.
   Господин Гордон. Дорогая моя, ты не можешь этого утверждать. Тот  робот
был просто старый и весь расстроенный. Они приобрели его после  того,  как
он уже у четырех хозяев служил.
   Госпожа Гордон. Пусть так. Может, он и не был грозатиком,  но  в  любом
случае не ведал, что творил.  Он  несколько  раз  накормил  кота  золотыми
рыбками. А суп засыпал шариками...
   Клемпнер. Какими шариками?
   Госпожа Гордон. Стальными. От металлических кроватей. Все  оттого,  что
он буквально разваливался на глазах. Сколько раз я говорила этой знакомой,
чтобы она отдала его на капитальный ремонт, а она все - нет да нет! Ее муж
был к нему так привязан... Супруги  поехали  отдыхать  на  море,  а  когда
вернулись, собственной квартиры не узнали. Он натер мастикой  все  окна  и
стены, а грязное белье разварил, разложил по  банкам  и  сказал,  что  это
запасы на зиму! А счета за электричество! Она остолбенела,  когда  увидела
эти суммы.
   Госпожа Доннел. Это еще ничего. Знаете, господа,  что  выделывал  робот
моей соседки? Он взял старый костюм ее мужа, понашивал на него заплаток  и
ходил побираться!
   Клемпнер. А деньги ему зачем понадобились?
   Госпожа Доннел. Это неловко и произносить. В доме напротив,  у  доктора
Смитсона,  поселилась  новая  женщина-робот.  Такая  небольшая,   голубая,
оксидированная... Так соседский робот все своя сбережения на нее истратил.
Они даже письма друг другу писали! Мне жена доктора показывала его письма.
Он называл ее "дорогая шпулечка", "проволочка моя возлюбленная" - и одному
Богу известно, как еще!
   Господин Гордон. Дорогие дамы, а что  вы,  собственно,  видите  в  этом
предосудительного?  Такой   робот,   такой   электрический   мозг   весьма
чувствителен. Ему хочется тепла, ласки, но ничего подобного нет -  с  утра
до ночи он только и слышит то "Подмети!", то "Вынеси!", то "Не  впускай!",
то "Выброси!".
   Госпожа Доннел.  Я  вижу,  что  в  вашем  лице  они  обрели  блестящего
защитника...
   Госпожа Гордон. Я должна вам сказать, госпожа Доннел,  что  мой  муж  -
член местного отделения "Лиги Борьбы за Электрическое Равноправие"...
   Госпожа Доннел. Ах, так...
   Господин Гордон. Потому что это достойные, порядочные существа. Ну и  в
конце концов мы сами вызвали их к жизни, то есть я хочу сказать,  дали  им
возможность существовать. Если у них имеются какие-то недостатки, так  это
наша  вина.  Наших  инженеров.  Роботов  следует  лучше  конструировать  и
совершенствовать. В общем, создавать, а не обвинять.
   Госпожа Доннел. Простите, ведь никто не делает им ничего дурного. Но  с
тех пор, как у них появился собственный союз,  робота,  натворившего  бед,
нельзя даже в погребе запереть, потому что сразу  поднимается  крик,  что,
мол, это издевательство, жестокость. Джон, как называется этот их союз?
   Господин  Доннел.   "Союз   Бесчеловечного   Обожания".   Нет-нет,   я,
разумеется, шучу. Он  называется  просто  "Союзом  Домашних  Электрических
Работников".
   Госпожа Доннел. Ну, вот, пожалуйста. А вообще-то мой  муж  мог  бы  вам
кое-что рассказать... И это совсем не безобидные выдумки!  Знаете  ли  вы,
господа, что бывают  случаи,  когда  электрические  мозги  объединяются  в
банды, связанные с преступным миром?
   Клемпнер. Да, но так  когда-то  давно  бывало.  Теперь,  наверное,  уже
ничего  подобного  не  случается.  Это  просто  невозможно.  Не  так   ли,
инспектор?
   Инспектор Доннел. Не знаю, имею ли я право рассказывать об этом, потому
что следствие еще не закончено... Но мне известна одна история...
   Клемпнер.  Но,  господин   инспектор,   вы   имеете   дело   с   людьми
деликатными...
   Господин Гордон. Что касается меня - я обязуюсь хранить молчание.
   Инспектор Доннел. Что поделаешь? Рискну... Но не буду называть  никаких
имен. В общем, некоторое время тому назад мы вышли на след  одного  весьма
опасного  робота.  Он  был  создан  как  экспериментальная  модель  и   не
предназначался   для   продажи.   Вы,   господин   Гордон,   говорили    о
совершенствовании.  Так  вот,  инженеры  фордовского  завода,  стремясь  к
идеалу, вознамерились создать совершенного робота. Такого,  чтобы  он  был
всесторонне развитым, умным, просто гениальным. И это им  весьма  удалось.
Как только они его смонтировали, ночью,  когда  в  лаборатории  никого  не
было, он совладал со всеми запорами, сбежал с завода и теперь  разгуливает
себе по стране!
   Госпожа Гордон. Ой, вы меня просто в ужас повергли, господин инспектор!
А что он, собственно, делает?
   Клемпнер. Он что, ненормальный?
   Инспектор Доннел. В известном смысле, да. Им овладела навязчивая  идея:
он хочет создать человека!
   Госпожа Гордон. Что вы говорите?!
   Клемпнер. Это интересно...
   Инспектор Доннел.  Он  придумал  целую  теорию.  Люди,  мол,  стремятся
создать совершенного робота, а он, робот, создаст совершенного человека.
   Госпожа Гордон. Подумать только!
   Господин Гордон. И вы  считаете  его  помешанным?  Это  вполне  здравая
мысль.
   Инспектор Доннел. Вы так полагаете? Мы долго  его  выслеживали,  потому
что он очень искусно  заметал  за  собой  все  следы.  Но  неожиданно  нам
позвонил его хозяин.  Это  весьма  известный  человек,  у  которого  робот
служил.
   Граумер.  Господин  хозяин!  Господин  человек  Хиггинс  просит  вас  к
телефону.
   Клемпнер. Простите... (Выходит.)
   Инспектор Доннел. Так вот, этот робот устроил  в  доме  своего  хозяина
тайную мастерскую и уже был близок к цели, когда его застигли врасплох.  В
интересах следствия я опускаю подробности. Но чтобы вы имели представление
о сообразительности этого робота, я расскажу вам только, как он сбежал. Он
позвонил в бюро  перевозок,  заказал  там  большой  ящик,  и  распорядился
направить его по адресу  своего  хозяина,  и  затем  отбыл  в  неизвестном
направлении!
   Господин Гордон. Сам себя отправил? Зачем?
   Инспектор Доннел. Об этом мы можем только догадываться.  Я  подозреваю,
что ящик прибудет по адресу, который он сам себе предварительно наметил.
   Госпожа Гордон. И этот адресат примет его?.. Как же так?
   Инспектор Доннел. Да вот так. Отправитель фиктивный. В один  прекрасный
момент по некоему адресу приходит заказная посылка  -  робот.  Получатель,
который его не заказывал, звонит в бюро по найму и говорит, что  не  будет
это оплачивать, а в бюро отвечают, что они знать ничего  не  знают.  Тогда
этот человек, видя, что робот ему достался даром, как презент, сидит  себе
да помалкивает. Ведь робот хороших денег стоит!
   Господин Гордон. Почему бы об этом не сообщить в печати?
   Инспектор Доннел. Потому что это ничего не даст. Робот хитер -  он  тут
же придумает новый способ бегства, Мы  предпочитаем  действовать  скрытно.
Еще немного, и он окажется под замком.

   Возвращается Клемпнер.

   Инспектор Доннел. Можете быть уверены, господа,  что  мы  его  в  конце
концов поймаем. Как и того, другого, что отличился тяжкими  преступлениями
на юге страны. А ведь то был не обыкновенный робот, он  представлял  собой
особый  электронный  мозг  для  прогнозирования  погоды.  Одним  словом  -
метеорологический  автомат.  Он  оказался  поистине  электрическим  гением
финансовых  операций!  Под  вымышленным  именем  открыл  счет   в   банке,
просчитывал  вероятность  выигрышей  на  бегах,   играл   и,   разумеется,
выигрывал, а деньги помещал на банковский счет. Но это еще не все!
   Господин Гордон. Что же он еще сделал?
   Инспектор Доннел. За прежнее его нельзя было осудить.  В  конце  концов
каждый может играть на бегах. Но он заделался  таким  сибаритом,  что  ему
расхотелось предсказывать погоду. Для этого он нанимал людей, платил им, а
сам целиком предался азартным играм.
   Госпожа Гордон. Это действительно невероятно интересно, и мы бы слушали
вас всю ночь. Но уже поздно... Ричард!..
   Господин Гордон. Да, дорогая...
   Клемпнер. О, не уходите, господа! Сейчас только двенадцать...
   Госпожа Гордон. Нет-нет, мы не можем... Дети остались одни с роботом.
   Госпожа Доннел. До свидания!.. Было очень мило...
   Господин Гордон. Так, значит, вы мне приносите рукопись послезавтра?
   Клемпнер. Как и обещал.
   Господин Гордон. Думайте уже и о следующей книге, господин Клемпнер!
   Клемпнер. Да я и вправду ни о чем другом не думаю! Доброй вам ночи!



4

   Раннее утро. Клемпнер спит. Граумер входит на цыпочках. Открывает шкаф,
достает  сорочку,  нижнее  белье,  костюм   и   выходит.   Спустя   минуту
возвращается, вытаскивает из шкафа обувь и с шумом роняет один ботинок.

   Клемпнер.  Что  за  грохот?   Граумер,   угомонись!   У   меня   голова
раскалывается. Принеси кофе!
   Граумер. Я же вас вчера предупреждал...
   Клемпнер (садясь на постели). Хватит с меня этих проповедей! Сию минуту
принеси мне кофе и минеральную воду! И оставь ты эти ботинки!

   Граумер ставит ботинки у шкафа и выходит. Клемпнер, накинув халат, идет
в ванную. Он возвращается с головой, обвязанной мокрым полотенцем,  входит
в  кабинет.  Граумер  приносит  кофе.  Клемпнер  пьет  стоя,  подходит   к
письменному столу и ворошит утреннюю почту.

   Клемпнер. Что это?
   Граумер. Утренняя почта, осмелюсь заметить.
   Клемпнер. Хороша  почта!  Одни  счета!..  Семь  килограммов  очищенного
угля... фосфор... сера... Что все это значит? Граумер!
   Граумер. Слушаю вас!
   Клемпнер. И десять литров физиологического  раствора...  (Берет  другой
счет.) А это что еще?! Натуральный скелет, полированный,  рост  один  метр
семьдесят  четыре  сантиметра,  восемьдесят  шесть  долларов...   Скелет?!
Граумер?!
   Граумер. Я слушаю!
   Клемпнер. Что все это значит? Что это за счета? Почему ты молчишь?
   Граумер. Да так, пустяки. Это мое маленькое хобби. В свободное время  я
занимаюсь экспериментированием. Невинная забава. Это у меня осталось с тех
пор, когда мы с покойным  профессором  сделали  открытие,  за  которое  он
получил Нобелевскую премию...
   Клемпнер. Хобби?  Экспериментирование?  Без  моего  на  то  разрешения?
Граумер, что ты, собственно, себе думаешь? И я еще должен  оплачивать  эту
твою фанаберию?!
   Граумер. У каждого ведь, господин хозяин,  могут  быть  свои  маленькие
развлечения...
   Клемпнер. Хватит! И чтобы это больше не повторялось!
   Граумер. В этом вы можете быть уверены.

   Клемпнер выходит. Из ванной доносится шум воды. Граумер быстро входит в
спальню,  выносит  оттуда  носки,  ботинки  и  галстук.  Едва  он  уходит,
возвращается Клемпнер. Через минуту из открытых  дверей  спальни  слышится
его голос.

   Клемпнер. Граумер! Граумер!
   Граумер (входя). Слушаю вас.
   Клемпнер. Где моя сорочка в голубую полоску?
   Граумер. В прачечной.
   Клемпнер. В прачечной? Да ведь я ее вообще не носил, она еще вчера  тут
лежала! И коричневого галстука нет.
   Граумер. Наденьте серый в зеленую крапинку.
   Клемпнер. Перестань диктовать, что мне носить! Так что с этой сорочкой?
   Граумер. На ней было пятнышко.
   Клемпнер. Пятнышко? Интересно. Я не заметил  никакого  пятна.  (Идет  в
кабинет в брюках и рубахе, завязывая на ходу галстук.)  Который  час?  Уже
одиннадцать! Хорошенькое дело, ведь  в  двенадцать  я  должен  представить
Гордону план нового романа! Граумер!
   Граумер. Я слушаю!
   Клемпнер. Мне надо быстренько набросать этот конспект. Мы начали  вчера
о нем говорить. Что там было?
   Граумер. Вы сказали, что один человек  убивает  старую  богатую  тетку,
после которой он должен унаследовать...
   Клемпнер. Правда!  Вспомнил!  Свидетелем  убийства  оказался  робот.  И
убийца должен убрать этого робота, который для него опасен.  А  как  лучше
всего убить робота? Ты должен в этом разбираться.
   Граумер. Это довольно трудно. Я советовал  бы  иначе  построить  сюжет.
Один робот прислуживает недоброму человеку, старается изо всех сил, но все
напрасно. Человек все время придирается к нему. Доведенный  до  крайности,
робот вливает в кофе, который подает хозяину на  завтрак,  яд  -  двадцать
капель аконита. Нехороший человек умирает.  Тоща  робот  решает  совершить
доброе дело, чтобы уравновесить недоброе...
   Клемпнер. Можешь не стараться дальше. Это  абсолютный  бред.  В  каждом
сюжете должна быть  хотя  бы  видимость  правдоподобия.  Кроме  того,  мой
дорогой, ты начинаешь повторяться.  Аконит  уже  однажды  у  меня  был,  в
последней книге. По твоему же совету.
   Граумер. А чему это мешает? Аконит очень хороший яд, уверяю вас.
   Клемпнер. Ну уж нет. Спасибо тебе за такую помощь. Можешь идти.

   Граумер уходит.

   Клемпнер (садится за машинку, говорит про  себя  и  печатает).  Богатую
тетку... привязав за  веревку...  так...  робот,  видевший  это...  и  три
кровавых пятна...

   За его спиной неслышно пробирается  Граумер,  вынося  на  этот  раз  из
спальни одеколон,  щетки,  расческу  и  другие  туалетные  принадлежности.
Клемпнер поднимается, вырывает лист из машинки и, скомкав, бросает  его  в
корзину.

   Клемпнер. Идиотизм! Лучше вообще ничего не нести! Граумер!
   Граумер (входит). Я слушаю!
   Клемпнер. Подай мне плащ! Я иду к Гордону. Вернусь к обеду около двух.
   Граумер. Слушаю, господин хозяин...

   Клемпнер уходит. Граумер уходит, оставляя двери открытыми. Через минуту
слышится его голос.

   Граумер. Так, так, пожалуйста... левую ножку... правую ножку...  теперь
опять левую...  У  вас  очень  хорошо  получается,  смею  вас  заверить...
Пожалуйста,  не  бойтесь,  я  держу  вас...  По  лестнице  всегда   трудно
подниматься, особенно впервые... Раз... два... прекрасно! Пожалуйста!

   Появляется Странный тип в одежде Клемпнера - в его  сорочке,  галстуке,
костюме и ботинках. Деликатно поддерживая Типа, Граумер  усаживает  его  в
кресло Клемпнера, подкладывает ему одну подушку под голову, другую  -  под
ноги. Тип выглядит слегка растрепанных и оцепенелым.  Позволяет  делать  с
собой все что угодно. Граумер причесывает его.

   Граумер. Если позволите, мне осталось кое-что еще подправить... Как  вы
себя чувствуете?
   Тип. Хорошо. Вполне... хорошо. Ты... кто такой?
   Граумер. Я Граумер, ваш робот. А вот это и есть ваша квартира. Хорошая,
правда?
   Тип. Хорошая...
   Граумер. Я был уверен, что она вам понравится! Вы заметили,  что  можно
пройти под лестницей, совсем при этом не наклоняясь?
   Тип. Заметил...
   Граумер. Ну конечно! Будь вы повыше ростом, по  рассеянности  могли  бы
набить себе шишку. Поэтому вы именно такого роста. Осмелюсь заметить,  что
я все предусмотрел. Говорю это не для хвастовства. Мы, роботы,  достаточно
скромны. Я просто констатирую факт.  Там  вот,  за  этой  дверью,  -  ваша
спальня и еще одна комната, ванная и погреб. Но погреб вы уже знаете...
   Тип. Это там, внизу... где разные инструменты и трубочки?
   Граумер. Да-да, мой господин. Но вы старайтесь об этом не думать. Может
быть, вы хотите что-нибудь съесть?
   Тип. Нет.
   Граумер. Совсем натощак - это  нехорошо.  Я  сейчас  приготовлю  легкий
коктейль...

   Наливает и подает Типу стаканчик. Тот не спеша отхлебывает.

   Тип. Грау-мер... Грау-мер...
   Граумер. Да-да, это мое имя, я слушаю вас. Не хотите ли вы  чего-нибудь
поесть?
   Тип. Пожалуй, нет. Ничего не приходит мне... в голову. Грау-мер.  Очень
хорошо звучит. Граумер... Ты очень мил и мне нравишься.
   Граумер. Я надеюсь, что нам с вами будет хорошо. Я  приложу  для  этого
много стараний.
   Тип. Знаешь что, Граумер? Я бы встал.

   Граумер помогает ему встать, ведет в  направлении  столовой,  открывает
туда двери.

   Граумер. Здесь - столовая. Там - спальня. Шкаф с одеждой... У вас будет
масса костюмов...
   Тип. А что это?
   Граумер. Пишущая машинка. Ох!

   Слышится шум подъезжающей машины.

   Граумер. Ах ты, шуруп! Сказал ведь, что вернется только к обеду!  Прошу
вас, господин, сюда, скорее... Пожалуйста, сидите  тут  и  не  двигайтесь,
пока я не позову! Скорее!

   Вводит Типа в столовую, закрывает дверь и возвращается в  кабинет,  как
раз когда  входит  Клемпнер  в  плаще  и  шляпе.  Граумер  раздевает  его,
усаживает в кресло, подкладывает ему под ноги подушку.

   Клемпнер. Ну и  денек!  Голова  у  меня  по-прежнему  раскалывается,  а
Гордона не было. Должно быть, куда-нибудь неожиданно  выехал...  В  висках
ужасно ломит...

   Граумер наливает в стакан виски,  после  чего  из  огромной  бутылки  с
надписью "Аконит" капает, тихонько считая, двадцать капель.

   Клемпнер. Что ты там делаешь?
   Граумер. Готовлю вам освежающий напиток.
   Клемпнер. Никто не звонил?
   Граумер (продолжая капать). Нет, не звонили.
   Клемпнер. И никто не приходил?
   Граумер. Никто не приходил, пожалуйста. (Подает стакан.)
   Клемпнер. Мне пить не хочется. Я лучше поел бы чего-нибудь.
   Граумер. Я вам советую сначала выпить.
   Клемпнер. Ты так думаешь? Но у меня голова раскалывается...
   Граумер. Я вас прошу выпить. И сразу пройдет, вот увидите.
   Клемпнер. Ну, если ты так уверен...

   Подносит стакан к губам. Звонит телефон. Клемпнер отставляет  стакан  и
берет трубку.

   Клемпнер. Алло! Клемпнер.
   Голос Инспектора в трубке. Это Доннел. Добрый день. Откровенно  говоря,
я не надеялся застать вас дома. Вы вроде собирались быть у Гордона.
   Клемпнер. Я был у него, но не застал. А в чем дело?
   Голос Инспектора. Ничего особенного. Служебные проблемы. Не могли бы вы
мне сказать, какой номер у вашего робота?
   Клемпнер. Номер? У моего робота? Что еще за номер?
   Голос Инспектора. Серийный номер изделия. Он имеется у каждого  робота,
отштампован на затылке.
   Клемпнер. Сейчас посмотрю. А зачем вам это?
   Голос Инспектора. Сугубо доверительно, Клемпнер:  мы  проверяем  номера
всех роботов. Имеются данные, что ОН находится в городе.
   Клемпнер. О ком вы говорите?
   Голос Инспектора. О том роботе, о котором я тогда рассказывал у вас, не
помните?
   Клемпнер. Нет. Какой номер у того робота?
   Голос Инспектора. Мы установили это только сегодня. 4711.
   Клемпнер. Вы его разыскиваете? Он причинил какое-то зло?
   Голос Инспектора. Еще нет. Но может это сделать.
   Клемпнер. Подождите, пожалуйста, у телефона!.. Граумер, подойди сюда!

   Граумер подходит.

   Клемпнер (смотрит на его затылок и едва слышно произносит). Это ты?..
   Граумер. Я, господин хозяин.
   Клемпнер (колеблется; смотрит то на Граумера, то на лежащую  телефонную
трубку. Наконец он поднимает ее). Алло! Инспектор, у  моего  робота  номер
5740.
   Голос Инспектора. Все в порядке. Простите за беспокойство. Я знал,  что
это невозможно, но вы  же  понимаете,  как  это  бывает.  Если  мы  что-то
проверяем, то проверяем уже все как следует.
   Клемпнер. Да о чем говорить. До свидания, инспектор.

   Кладет трубку и берет стакан. Граумер берет стакан из рук  Клемпнера  и
выплескивает содержимое за окно.

   Клемпнер. Что ты делаешь?
   Граумер. Прошу прощения, там был волосок.

   Пауза.

   Граумер. Господин хозяин! Должен вам признаться, что я такого от вас не
ожидал. Я не считал вас хорошим человеком.
   Клемпнер. Не будем больше об этом. Я даже не хочу  спрашивать,  что  ты
там натворил. Но взамен помни:  тебе  следует  меньше  говорить  и  больше
делать!
   Граумер. Я буду очень стараться. Но я должен вам что-то объяснить...
   Клемпнер. Ну, говори, только покороче!
   Граумер. Я, господин, простой робот, не более того, но всегда стремился
к совершенству. Мне показалось, простите, что вы не совершенный человек, и
поэтому  я  создал  себе  другого  хозяина.  Такого,  о  котором   мечтал.
Идеального...
   Клемпнер. Граумер, прекрати! Твои  мечтания  меня  не  интересуют.  Это
лишено смысла. У меня появился аппетит. Что у нас на обед?
   Граумер. Но  теперь,  прошу  прощения,  это  не  только  мечтания.  Тот
господин, тот совершенный,  уже  существует.  Как  раз  когда  вы  ушли  к
Гордону, я заканчивал его, и теперь нет иного выхода:  у  меня  будет  два
хозяина. Это необычная ситуация, но в конце концов дом достаточно большой,
места в нем много, поэтому я думаю...
   Клемпнер. А ты не думай. Я тебе  советую  перестать  думать,  а  вместо
этого подай мне обед. Ты, наверное, хорошо принял в  себя  через  розетку.
Напрасно думаешь, что я не знаю об этом. Вот у тебя и двоится в глазах.
   Граумер. Но я заверяю вас...
   Клемпнер. Хватит! И ни слова больше! Я хочу есть. Ты  ведь  только  что
обещал стараться...
   Граумер. Да, вы правы, простите.
   Клемпнер. Вот и накрывай на стол.
   Граумер. Уже накрыто...
   Клемпнер. Это другое дело.

   Входит в столовую. За столом, на котором находится всего  один  прибор,
сидит Тип.

   Клемпнер. А... простите! Я не  знал,  Граумер  мне  ничего  не  сказал.
Граумер! Подай второй прибор!

   Граумер приносит второй прибор. В это время Клемпнер подает руку  Типу,
который бормочет что-то, приподнимаясь с кресла.

   Тип. Как поживаете?

   Садятся. Граумер наливает им суп. Клемпнер и  Тип  начинают  есть.  Они
поглядывают один на другого - оба с некоторым удивлением.  Каждый  из  них
принимает другого за гостя.

   Клемпнер. Сегодня прекрасный день, не правда ли?
   Тип. День? Да, конечно.

   Продолжают есть.

   Тип. А вы любите машины? Я - так очень. Я когда  иду  мимо  чего-нибудь
железного, меня так и тянет это погладить. Такое вот у меня желание.
   Клемпнер. Да?
   Тип. Да. Мне просто доставляет удовольствие мысль о  том,  что  в  мире
существует столько разных машин: чулочные, трикотажные,  вычислительные...
В определенном смысле, роботы - тоже машины, но это совсем другое.  Они  -
цвет машин, если можно так выразиться.
   Клемпнер. Цвет машин? А вы знаете,  мне  это  никогда  не  приходило  в
голову.
   Тип. А ведь это совсем просто, верно?
   Клемпнер. Надеюсь, вам нравится суп?
   Тип. Суп неплохой, правда? Я думаю, что это сварил мой робот.
   Клемпнер. Ваш робот?
   Тип. Тот, что нас обслуживает. Его зовут Граумер. Но ведь вы,  кажется,
уже перед этим обращались к нему по имени. Вы его знаете?
   Клемпнер. Знаю. Потому что это мой робот...
   Тип. И ваш тоже?

   Некоторое замешательство. Граумер входит, подает второе блюдо.

   Граумер. Позвольте положить вам еще свеколки?
   Клемпнер. Спасибо, нет.
   Граумер. А вам? Позвольте, я еще добавлю...
   Тип. Не могу тебе в этом отказать, Граумер...
   Граумер. Благодарю вас...
   Клемпнер. Минуту назад вы сказали нечто такое, что меня поразило.
   Тип. Что именно?
   Клемпнер. Что Граумер - ваш робот. Он что, когда-то работал у вас?
   Тип. Когда-то?.. По правде говоря, я  не  совсем  понимаю,  что  значит
"когда-то". Это - "тот" когда-то или "та" когда-то. Скорее, наверное,  "та
когдатица". Ага, вы говорили о Граумере... Мне он  достался,  как  бы  это
сказать, с полным набором всевозможного инвентаря...
   Клемпнер. Простите, с чем?
   Тип (с ножом и вилкой  в  руках  широким  жестом  как  бы  обводит  все
вокруг). Ну, со всем этим...
   Клемпнер (вглядывается в него, и глаза его вдруг расширяются). Господи!
Да ведь на вас моя одежда! И сорочка моя, и галстук... (Поднимает скатерть
и заглядывает под стол.) Мои ботинки!!!
   Тип. Я не понимаю.
   Клемпнер. Но это же неслыханно! Это наглость!! Прошу вас немедленно это
снять!!
   Тип. Что я должен снять?
   Клемпнер. Все! Это все мое!
   Тип. Ваше требование, как бы это помягче выразиться,  странно.  Что  ж,
мне совсем раздеться? Я ведь не могу остаться голым.
   Клемпнер. Да мне какое дело?! Извольте надеть то, в чем вы пришли!
   Тип. Именно в этой одежде я и пришел.
   Клемпнер. Что вы мне голову морочите?! Вы - бесстыжий нахал, ясно  вам?
Которого я поймал с поличным!
   Тип. Пожалуйста, не кричите!  Хоть  вы  и  гость,  но  все  имеет  свои
границы.
   Клемпнер. Что?.. Это я - гость?.. И чей же, позвольте узнать?
   Тип. Мой.
   Клемпнер (подходя к Граумеру). Сейчас  же  говори,  кто  это  такой?  И
откуда он здесь взялся?
   Граумер. Но ведь я уже говорил вам.
   Клемпнер. Что ты?.. Это невозможно!.. Так это ты его...
   Граумер. Да, господин хозяин.
   Клемпнер. Тот вот фосфор... та сера... уголь... это все для этого?
   Граумер. Да, господин хозяин.
   Тип. О чем идет речь? Я надеюсь, что этот  господин  уже  отказался  от
своих неразумных требований? Что касается меня,  я  готов  забыть  о  них.
Граумер,  подай  компот  и  десерт.  А  кофе  пойдем  пить  в  кабинет.  Я
припоминаю, что здесь есть кабинет. С пишущей машинкой.
   Клемпнер. Совершенно верно. С той только разницей, что это моя машинка,
мой кабинет и мой дом.
   Тип. Как это?
   Клемпнер. Так это. Если не верите, спросите,  пожалуйста,  у  Граумера.
Это он все натворил.
   Тип. Что натворил?
   Клемпнер. Вас!!
   Тип. Я не понимаю.  Похоже,  вы  пытаетесь  меня  запугать.  Откровенно
говоря, вы ведете себя странно.
   Клемпнер. Как я себя веду? Боже праведный!.. Что это  у  вас  висит  из
рукава?
   Тип. Где? А, и в самом деле...

   Из  рукава  рубашки  он  вытягивает  полоску  бумаги,  прилепившуюся  к
запястью. Другие такие же бумажные  полоски  Граумер  начинает  вытягивать
из-за воротничка рубахи. Бумага напоминает ту, которой обычно  выкладывают
формы для выпечки. И как та прилипает к тесту - эта прилипла к поверхности
Типа.

   Граумер (отдирая бумажки). О, простите!  Тысяча  извинений...  Это  моя
оплошность - надо было подложить под вас бумагу, чтобы вы не сплющились, а
у меня ничего другого не было.
   Клемпнер (стоя). Теперь-то вы понимаете?
   Тип. Нет.
   Клемпнер. Это он вас сотворил.
   Тип. Граумер? Меня?
   Граумер. Да, именно так. Мне весьма досадно, что так все вышло.

   Тип глядит то на Граумера, то на Клемпнера.

   Клемпнер. Это действительно чрезвычайно неприятная история, но я  ни  в
коей мере не  собираюсь  нести  ответственность  за  сумасбродные  выходки
какого-то сумасшедшего робота. Прошу вас  покинуть  этот  дом.  Но  прежде
будьте любезны снять все мои вещи.
   Тип. Вы хотите выставить меня голым?
   Клемпнер. Я сейчас поищу какие-нибудь старые брюки.
   Тип  (подходит  к  окну,   выглядывает,   поворачивается   и   спокойно
произносит). Нет!
   Клемпнер. Как это - нет?! Что это значит -  нет?!  Да  я  оказываю  вам
любезность, выпроваживая подобным образом...
   Тип. Я никуда отсюда не пойду.
   Клемпнер. Я вызову полицию!!
   Тип. Пожалуйста. Граумер - чей робот?
   Клемпнер. Мой. Ну и что из этого?
   Тип. А то, что вы отвечаете за своего  робота.  Если  он  действительно
меня сделал, вы должны меня содержать. В противном случае...
   Клемпнер. Что-что?
   Тип. Я вызову полицию.
   Клемпнер. Ах ты, мерзавец!

   В глубине комнаты Граумер наливает им в стаканчики виски.

   Тип. Вашими оскорблениями вы ничего не добьетесь.
   Клемпнер (тяжело дыша). Ну хорошо! Забирай своего железного  болвана  и
проваливай отсюда! Чтобы мои глаза вас обоих больше не видели!
   Тип. Я должен забрать Граумера?
   Клемпнер. Да. И немедленно! Потому что я могу и раздумать.
   Тип. И не подумаю. А Граумера можете оставить себе.
   Клемпнер. Так ты же, мерзавец, говорил, что любишь роботов!

   Граумер сразу же после слов Типа: "Граумера можете оставить себе" в оба
стаканчика с виски начинает вливать яд из флакона с надписью "Аконит".

   Тип. Да, люблю, но  не  до  такой  же  степени,  чтобы  делать  кому-то
подарки.
   Клемпнер. Какие еще подарки, ты, шантажист, да ведь это все мое!
   Тип. Я не могу отказаться от дома.
   Клемпнер. Бандит!
   Тип. Ну, скажем, от половины дома...
   Клемпнер. Да я скорее сгною тебя в тюрьме!
   Тип. Или я тебя!

   В разгар скандала Граумер подает им обоим по стаканчику виски  с  ядом.
Они продолжают ссориться, держа эти стаканчики и не представляя себе,  что
у них в руках. Сам Граумер быстро молча  уходит.  В  кабинете  он  снимает
телефонную трубку.
   Из  столовой  доносятся  голоса:  "Забирай  свою  железную  уродину   и
проваливай!" - "Сам проваливай!" - "Хочешь получить по морде?" -  "Смотри,
как бы тебе самому не заехали!"
   Граумер закрывает дверь, набирает номер.

   Граумер. Алло! Фирма перевозок  Хэмфри?  Я  хотел  бы  сделать  срочный
заказ. Очень срочный! Прошу вас немедленно прислать большой ящик на  улицу
Роз, дом сорок шесть...



    Станислав Лем.
    "Ты"

   -----------------------------------------------------------------------
   Stanislaw Lem. "Toi" (1971). Пер. с польск. - В.Кулагина-Ярцева.
   "Собрание сочинений", т.10. М., "Текст", 1995.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 11 April 2001
   -----------------------------------------------------------------------

   Raymond Seurat "ТOI" (Ed Denoel)


   Роман  отступает  назад,  к  автору,  то  есть   описание   вымышленной
действительности заменяет описанием возникновения вымысла. Это, во  всяком
случае,  происходит  в  авангардной  европейской  прозе.  Вымысел  приелся
писателям, они перестали считать его обязательным, он надоел  им,  они  не
верят в свое всемогущество; они уже не верят, что после их слов "да  будет
свет" читателя ослепит сияние. Однако то, что они именно так говорят,  что
они  могут  так  говорить,  не  вымысел.  Роман,  описывающий  собственное
появление, оказался лишь первым шагом в этой ретираде; ныне уже  не  пишут
произведений, показывающих свое  возникновение,  -  регламент  конкретного
созидания уже весьма тесноват! Пишут о том, что могло бы быть  написано...
из возникающих в  голове  замыслов  выхватываются  отдельные  наброски,  и
странствование среди этих фрагментов, которые никогда не станут текстами в
обычном понимании, выглядит сегодня как самозащита. Надо  полагать,  здесь
не последний рубеж, хотя у  писателей  возникает  впечатление,  будто  эти
отступления имеют предел, будто поэтапно они ведут  туда,  где  бодрствует
сокровенный, таинственный "абсолютный эмбрион"  любого  творчества  -  тот
зародыш, из которого могли бы появиться на свет мириады  произведений.  Но
представление о  таком  эмбрионе  -  иллюзия.  "Первоисточники"  настолько
недоступны, что на деле их не существует:  возвращаться  к  ним  -  значит
впасть в  грех  regressus  ad  infinitum  [здесь  -  дурной  бесконечности
(лат.)]; можно еще написать книгу о том, как пытались писать книгу о  том,
что хотелось написать, и т.д.
   "Ты" Раймона Сера - это  попытка  выйти  из  тупика  иным  образом,  не
прибегая к очередному отходному маневру, - броском вперед;  прежде  авторы
всегда обращались к читателю, однако не затем, чтобы говорить о нем.  Сера
же поставил перед собой именно такую  задачу.  Роман  о  читателе?  Да,  о
читателе, но  уже  не  роман,  поскольку  обращение  к  читателю  означает
какой-то рассказ, разговор о чем-то - и если не о чем-то (антироман!), то,
во всяком случае, непременно для него. Значит, тем самым, услужение.  Сера
счел, что хватит этих извечных служений: он решил взбунтоваться.
   Честолюбивая идея,  ничего  не  скажешь.  Произведение  -  бунт  против
отношений "певец - слушатель", "рассказчик - читатель"? Восстание?  Вызов?
Но во имя чего? На первый взгляд  это  кажется  бессмыслицей:  не  хочешь,
писатель, служить, рассказывая, - значит, замолчи и тогда перестанешь быть
писателем; выхода из дилеммы нет - в таком случае, что за квадратуру круга
создал Раймон Сера?
   Мне кажется, оформление своего замысла Сера усмотрел у де Сада. Де  Сад
сначала создавал замкнутый мир -  замков,  дворцов,  монастырей,  -  чтобы
заключенную в нем толпу поделить на палачей  и  жертв;  мучители,  получая
наслаждение от мук истязуемых, уничтожали их, в скором времени  оставались
среди  своих  и,  чтобы   не   останавливаться,   должны   были   начинать
самоистребление, которое в эпилоге приводило  к  герметичному  одиночеству
самого жизнеспособного  из  палачей  -  пожравшего,  поглотившего  всех  и
обнаруживающего в этот момент, что он не только porte  parole  [выразитель
мыслей (фр.)] автора, но  и  сам  автор,  заключенный  в  Бастилию  маркиз
Альфонс Донат де Сад. Остается лишь он,  поскольку  лишь  он  не  является
плодом вымысла. Сера несколько по-иному увидел  эту  связь:  кроме  автора
наверняка есть, всегда должен быть некто  не  выдуманный  по  отношению  к
произведению: читатель. И он сделал именно этого читателя своим героем. Но
говорит все же не сам читатель: такое повествование было бы мистификацией,
о читателе говорит писатель - отказываясь от служения.
   Здесь речь идет о  литературе  как  о  духовной  проституции  -  потому
именно, что, создавая ее, надо услужать.  Нужно  добиваться  расположения,
заискивать, показывать, на что ты  способен,  демонстрировать  мускулатуру
стиля, исповедоваться, предполагая в  читателе  наперсника,  отдавать  ему
самое лучшее, пытаться заинтересовать его, удержать его внимание  -  одним
словом, заигрывать, добиваться  подачек,  обивать  пороги,  продаваться  -
какая  мерзость!  Когда  издатель  играет  роль  сутенера,   литератор   -
проститутки, а  читатель  -  клиента  публичного  дома,  вы,  осознав  это
положение вещей, чувствуете  нравственную  дурноту.  Не  решаясь,  однако,
прямо отказаться от услужения, писатели начинают уклоняться от  него:  они
услужают,  но  претенциозно;  вместо  того,  чтобы  кривляться  на  потеху
публики, - наводят тоску; вместо того, чтобы показывать прекрасные вещи, -
назло  читателю  начинают  подсовывать   ему   мерзости,   как   если   бы
взбунтовавшийся повар нарочно портил еду,  приготовленную  для  хозяйского
стола, - не нравится, так не ешьте! Как если бы уличная женщина, устав  от
своего ремесла, но не в силах порвать с ним, перестала бы  заговаривать  с
клиентами, краситься, наряжаться, заискивающе улыбаться, -  однако  что  с
того, если она и дальше торчит на углу, готовая пойти с клиентом, хотя  бы
и  надутая,  мрачная,  злая;  это  не  настоящий   бунт,   а   поддельный,
половинчатый, это ложь и самообман - кто знает, не хуже ли он  нормальной,
солидной проституции, поскольку она, во  всяком  случае,  не  заботится  о
своем облике,  не  изображает  благородства,  неприступности,  безупречной
добродетели!
   И что же? Отказаться от службы возможному клиенту, открывающему  книгу,
как двери борделя, и нахально лезущему внутрь в  полной  уверенности,  что
его тут безропотно обслужат, этому верзиле, мерзавцу набить морду, осыпать
его бранью и спустить с лестницы? Ну нет, это было  бы  для  него  слишком
незатейливо, слишком легко, слишком приятно, он поднялся  бы,  отер  лицо,
отряхнул пыль со шляпы и отправился бы в соседнее заведение. Наоборот, его
нужно затащить внутрь, а уж там задать  выволочку.  Тогда  только  он  как
следует попомнит свой прежний  романчик  с  литературой,  эти  бесконечные
Seitensprung'и [похождения (нем.)]  от  книжки  к  книжке.  Ну  и  "creve,
canaille!", как восклицает Раймон Сера на одной из первых  страниц  романа
"Ты", - издыхай, мерзавец, но смотри - не подохни слишком рано, соберись с
силами, тебе еще многое придется выдержать, тут ты  и  заплатишь  за  свой
высокомерно-снобистский промискуитет.
   Это любопытно как идея и, быть может,  даже  как  возможность  создания
своеобразной книги -  которой  Раймон  Сера  все  же  не  написал.  Он  не
преодолел дистанции между бунтарским замыслом и художественно  достоверным
произведением; книга его не имеет композиции и отличается,  прежде  всего,
увы, феноменальной даже для теперешних времен нецензурностью языка. Да,  в
словотворческой изобретательности автору не откажешь; его барочные обороты
иногда затейливы. ("Ну, трухлявая башка, кляча гнилозубая, без пяти  минут
покойник! Сейчас ты получишь все, что причитается,  а  если  думаешь,  это
похвальба, подойди-ка поближе, увидишь,  как  я  тебя  прикончу.  Тебе  не
нравится? Ну, что ж, ничего не  попишешь".)  Таким  образом,  нам  обещают
пытки - изображенные; это не внушает доверия.
   В своей "Литературе как тавромахии" Мишель  Лери  справедливо  отметил,
что литературное произведение, чтобы быть действенным, должно  переступить
через многое. Поэтому Лери рискнул скомпрометировать себя в автобиографии,
-  однако  обругать  читателя  последними  словами  можно  без   малейшего
реального риска, поскольку условность оскорблений остается непреодоленной;
ведь, заявляя, что он не станет больше услужать, что уже не  служит,  Сера
не перестает развлекать нас  -  следовательно,  самим  отказом  от  службы
продолжает служить... Он сделал первый шаг, но не двинулся  дальше.  Может
быть, задача, которую он поставил перед собой, неразрешима? Как еще  можно
было поступить? Обвести читателя вокруг пальца, увлечь его  повествованием
по ложному пути? Так уже делалось сотни и тысячи раз. При этом проще всего
считать, что этот вывихнутый, безумный текст не есть результат обдуманного
маневра; он порожден  беспомощностью,  а  не  коварством.  Можно  написать
действенную книгу-оскорбление, пойти на  присущий  такому  поступку  риск,
только имея  конкретного,  единственного  адресата;  но  тогда  это  будет
письмо. Стремясь оскорбить всех нас, читателей, принизить роль  реципиента
литературы,  Сера  никого  не  задел,  он   всего-навсего   проделал   ряд
головоломных языковых трюков,  которые  довольно  скоро  приедаются.  Если
пишешь обо всех либо обо всем сразу - пишешь ни о ком и ни для кого.  Сера
проиграл, поскольку есть одна действительно логичная  форма  писательского
бунта против литературного служения - молчание; все остальные виды  мятежа
- просто обезьяньи ужимки. Господин Раймон Сера, наверное, напишет  другую
книгу и тем самым совершенно уничтожит первую, этого не избежать  -  разве
что он станет раздавать пощечины своим читателям у входа в книжные  лавки.
В таком случае ему не откажешь в последовательности поведения -  человека,
но не писателя, поскольку от провала, каким оказался роман "Ты",  спастись
нельзя ничем.



    Станислав Лем.
    Провокация

   -----------------------------------------------------------------------
   Stanislaw Lem. Prowokacja (1980). Пер. с польск. - К.Душенко.
   "Собрание сочинений", т.10. М., "Текст", 1995.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 11 April 2001
   -----------------------------------------------------------------------



   Слава Богу, заметил кто-то, что эту  историю  геноцида  написал  немец,
иначе бы автору не избежать обвинений в германофобии. Я так не  думаю.  То
обстоятельство, что "окончательное решение еврейского вопроса"  в  третьем
рейхе  лежит  на  совести  немцев,  для  автора-антрополога  -  маловажная
частность  процесса,  не  сводимого  ни   к   немецким   убийцам,   ни   к
жертвам-евреям. Уже немало говорено о мерзости современного человека.  Наш
автор, однако, решил покончить с ним раз  навсегда,  пригвоздив  его  так,
чтобы  он  уже  не  поднялся.  Асперникус  (имя,  заставляющее   вспомнить
Коперника) решил, по примеру своего  предшественника-астронома,  совершить
переворот в антропологии зла. Насколько это ему  удалось,  читатель  пусть
судит сам, познакомившись с изложением обоих томов его исследования.
   Том  первый,  как  и  положено  столь  обширному  замыслу,  открывается
рассмотрением отношений, существующих в мире животных.  Автор  начинает  с
хищников, которые должны убивать, чтобы жить. Он подчеркивает, что хищник,
особенно крупный, убивает не больше, чем это нужно ему самому и свите  его
"сотрапезников" (комменсалов), ведь, как известно, любого хищника окружает
свита из более слабых животных, питающихся остатками его добычи.
   Нехищники агрессивны  только  в  период  течки.  Но  смертельный  исход
схватки самцов из-за самки - исключение. Убийство, совершаемое без  всякой
корысти,  -  в  природе  явление  крайне  редкое;  сравнительно  чаще  оно
встречается среди одомашненных животных.
   Человек - дело совершенно другое. По летописным свидетельствам, военные
столкновения с древнейших времен заканчивались резней побежденных.  Мотивы
обычно были практические: уничтожая  противника,  и  даже  его  потомство,
победитель предохранял себя от возмездия. Такого  рода  резня  совершалась
вполне открыто и даже демонстративно; корзины  отрубленных  конечностей  и
гениталий   украшали   триумфальное   шествие   победителей   в   качестве
доказательств  победы.  И  это  право  сильного  в  древности   никем   не
оспаривалось. Убивать побежденных на месте или же обращать их в рабство  -
зависело от чисто практических соображений.
   Асперникус на обширном материале показывает,  как  в  практику  ведения
войн  постепенно  вводились  ограничения,  зафиксированные   в   рыцарских
кодексах; впрочем, в гражданских войнах эти  ограничения  не  соблюдались:
недобитый внутренний враг опаснее внешнего,  и  еретиков-катаров  католики
преследовали ожесточеннее, чем сарацинов.
   Число  ограничений  мало-помалу  росло,  пока  наконец   не   появились
соглашения типа Гаагской конвенции. Их суть сводилась к тому, что  военный
триумф и истребление побежденных разъединяются навсегда. Первый ни в  коем
случае не может повлечь за собой второе. Это разъединение  рассматривалось
как прогресс в этике военных конфликтов. Массовые убийства случались  и  в
Новое время, но в них мы не видим уже ни архаической демонстративности, ни
осязательных выгод для истребляющей стороны. Тут  Асперникус  переходит  к
анализу доводов, выдвигавшихся в разное время в оправдание геноцида.
   В христианском мире выставлять подобные  доводы  стало  делом  обычным.
Следует, впрочем, добавить, что  ни  колониальные  экспедиции,  ни  захват
африканских рабов, ни (задолго до этого) освобождение Гроба  Господня,  ни
покорение государств южноамериканских индейцев не совершались под лозунгом
геноцида как такового: речь шла о рабочей  силе,  крещении  язычников  или
присоединении заморских земель, и резня туземцев была  лишь  ступенькой  к
достижению  цели.  Однако  в  истории  геноцидов  прослеживается  снижение
значимости  их  _непосредственной  выгоды_  и  возрастание  роли   идейных
обоснований  резни,  иначе  говоря,  все  возрастающий  перевес   духовных
приобретений инициаторов над  материальными.  Предвосхищением  нацистского
геноцида Асперникус считает  резню  армян,  устроенную  турками  во  время
первой мировой войны. Здесь  уже  налицо  весь  набор  отличительных  черт
современного геноцида: туркам он  не  принес  сколько-нибудь  существенных
выгод, его мотивы были фальсифицированы, а сам он по возможности скрыт  от
остального мира. Ибо, согласно автору, не геноцид tout court  [здесь:  как
таковой  (фр.)]  есть  примета  XX  века,  но  народоубийство  с  тотально
фальсифицированным обоснованием, истребление, ход  и  результаты  которого
маскируются  со  всею  возможною  тщательностью.  Материальные  выгоды  от
ограбления жертв были, как правило, мизерны, а если говорить  о  евреях  и
немцах, то юдоцид нанес  германскому  государству  прямой  материальный  и
культурный ущерб (это доказали немецкие  авторы  на  обширном  фактическом
материале). Тем самым исходная историческая ситуация  сменилась  на  прямо
противоположную: военные и экономические выгоды  истребления  из  реальных
превратились в фиктивные, и как раз потому понадобились  совершенно  новые
обоснования. Если б  они  убеждали  в  силу  своей  очевидности,  массовые
убийства было бы незачем утаивать от всего мира. Однако же геноцид повсюду
утаивался - как видно, доводы в его пользу не убеждали  всерьез  даже  его
поборников. Этот вывод Асперникус считает поразительным  и  тем  не  менее
неоспоримым  в  свете  имеющихся  фактов.  Как  показывают   сохранившиеся
документы,  нацизм  соблюдал  в  геноциде  следующую  градацию:  там,  где
порабощенный народ (например, славянский) подлежал частичному истреблению,
об экзекуциях нередко объявлялось публично, но  если  национальная  группа
подлежала окончательной ликвидации (евреи, цыгане), сообщений  о  массовых
казнях не было.  Чем  тотальнее  истребление,  тем  большая  его  окружает
секретность.
   Асперникус исследует комплекс  этих  явлений  методом  последовательных
приближений, стараясь добраться до все более глубоко  запрятанных  мотивов
народоубийства.  Сначала  он  прослеживает   на   карте   Европы   вектор,
направленный с  Запада  на  Восток,  -  от  полной  секретности  к  полной
открытости   или,   в   нравственных   категориях,   от   застенчивого   к
беззастенчивому кровопролитию. То, что  в  Западной  Европе  немцы  делали
втайне, местами, от случая к случаю и без спешки, на  Востоке  совершалось
ускоренным  темпом,  все  с   большим   размахом,   все   безжалостнее   и
бесцеремоннее,   начиная   с   польских   земель,   с   так    называемого
генерал-губернаторства, и чем дальше к востоку,  тем  более  явно  геноцид
становился нормой, требовавшей немедленного претворения в жизнь,  так  что
евреев нередко убивали  прямо  там,  где  они  жили,  без  предварительной
изоляции в гетто и отправки в лагеря смерти. Эти различия, полагает автор,
свидетельствуют о лицемерии палачей, которые на Западе избегали делать то,
что на Востоке делали уже без всяких стеснений.
   "Окончательное решение еврейского вопроса" поначалу допускало различные
варианты; степень их жестокости была различна, но  одинаковым  был  финал.
Асперникус  справедливо   указывает   на   возможность   некровопролитного
варианта, к тому же гораздо более выгодного для третьего рейха в военном и
экономическом отношении, а именно: разъединение  полов  и  их  изоляция  в
лагерях или в гетто. Если уж при выборе методов этические  соображения  не
играли для немцев какой-либо роли, им следовало бы, казалось, учесть  хотя
бы соображения _собственной выгоды_,  в  данном  случае  несомненной:  это
позволило бы приспособить  под  военные  нужды  немалую  часть  подвижного
состава железных дорог, занятого  перевозкой  обитателей  гетто  в  лагеря
уничтожения, снизить численность подразделений, осуществлявших уничтожение
(охрана  городских  гетто  требовала  гораздо  меньших  сил),  высвободить
предприятия,  занятые  производством  крематориев,  мельниц  для   размола
костей, циклона и прочих средств истребления. Разъединенное таким образом,
население гетто вымерло бы самое позднее лет через сорок, если учесть, как
стремительно  оно  сокращалось  от   голода,   болезней   и   непосильного
принудительного труда. Темпы такого косвенного истребления  были  известны
штабу Endlosung [окончательное решение (нем.)]  в  начале  1942  года,  и,
принимая окончательное решение, он еще не сомневался  в  победе  Германии;
следовательно, выбор кровавой развязки не  был  продиктован  ничем,  кроме
желания убивать.
   Как  видно  из  уцелевшей  документации,  немцы  испытывали  и   другие
возможные методы, например, стерилизацию путем  рентгеновского  облучения,
но  выбрали  все-таки  прямую  резню.  Для  германской  истории,  заявляет
Асперникус, для оценки степени виновности немцев, для мировой послевоенной
политики конкретный вариант юдоцида не имел никакого  значения  -  военные
преступления  третьего  рейха  и  без  того  подпадали  под  высшую   меру
наказания.  Уничтожить  целый  народ  принудительной   стерилизацией   или
разделением полов -  ничуть  не  меньшее  злодеяние,  чем  уничтожить  его
физически; но для психосоциологии  преступления,  для  анализа  нацистской
доктрины, для теории человека разница  здесь  коренная.  Гиммлер  в  кругу
своих приближенных утверждал:  юдоцид  необходим  для  того,  чтобы  евреи
никогда уже не могли угрожать немецкому государству. Но даже если  принять
"еврейскую угрозу" всерьез, вариант косвенной ликвидации окажется наиболее
эффективным и в материально-техническом, и в организационном отношении.  А
значит, Гиммлер лгал своим людям, да, пожалуй,  и  себе  самому.  Все  это
заслонили позднейшие события, когда немцы стали терпеть поражения по всему
фронту и одновременно уничтожать следы  массовых  экзекуций,  выкапывая  и
сжигая трупы. Если бы кровавое истребление началось лишь тогда, еще  можно
было бы поверить в  искренность  заверений  Гиммлеров  и  эйхманов,  будто
причиной резни был страх перед возмездием победителей. Но, коль скоро  это
не  так,  Гиммлер  лгал,  приравнивая  евреев  к   паразитам,   подлежащим
уничтожению, ведь паразитов не подвергают мукам намеренно.
   Короче,  дело  было  не  только  в  полезности  преступления,  но  и  в
удовлетворении, которое оно доставляло само по себе. Еще в 1943 году  -  а
вероятно, и позже -  Гитлер  и  его  штаб  не  теряли  надежды  на  победу
Германии,  а  победителей,  как  известно,  не  судят.   Поэтому   нелегко
объяснить, почему геноцид так и не дождался публичного  одобрения,  почему
даже в секретнейших документах он  выступает  под  криптонимами  наподобие
"Umsiedlung" ("переселение",  то  есть  смертная  казнь).  Это  двуязычие,
считает  Асперникус,  было  попыткой  согласовать  несогласуемое.   Немцы,
благородные  арии,  истинные  европейцы,   герои-победители,   оказывались
убийцами беззащитных людей; первое на словах, второе на деле.  Вот  почему
понадобился внушительный словарь переименований  и  фальсификаций,  таких,
как "Arbeit macht frei" ["Труд освобождает" (нем.) -  надпись  на  воротах
нацистских  лагерей],  "Umsiedlung",  "Endlosung"   и   прочие   эвфемизмы
кровопролития. Но в этой-то фальсификации и сказалась, вопреки стремлениям
гитлеризма,  принадлежность  немцев  к  христианской   культуре,   которая
наложила на них отпечаток настолько глубокий, что они при всем желании  не
смогли окончательно выйти  за  пределы  Евангелия.  В  кругу  христианской
культуры, замечает автор, даже когда все уже можно  сделать,  не  все  еще
можно сказать. Эта культура - фактор  необратимый,  ведь  иначе  ничто  не
мешало бы немцам назвать свои поступки по имени.
   Первый том труда Хорста Асперникуса, озаглавленный "Die  Endlosung  als
Erlosung" ["Окончательное решение как искупление" (нем.)], содержит  обзор
нередких в последнее время попыток объявить правду о гитлеровском геноциде
ложью и  клеветой,  понадобившейся  победителям  для  того,  чтобы  добить
побежденную Германию морально. Но,  может  быть,  эти  попытки  -  попытки
отрицать  целые  горы  фотографий,  свидетельских  показаний,   документов
нацистских архивов, отрицать груды женских волос, протезов  убитых  калек,
игрушек сожженных детей, очков, пепла из печей крематориев, - может  быть,
это всего лишь симптомы  безумия?  Возможно  ли,  будучи  в  здравом  уме,
объявлять непререкаемые свидетельства  преступлений  фальшивкой?  Если  бы
речь  шла  всего  лишь  о  психопатии,  если   бы   защитники   гитлеризма
действительно были умалишенными, не нужен был бы и труд Асперникуса. Автор
обращается к американским исследованиям  психологии  тамошних  фашистов  и
цитирует  научный  диагноз,  который  гласит:  в  психической  вменяемости
неофашистам нельзя отказать, хотя психопаты  встречаются  среди  них  чаще
обычного. Поэтому проблему нельзя зачеркнуть, сведя ее  к  психиатрической
профилактике, а значит, ее исследование становится обязанностью философии.
   Здесь  мы  наталкиваемся  на  диатрибу,  адресованную  таким  почтенным
философам,  как,  например,  Хайдеггер.  Наш  автор  упрекает  его  не   в
принадлежности  к  нацистской  партии,  из  которой  он  вскоре  вышел;  в
тридцатые годы - и это Асперникус  считает  смягчающим  обстоятельством  -
кровавое  будущее  нацизма  было  не  так   уж   легко   угадать.   Ошибки
простительны, если они ведут к отказу от ошибочных взглядов и к поступкам,
которые отсюда следуют. Автор называет себя в этом отношении минималистом.
Он не утверждает, что Хайдеггер или кто-то другой в его  положении  обязан
был  выступить  в  защиту  преследуемых,  а  иначе,  мол,  он  заслуживает
осуждения за  недостаток  мужества:  не  каждый  рождается  героем.  Дело,
однако, в том, что Хайдеггер был философом. А тот, кто занимается природой
человеческого бытия, не может молча пройти мимо преступлений нацизма. Если
бы Хайдеггер счел, что они относятся к "низшему"  уровню  бытия,  то  есть
носят чисто  уголовный  характер,  выделяющийся  единственно  степенью,  в
которую их возвела мощь государства, и заниматься ими ему не  пристало  по
тем же самым причинам, по каким философия не исследует уголовные убийства,
ибо ее предмет  далек  от  предмета  криминалистики,  -  если,  повторяем,
Хайдеггер счел именно так, он либо слепец,  либо  обманщик.  Тот,  кто  не
видит внекриминального значения преступлений нацизма, умственно  слеп,  то
есть глуп; а какой из глупца философ, хотя бы он мог даже волос  расщепить
натрое? Если же он молчит, чтобы не говорить правды,  он  изменяет  своему
призванию. В  обоих  случаях  он  оказывается  пособником  преступления  -
разумеется, не в замысле и выполнении, такое обвинение было  бы  клеветой.
Пособником он становится как попуститель, пренебрежительно отмахиваясь  от
преступления, объявляя его несущественным, отводя ему - если вообще отводя
- место где-то в самом низу иерархии бытия. А ведь врач, который  счел  бы
малозначительными  особенности  неизлечимой   болезни,   который   обходит
молчанием ее существенные симптомы или ее исход, - либо несведущий  медик,
либо союзник болезни, tertium non datur.  Тот,  кто  занимается  здоровьем
человека, не может пренебрегать смертельной болезнью  и  исключать  ее  из
круга своих интересов, а тот, кто занимается человеческим бытием, не может
исключить из порядка  этого  бытия  массовое  человекоубийство.  Иначе  он
отрекается от своего  призвания.  То,  что  человеку  по  имени  Хайдеггер
вменяли в вину поддержку, которую он лично оказал нацистской  доктрине,  в
то время как его сочинениям, глухим ко всему,  касающемуся  нацизма,  этот
упрек адресован не был,  подтверждает,  по  мнению  автора,  существование
заговора совиновников. Совиновны  все  те,  кто  готов  приуменьшить  ранг
преступлений нацизма в иерархии человеческого бытия.
   Имеется множество истолкований нацизма. Автор "Геноцида"  рассматривает
три наиболее  распространенные:  гангстерское,  социально-экономическое  и
нигилистическое.  Первое  приравнивает  геноцид  к   поступкам   убийц   и
грабителей,  и  оно-то  как  раз  стало  наиболее   популярным   благодаря
нюрнбергским    процессам.    Трибуналам,    составленным    из    юристов
стран-победительниц, было легче достичь соглашения по поводу обвинительных
актов, основанных на давней традиции судопроизводства по уголовным  делам;
горы чудовищных вещественных доказательств как бы сами направляли судебную
процедуру  по  проторенной  колее.  Социально-экономическое   истолкование
указывает на причины, приведшие  Гитлера  к  власти:  слабость  Веймарской
республики, экономический кризис,  искушения,  которым  подвергся  крупный
капитал,  оказавшийся  между  правыми  и  левыми,  как  между  молотом   и
наковальней.
   Наконец, нацизм  как  торжествующий  нигилизм  завораживал  воображение
великих гуманистов, хотя бы Томаса Манна, который услышал  в  нем  "второй
голос" германской истории, лейтмотив дьявольского соблазна, идущий  -  как
показано в "Докторе Фаустусе" -  из  средневековья,  через  отступничество
Ницше - в XX век. Истолкования эти справедливы лишь отчасти.  Гангстерская
версия проходит мимо  лжи,  насквозь  пропитывающей  нацистское  движение.
Гангстеры, сговариваясь между  собой,  обходятся  без  эвфемизмов  и  лжи,
облагораживающих убийство. Социально-экономическое  истолкование  проходит
мимо различия между итальянским фашизмом и  гитлеризмом,  различия  весьма
существенного,  коль  скоро  Муссолини  не  стал  организатором  геноцида.
Наконец, манновская концепция, объявляющая Германию Фаустом, а  Гитлера  -
сатаной, слишком расплывчата. Нацист как гангстер -  банальность,  слишком
упрощающая проблему; пособник дьявола -  банальность  слишком  напыщенная.
Правда о нацизме не столь  примитивна  и  не  столь  возвышенна,  как  эти
противообразы. Анализ нацизма блуждает в  лабиринте  диагнозов,  по  части
сходных, по части друг другу противоречащих, ибо, хотя преступления его по
видимости тривиальны, глубинный их смысл коварен и вовсе  не  прост.  Этот
укрытый  смысл  не  вдохновлял  вождей  движения,  пока   они   оставались
горсточкой политиканов-авантюристов; они не  осознали  его  и  позже,  уже
завладев  механизмом  могущественного  государства:   парвеню,   лицемеры,
корыстолюбцы, идущие за Гитлером, они не способны были к самопознанию.
   Сказано: quos  deus  perdere  vult,  dementat  prius  [кого  бог  хочет
погубить, (того он) лишает разума (лат.)]. Завоевательные планы Гитлера не
были изначально безумны - они становились такими со временем, ибо не могли
такими не стать. Генштаб, как известно, был против войны с  Россией,  зная
соотношение сил; но, если бы даже Гитлер победил на Востоке, окончательная
катастрофа  третьего  рейха  оказалась  бы  еще   сокрушительнее.   Анализ
исторических альтернатив, вообще говоря, дело в высшей степени ненадежное,
но  тогда  положение  фигур  на  шахматной   доске   мира   с   логической
необходимостью диктовало планы всех игроков.  Успехи  Гитлера  на  Востоке
заставили бы американцев нанести атомный удар по Японии, чтобы вывести  ее
из войны раньше, чем придет немецкая помощь. Рассекреченное таким  образом
ядерное оружие втянуло бы, в свою очередь,  Германию  и  Америку  в  гонку
ядерных вооружений, причем американцам, имевшим солидную фору, пришлось бы
эту фору использовать и опустошить Германию атомной бомбардировкой в  1946
или 1947 году, прежде чем теоретическая физика, наполовину разгромленная в
Германии   Гитлером,   пополнила   бы   его   арсенал   ядерным   оружием.
Межконтинентальное перемирие или раздел мира на сферы влияния  не  входили
бы в расчет, раз уж на сцене появилось атомное оружие: воюющие с Германией
американцы поступили бы самоубийственно, промедлив с  его  применением  до
появления немецких атомных бомб. В случае успеха  заговора  20  июля  1944
года размеры опустошения Германии оказались бы меньше, чем это случилось к
моменту капитуляции в 1945 году, но, если капитуляция наступила бы в  1946
или 1947 году, от Германии осталась бы только радиоактивная пыль. Ни  один
американский политик не смог бы отказаться от ядерной  бомбардировки,  ибо
ни один из них не решился бы вести переговоры с противником, для  которого
договоры - всего лишь клочок бумаги и который располагает ресурсами Европы
и Азии. Итак, катастрофа  оказалась  бы  тем  ужаснее,  чем  больше  побед
Германия успела бы перед тем одержать. Катастрофа таилась в планах Гитлера
как нечто  предустановленное,  ведь  экспансия  третьего  рейха  не  имела
реальных границ, и превращение эффективной  стратегии  в  самоубийственную
было только вопросом времени. Ирония судьбы заставила Гитлера  изгнать  из
Германии физиков, ум и руки которых создали атомное оружие в США. Это были
евреи или  же  "белые  евреи",  то  есть  люди,  которых  преследовали  за
противоречащие  нацизму  взгляды.  Отсюда  видно,  что  расистская,  а   в
перспективе  -  палаческая  составляющая  гитлеризма   непосредственно   и
закономерно способствовала краху Германии; она-то и  сделала  гитлеровскую
экспансию самоубийственной. Определив  таким  образом  место  геноцида  на
общем плане второй  мировой  войны,  Асперникус  вновь  обращается  к  его
имманентной сущности.
   Если, утверждает он,  преступление  из  спорадического  нарушения  норм
превращается в правило, господствующее над жизнью и смертью, оно  обретает
относительную самостоятельность, так  же  как  и  культура.  Его  масштабы
требуют производственной  базы,  особых  орудий  производства,  а  значит,
особых специалистов - рабочих и инженеров,  сообщества  профессионалов  от
смерти. Все это пришлось изобрести и построить на голом  месте  -  никогда
еще ничего подобного не  делалось  в  подобных  масштабах.  Масштаб  резни
охватить  умом  невозможно.  Перед  лицом  индустрии   смерти   совершенно
беспомощны привычные категории вины и кары, памяти и прощения, покаяния  и
возмездия, и все мы втайне об этом знаем, пытаясь  представить  себе  море
смерти, в котором купался нацизм. Никто из убийц и точно так же  никто  из
невинных  не  в  состоянии  по-настоящему  проникнуть  в   значение   слов
"миллионы,  миллионы,  миллионы  убитых".  И  вместе  с  тем  найдется  ли
что-либо, доводящее до такого отчаяния, наполняющее нас такой  пустотой  и
такой  нестерпимой  скукой,  как  чтение  свидетельских   показаний,   где
несчетное количество раз повторяется все тот же затертый мотив - все те же
шаги ко рву, к печи крематория, к газовой камере, к яме,  к  костру,  пока
сознание  наконец  не  отталкивает  от  себя  бесконечные  шеренги  теней,
увиденные в момент перед казнью, отталкивает, потому что это никому не  по
силам. Безразличие наступает не из-за недостатка жалости,  нет  -  скорее,
это  состояние  полной  прострации,  вызванное  отупляющей   монотонностью
убиения, между тем как убийство ни в чьем  представлении  не  должно  ведь
быть монотонным, размеренным, скучным,  привычным,  как  лента  заводского
конвейера. Нет, никто не знает значения слов "миллионы беззащитных убиты".
Это стало тайной, как всегда, когда человек сталкивается с  чем-то  таким,
что выше его душевных и  физических  сил.  И  все-таки  надо  идти  в  эту
страшную зону - не столько ради памяти о погибших, сколько ради живых.
   Здесь наш доктор-немец, историк и антрополог, предупреждает: "Читатель,
тебе угрожает опасность завязнуть в  мыслительной  колее.  Меня,  я  знаю,
могут счесть моралистом. Он, мол, задумал взбудоражить  нашу  совесть,  не
позволить ей успокоиться, чтобы культура с  ее  инстинктом  самозащиты  не
замкнулась в  себе,  не  зарубцевалась  нечувствительным  к  боли  шрамом,
приличия ради назначив юбилейные  дни  для  траурных  воспоминаний;  итак,
проповедник-автор  решил  расцарапать  раны,  чтобы  не  допустить  нового
всесожжения. Не столь уж, однако, я экзальтирован и не столь уж  свят  для
таких наивных иллюзий.
   Троякой была  реакция  немцев  после  разгрома.  Одни,  потрясенные  до
глубины души тем, что совершил их народ, полагали вместе с Томасом Манном,
что стена позора на тысячу лет отрежет Германию от всего человечества.  То
был  голос  считанных  единиц,  преимущественно  эмигрантов.   Большинство
попыталось отмежеваться от преступлений,  прикрыться  каким-нибудь  алиби,
большей  или  меньшей  степенью  неучастия,  несолидарности  с  геноцидом,
незнания,  а  те,  кто  честнее,  говорили  о  полузнании,  парализованном
страхом.  Все  это  пелось  на  ноту  "НЕ":  не  знали,  не   желали,   не
соучаствовали, не могли, не умели - все  содеял  Кто-то  Другой.  Наконец,
немногие ударились в  покаяние,  в  замаливание  грехов,  дабы  раскаянием
заслужить прощение, хоть как-то возместить причиненное зло, побрататься  с
уцелевшими жертвами в убеждении - столь же отчаянном и благородном,  сколь
ошибочном, - будто тут вообще кто-то волен давать отпущение,  будто  какой
бы то ни было человек, организация или  правительство  могут  выступить  в
роли посредника между немцами и их преступлением. Впрочем, эта благородная
мания передалась и кое-кому из уцелевших.
   А что же стало с самим преступлением, пока одни клеймили его, другие от
него открещивались, а третьи пытались его искупить? Оно так и осталось  не
исследованным до самого дна аналитической мыслью. Смерть  уравнивает  всех
умерших. Жертвы третьего рейха не существуют точно так же,  как  шумеры  и
амалекитяне, ибо тот, кто умер вчера, и тот, кто умер  тысячу  лет  назад,
обратились в  одинаковое  ничто.  Но  массовое  человекоубийство  означает
сегодня нечто иное, чем в те времена, а я веду  речь  о  том  человеческом
смысле содеянного преступления, который не распался вместе с телами жертв,
который живет среди нас и который мы должны отыскать. Это  было  бы  нашим
долгом, даже если бы никак  не  сказалось  на  профилактике  преступления:
человек обязан знать о себе, о своей истории и природе больше, нежели  это
ему удобно и выгодно в практических целях. Итак, не к совести я взываю, но
к разуму".
   Затем Асперникус переходит к неонацизму. Если бы, говорит он, неонацизм
возрождался  на  базе  программ  совершенно  открытых  -  ныне,  в   эпоху
сверхлиберализма, попустительски равнодушного к любым эксцессам и к любому
иконоборчеству, тут в  конце  концов  не  было  бы  ничего  необычного.  В
экстремистских течениях и программах нет недостатка. И если маркиз де  Сад
в эпоху незыблемых норм в  одиночку  отважился  провозгласить  убийство  и
пытки  источниками  полноты  бытия,  почему  бы   сегодня   не   появиться
группировке или крайней фракции, коллективно выдвигающей такую  программу?
Но геноцид не дождался публичного одобрения. Никто почему-то не  заявляет,
что движение, которое  решено  создать,  собирается  достичь  совершенства
методом массового  истребления,  что  такие-то  и  такие  группы  людей  -
паразитов, подонков, эксплуататоров, неполноценных с  точки  зрения  расы,
веры, доходов - решено переловить, изолировать, а после  сжечь,  отравить,
перерезать до последнего грудного младенца. В нашем  мире,  со  всеми  его
экстравагантностями, от которых недалеко до безумия, нет ни одной подобной
программы, провозглашаемой явно. Тем более никто не утверждает, что,  мол,
порабощение и убийство - занятия, сами по себе доставляющие  удовольствие;
поскольку   же   удовольствия   чем   больше,   тем   лучше,   хорошо   бы
усовершенствовать его технически  и  организационно  так,  чтобы  возможно
большее число жертв мучить возможно дольше. Ни один анти-Бентам  [И.Бентам
(1748-1832) - английский философ, провозгласивший целью общества  возможно
большее  количество  счастья  возможно  большего  количества   людей]   не
возвестил нам подобного лозунга. Что, однако, не  значит,  будто  подобные
побуждения не зреют подспудно в чьих-то умах. Народоубийство (как и просто
убийство) совершается ныне по видимости бескорыстно; не принося  осязаемых
выгод, оно не может уже  обходиться  без  лицемерия.  Лицемерие  убивающих
имеет множество ипостасей;  следует  отыскать  ту  из  них,  которая  была
присуща  третьему  рейху,  с  тем   чтобы   проследить   ее   проекции   в
современность.
   Нацизм  был  в  политике  выскочкой,  нуворишем,  жаждущим  все   новых
подтверждений права на титулы, до которых дорвался; поскольку же никто  не
заботится о приличиях больше, чем нувориш, пока он на виду, именно  так  и
вел себя  неожиданно  преуспевший  нацизм.  Это  заметно  по  его  главным
фигурам. В правильном освещении, однако, их можно увидеть только  на  фоне
их преступлений. Гитлер по должности был аскетом кровопролития, отрекшимся
от  чувственных  радостей  власти,  вегетарианцем  и  любителем  животных,
анахоретом в Ставке, или, пожалуй, не столько был, сколько становился,  по
мере того как действительность все сильнее расходилась с  его  фантазиями.
По-настоящему он верил лишь в себя самого,  о  Провидении  же  говорил  из
уважения к условностям, от которого он, парвеню, так и не смог избавиться.
Он, впрочем, являл собой  редкостное  сочетание  черт:  потакая  свинствам
своих прислужников, в то же  время  брезговал  ими,  и  притом  совершенно
искренне; сам он и правда был  свободен  от  низких  страстишек  наподобие
интриганства, был чужд какой-либо чувственности и не находил  удовольствия
в пакостях. Но таким, в меру порядочным человеком он был только  в  личном
кругу; в игре, где ставкой служила власть, и в развязанной им войне он был
лжецом, интриганом, шантажистом, садистом, убийцей, и  эта  несочетаемость
его личных и политических качеств остается поныне камнем преткновения  для
биографов. Он и впрямь был добр к секретаршам, собакам, шоферам и  лакеям,
но своих генералов велел, как свиней,  подвесить  на  крючьях  и  миллионы
пленных позволил уморить голодом. И не настолько уж это  необъяснимо,  как
полагают. Мы все представляем себе, каковы мы  и  на  что  каждый  из  нас
способен в отношениях с окружающими в тесном кругу обыденной жизни; но кто
знает, что было бы, окажись мы лицом к лицу с целым миром? Это не  значит,
что в каждом из нас запрятан Гитлер, а значит лишь  то,  что  перед  лицом
истории Гитлер обыденную свою порядочность  отбрасывал  за  ненадобностью;
его порядочность была до крайности манерной, мещанской  -  и  в  политике,
следовательно, ни к чему не пригодной. Здесь он  не  считался  ни  с  чем,
поскольку  обыденное  его  поведение  диктовалось   условностями,   а   не
принципами морали. Таких принципов он не имел либо считал  их  мелочью  по
сравнению со своими грандиозными замыслами, которые оборачивались  у  него
все новыми горами трупов; впрочем, никто не показал этого так,  как  Элиас
Канетти ("Гитлер глазами Шпеера").
   Гиммлер  стал  школьным  учителем  душегубства,  постигнув  эту   науку
самоучкой, ведь в школьном курсе она  прежде  не  значилась.  Он  верил  в
Гитлера, в руны, в приметы  и  предзнаменования,  в  тяжкую  необходимость
юдоцида, в  разведение  крупных  блондинов-нордийцев  в  домах  Lebensborn
["Родник жизни" (нем.) - созданная Гиммлером  организация,  целью  которой
было  содействовать  появлению  на  свет  "высококачественных"  в  расовом
отношении внебрачных детей], в обязанность подавать личный пример  и  даже
родственника отправил на казнь, раз уж нельзя было иначе; он инспектировал
лагеря смерти, хотя при этом его мутило; решил ликвидировать  Гейзенберга,
когда ему показалось, что это необходимо,  однако  потом  передумал.  Люди
такого  покроя,  в  общем-то  весьма  недалекие  и  циничные  (нередко  не
замечающие своего цинизма), люди из  социальных  низов,  вечно  на  заднем
плане,  без  определенных  способностей,  не  выделяющиеся   ничем,   люди
посредственные, но не согласные  принять  это  к  сведению,  -  наконец-то
получили возможность попользоваться жизнью на славу. Вот когда пригодились
почтенные  установления   более   чем   тысячелетнего   государства,   его
учреждения,  кодексы,  здания,  административные  механизмы,  суды,  толпы
неутомимых чиновников, железный генштаб, и из всего этого они скроили себе
мундиры, шитые золотом, и взобрались так высоко,  что  убийство  оказалось
вдруг приговором исторической справедливости, грабеж - воинской доблестью;
любую мерзость, любую гнусность можно было оправдать и возвысить,  дав  им
иное название, и чудо такого пресуществления продолжалось двенадцать  лет.
Нацизм, если бы  он  победил,  замечает  Асперникус,  стал  бы  "Ватиканом
человекоубийства", провозгласив догмат (который уже никто в целом мире  не
смог бы оспорить) своей непогрешимости в преступлениях.
   Вот какое искушение окаменело на дне воронок  от  бомб,  где  похоронен
нацизм, - освобожденная от всякой узды голая сила, сокрушенная еще большей
силой.  Там  -  и  в  пепле  на  колосниковых  решетках  печей  крематория
запечатлелась  тень  редкостного  соблазна:  осуществления  самых  сильных
желаний, какие только возможны. Вместо лихорадочной дрожи  убийства  из-за
угла - убийство, ставшее добродетелью, священным долгом, работой  нелегкой
и самоотверженной, делом чести и доблести. Вот  почему  исключались  любые
бескровные варианты "des Endlosung der Judenfrage" [окончательного решения
еврейского вопроса (нем.)], вот почему нацизм не мог  пойти  ни  на  какие
переговоры, соглашения, перемирия с  порабощенными  им  народами.  И  даже
послабления тактического порядка оказывались невозможными. Итак, речь  шла
не "только" о "Lebensraum" [жизненном пространстве (нем.)], не "только"  о
том, чтобы славяне  служили  завоевателям,  а  евреи  просто  исчезли  бы,
вымерли без  потомства,  ушли  в  изгнание.  Убийство  должно  было  стать
государственным принципом, орудием,  не  подлежащим  обмену  ни  на  какое
другое; должно было стать - и стало. Не хватило только  последнего  вывода
из общих фраз и грозных намеков, содержавшихся в программе движения, чтобы
теория  пришла  в  полное  соответствие   с   практикой.   Это   оказалось
невозможным, поскольку добро и зло асимметричны друг по отношению к другу.
Добро не ссылается на зло в подтверждение  своей  правоты,  а  зло  всегда
выдает за свое оправдание то или иное добро. Потому-то авторы  благородных
утопий  так  щедры  на  подробности,  и  у  Фурье,  например,   устройство
фаланстеров описано до мелочей, но ортодоксы нацизма в своих сочинениях не
проронили  ни  слова  об  устройстве  концлагерей,  о   газовых   камерах,
крематориях, печах, мельницах для размола костей, о циклоне  и  феноле.  В
принципе, можно было обойтись без резни - так  утверждают  сегодня  авторы
книг, долженствующих успокоить Германию и весь остальной мир  заверениями,
что Гитлер не знал,  не  хотел,  просмотрел,  не  успел  разобраться,  был
неправильно понят, забыл, передумал и,  что  бы  там  ни  мелькало  в  его
голове, о резне он, уж наверное, не помышлял.
   Миф о добром тиране и его приближенных,  извративших  намерения  вождя,
имеет прочные корни. Но если есть хоть какая-то  связь  между  намерениями
Гитлера и положением, в котором он оставил Европу, то он и хотел, и  знал,
и отдал приказ. Впрочем, был он осведомлен о  всех  подробностях  геноцида
или нет, не имеет никакого значения.  Любой  широко  задуманный  проект  -
розовый он или  черный  -  отделяется  со  временем  от  проектировщика  и
окончательный вид принимает в  результате  коллективных  усилий,  согласно
своей   внутренней   логике.   Зло   многообразней   добра.    Встречаются
идеологи-абстракционисты кровопролития, которые сами не обидят и мухи,  но
есть и практики-натуралисты, убивающие con amore [с удовольствием  (ит.)],
хотя и лишенные дара оправдывать  преступление.  Нацизм  сплотил  в  своем
государстве тех и других, так как нуждался в  них  одинаково.  Он,  как  и
пристало современному инициатору человекоубийства, лицемерил  и  при  этом
держался на двух китах: _на этике зла и эстетике китча, безвкусицы_.
   Этика зла, как уже говорилось,  не  занимается  самопрославлением,  зло
всегда изображается в ней орудием какого-нибудь добра. И пусть это добро -
всего лишь прикрытие, смехотворность которого  понятна  младенцу;  никакая
программа без него невозможна. Мерзость лжи была узаконенным  наслаждением
нацистской машины человекоубийства, и злу было бы просто  жаль  отказаться
от  такого  источника  дополнительных  удовольствий.  Мы  живем  в   эпоху
политических доктрин. Времена, когда власть обходилась  без  них,  времена
фараонов, тиранов, цезарей минули безвозвратно. Власть без  идеологической
санкции уже невозможна. Доктрина нацизма была ущербна еще в колыбели из-за
интеллектуальной немощи ее творцов,  бездарных  даже  как  плагиаторы,  но
психологически она была безошибочна. Наш век не  знает  иных  властителей,
кроме пекущихся о благе людей. Благие  намерения  победили  всесветно,  во
всяком  случае,  на  словах.  Давно  уже  нет  Чингисханов,  и  никто   не
рекомендует себя "бичом божьим Атиллой". Но к  этой  официальной  благости
принуждают обстоятельства, кровавые поползновения не исчезли и только ждут
подходящего случая. Какая-то санкция им необходима: в наше время лишь тот,
кто убивает на свой страх и риск, для своей же  корысти,  может  позволить
себе молчать. Такой  именно  санкцией  был  нацизм.  Своим  лицемерием  он
отдавал дань официальной человеческой  добродетели,  утверждая,  будто  он
лучше, чем его изображают, хотя в действительности был хуже, чем сам  себе
признавался в узком партийном кругу.
   Научный анализ, однако, должен идти до конца, до последней черты, как и
преступления, которые он исследует. Полумеры тут не помогут. В  "120  днях
Содома" де Сада герцог де Бланжи, обращаясь к детям  и  женщинам,  которым
предстояло быть насмерть замученными в оргиях, нашел -  с  полуторавековым
опережением - тот же тон, в  котором  были  выдержаны  обращения  лагерных
комендантов к новоприбывшим узникам: герцог предвещал им тяжелую долю,  но
не смерть, угрожая ею как наказанием за проступки, а не  как  предрешенным
уже приговором. Хотя третий рейх на практике именно так выносил приговоры,
нигде, ни в одном из его кодексов не найдем мы статьи, гласящей: "Wer Jude
ist, wird mil dem Tod bestraft" [каждый еврей  карается  смертью  (нем.)].
Герцог де Бланжи тоже не открыл своим жертвам что судьба  их  уже  решена,
хотя и мог это сделать, имея над ними абсолютную власть. Разница только  в
том,  что  де  Сад  наделил  чудовище-герцога  риторикой   гораздо   более
изощренной, нежели та,  на  которую  были  способны  эсэсовцы.  Эсэсовский
комендант, обращаясь к новоприбывшим, обманывал их, зная, что они уцепятся
за ложь, как утопающий за соломинку, если он даст им надежду  хоть  как-то
просуществовать, а значит, и выжить.
   Принято думать, что комедия,  которую  сразу  после  этого  разыгрывали
палачи, направляя узников будто  бы  в  баню,  где  их  удушали  циклоном,
диктовалась  чисто   практическими   соображениями:   надежда,   вызванная
обещанием вполне естественного для узников-новичков купанья,  усыпляла  их
подозрительность,  предотвращала  вспышки  отчаяния  и  даже  склоняла   к
сотрудничеству с убийцами. Так  что  они  добросовестно  выполняли  приказ
обнажиться, понятный в инсценированной  охранниками  ситуации.  А  значит,
выплескивавшиеся из железнодорожных составов потоки людей отправлялись  на
смерть нагими потому лишь, что так было  нужно  для  маскировки  убийства.
Объяснение это представляется самоочевидным настолько,  что  все  историки
геноцида принимали его, даже не  пробуя  отыскать  иную  причину,  которая
выходила бы за рамки понимаемого буквально обмана. И  все  же,  утверждает
Асперникус,  хотя  порномахия  де  Сада   была   открытым   развратом,   а
гитлеровский геноцид, организованный на  индустриальный  манер,  до  самой
последней минуты  носил  личину  административного  пуританизма,  в  обоих
случаях жертвы отправлялись на смерть нагими - и сходство  это  отнюдь  не
случайно. Неправда? Тогда почему даже самые нищие из нищих, даже еврейская
голытьба из галицийских местечек, одетая в заплатанные лапсердаки (а  если
дело было  в  лагере  и  зимой,  то  в  бумажные  мешки  из-под  цемента),
кутавшаяся в лохмотья и отрепья, все-таки должна была  раздеваться  догола
перед  смертью?  Уж  их-то,  сгрудившихся  нагими  в  ожидании  автоматной
очереди, призрак  надежды  никак  не  мог  обмануть.  Иначе  относились  к
заложникам и к партизанам, взятым с оружием в руках, - те падали в  ров  в
залитой кровью одежде. Но евреи над  могилой  стояли  нагими.  Объяснение,
будто немцы, бережливые по натуре, и в этом случае думали лишь об  одежде,
заведомо ложно, придумано задним числом. Речь  шла  вовсе  не  об  одежде,
которая, кстати сказать, сплошь и рядом истлевала  на  складах,  сваленная
там бесполезными грудами.
   Еще  удивительнее  другое:  евреев,  плененных  в   бою   -   например,
повстанцев, - не заставляли обнажаться перед расстрелом.  Как  правило,  и
партизанам-евреям  позволялось  гибнуть  одетыми.  Нагими  умирали   самые
беззащитные - старики, женщины, дети,  калеки.  Какими  явились  на  свет,
такими и шли они в мокрую глину. Убийство было здесь суррогатом правосудия
- и любви. Палач  представал  перед  толпой  обнаженных  людей,  ожидающих
гибели, наполовину отцом, наполовину возлюбленным; он должен был  покарать
их заслуженной смертью, как отец по заслугам наказывает детей розгой,  как
любовник, зачарованный наготой,  расточает  ласки.  Полно,  да  разве  это
возможно? Что общего тут с любовью, пусть даже чудовищно  спародированной?
Не чистая ли это фантасмагория?
   Чтобы понять, почему все было именно так, говорит Асперникус, мы должны
обратиться ко второй после этики зла кариатиде нацизма - китчу.  Иначе  от
нас укроется самый последний, спрятанный глубже  всего  смысл  нацистского
человекоубийства.
   Асперникус так определяет это понятие: не может  быть  китчем  то,  что
создается впервые; китч - всегда подражание чему-то  такому,  что  некогда
излучало сияние подлинности, а после копировалось и вылизывалось, пока  не
опустилось на самое дно. Это поздняя версия,  подобная  ремесленной  копии
знаменитого  полотна,  исправляемой  невежественными  эпигонами,   которые
уродуют рисунок и колорит оригинала, накладывают все больше краски и лака,
потрафляя все более  непритязательным  вкусам.  Безвкусица  самодовольная,
кичливая,  демонстративная  знаменует  обычно  конец  пути;  это  дешевка,
отделанная со всею старательностью,  до  мельчайших  деталей;  композиция,
окоченевшая навсегда по заданной схеме (тоща как набросок по самому своему
существу не может быть китчем, оставляя за зрителем - в отличие от  твердо
уверенного в себе китча -  спасительную  возможность  доопределения).  Так
называемый дурной вкус проявляется в  китче  как  непреднамеренный  комизм
серьезно-торжественных,  напыщенных  символов.  Будучи  сутью  нацистского
стиля, китч проглядывает во всех начинаниях гитлеризма. В  архитектуре,  к
примеру, это монументализм с руками по швам, брюхатые на последнем  месяце
пантеоны, здания,  шантажирующие  прохожего  своим  казенным  размахом,  с
дверями и окнами для гигантов,  с  изваяниями  голых  силачей  и  раздетых
богинь на вахте; весь этот китч должен  был  вызывать  если  не  ужас,  то
послушное восхищение по стойке "смирно"  и  потому  высокомерно  выставлял
себя напоказ, будучи совершенно полым внутри. Архитектурные образцы  можно
было заимствовать из Древней Греции, Рима, Парижа эпохи Второй империи, но
в сфере человекоубийства этому стилю было непросто себя проявить.  Имелось
немало почтенных стилей, которые можно  было  раздуть  на  великодержавный
манер, но где было взять образцы для человеческой бойни?  На  первый  план
поэтому  выступила  техническая  сторона  истребления;  индустрия   смерти
отличалась  функциональностью,  впрочем,  весьма  примитивной:  не  стоило
вкладывать крупные средства в технику, коль скоро всюду, где только можно,
ее  заменяло  содействие  самих  убиваемых  -  те,  пока  еще  жили,  сами
обеспечивали транспортировку, обыскивание и раздевание трупов.  И  все  же
китч проник и в лагеря смерти, в их бараки и  крематории;  он  просочился,
хотя никто этого не замышлял, в драматургию конвейерного убийства.
   Де Сад, аристократ с деда-прадеда, не заботился о достойной оправе  для
оргий,  которые  он  громоздил  одну  на  другую:   знатность   была   его
естественным  состоянием,  так  что  он  в  соответствии  со  своим  кредо
либертина отважно поносил и поганил  символы  традиционного  превосходства
аристократов над чернью, не допуская возможности, что кто-то может  лишить
его наследственных прав; и если бы даже он кончил на гильотине, то и тогда
головы лишился бы не кто-нибудь, но маркиз Донат Альфонс Франциск граф  де
Сад по отцу, а по матери - представитель побочной линии дома Бурбонов.  Но
нацистское   завоевание   Германии    было    делом    люмпенов,    черни,
унтер-офицерских  сынов,  помощников  пекарей  и  третьеразрядных   писак,
которые как манны небесной ждали приобщения к элите; и  личное  участие  в
резне, да еще постоянное, могло, казалось бы, этому  помешать.  Какому  же
образцу могли они следовать? Как и кого изображать из себя, чтобы,  ступая
по колени в крови, не потерять из виду своих возвышенных притязаний? Путь,
наиболее доступный для них, путь  китча,  далеко  их  завел  -  до  самого
Господа Бога... разумеется, сурового Бога-Отца, а не слюнтяя Иисуса,  Бога
милосердия и искупления, себя самого принесшего в жертву.
   Как же должны предстать подсудимые на Страшном суде? Нагими. И Страшный
суд  наступил  -   повсюду   была   долина   Иосафата   [по   христианским
представлениям - место Страшного суда]. Раздетым жертвам  отводилась  роль
осужденных в спектакле, где все было поддельным, от доказательств вины  до
беспристрастности судей, - все, кроме конца. Но ложь  оборачивалась  здесь
правдой, ведь им и вправду предстояло погибнуть.  А  убийцу,  оказавшегося
единственным вершителем  их  судеб,  переполняли  одновременно  палаческое
вожделение и ощущение божественного всемогущества.
   Разумеется, если описывать все  именно  так,  нельзя  не  увидеть,  что
мистерия, которая день за днем, год  за  годом  разыгрывалась  в  десятках
разбросанных  по  Европе  мест,   была   тошнотворным   фарсом.   Конечно,
неустоявшаяся драматургия представления менялась, церемония  приготовления
к казни упрощалась порой до крайнего минимума.  Поистине,  исполнять  роль
Бога-Отца в этой пьесе - с ее отвратительными барачными декорациями  между
рядов колючей проволоки - было непросто; непросто было убивать миллионы  и
произносить перед их шеренгами речи - весной, летом, осенью,  целые  годы.
Было  бы  слишком  бессмысленно  и  безнадежно  исполнять  эту  роль   без
сокращений  и  отсебятины,  следовать  ей  чересчур  пунктуально;  убийцы,
пресыщаясь все больше, довольствовались уже немногими эпизодами  действия,
скупыми  фрагментами  Страшного   суда,   генеральными   репетициями,   но
непременно с настоящим концом. Уровень исполнения падал, трупы  не  желали
гореть, из могил после их утрамбовки сочилась кровь, летом смрад сжигаемых
трупов давал о себе знать даже в удаленных от крематория домиках лагерного
персонала, но смерть, по крайней мере, всегда оставалась доподлинной.
   Первый том "Геноцида" завершается следующими словами: "Я знаю: тот, кто
не участвовал в этих событиях либо в  качестве  палача,  либо  в  качестве
жертвы, мне не поверит и все мои выводы сочтет чистой фантазией. Тем более
что жертвы мертвы, а палачи, хотя прошло почти сорок лет, так  и  не  дали
нам ни единого, пусть анонимного, воспоминания о резне с  описанием  своих
впечатлений. Чем объяснить такое  молчание  -  столь  абсолютное  и  столь
удивительное, если учесть естественное для человека стремление запечатлеть
самые сильные или хотя бы только самые крайние ощущения, какие не  всякому
выпадают на долю? Чем объяснить совершенное отсутствие подписанных хотя бы
псевдонимами  исповедей,  которые  в  конце   концов   пришлось   заменить
литературными апокрифами? Чем, если не безразличием  актера  к  давно  уже
сыгранной роли? Читатель, мы  должны  с  тобою  условиться:  актерствовали
палачи бессознательно, и было бы  верхом  нелепости  полагать,  будто  они
понимали, что делают, будто  они  осознанно  воплощали  образ  Всевышнего,
карающего  заслуженной  смертью.  Все  представление   было   грандиозным,
чудовищным китчем, а первый признак и первое условие китча - то,  что  для
своих творцов он отнюдь не безвкусица; все они  свято  верят,  что  творят
настоящую живопись, подлинную  скульптуру,  первоклассную  архитектуру,  и
тот, кто в своем творении разглядел  бы  приметы  китча,  не  стал  бы  ни
продолжать его, ни заканчивать.
   Я утверждаю нечто совершенно иное, а именно: ни в одиночку,  ни  сообща
люди не могут и шагу ступить, не могут  перемолвиться  словом,  не  следуя
какому-нибудь образцу, или стилю,  или  примеру.  А  значит,  какой-нибудь
стиль и какие-нибудь образцы не могли не  заполнить  беспримерную  пустоту
конвейерного  умерщвления,  и  ими  оказались  самые   расхожие   образцы,
усвоенные еще во младенчестве, - образцы и символы христианства; и,  хотя,
став нацистами, палачи от него отреклись, это не значит, будто им  удалось
вычеркнуть его из памяти совершенно. Ни в СС, ни  в  СА,  ни  в  партийном
аппарате не было  ведь  магометан,  буддистов,  даосистов;  не  было  там,
конечно, и верующих  христиан,  и  в  этом  кошмарном  отступничестве,  на
лагерных плацах, родился лишь кровавый китч. Что-то должно было  заполнить
пустоту, лишенную стиля, и ее заполнило то, что палачам  приходило  на  ум
мимовольно, почти инстинктивно, как раз потому, что "Mein Kampf",  и  "Миф
XX века", и груды пропагандистских брошюр, вся литература под флагом "Blut
und Boden" [кровь и почва (нем.)] не содержали в себе  ни  единого  слова,
указания, заповеди, способных хоть чем-то  эту  пустоту  заполнить.  Здесь
вожди предоставили исполнителей самим себе; так возник этот  кощунственный
китч. Его драматургия была, разумеется, упрощена  до  предела,  словно  бы
списана из школьной шпаргалки; она питалась крохами смутных воспоминаний о
катехизисе,   заимствования   из   которого   оставались    неосознанными,
автоматическими;  уцелели  какие-то   обрывки   представлений   о   Высшем
Правосудии и Всемогуществе, и притом скорее в виде картинок, чем текста.
   Мою  правоту  в  этом  дознании,  где  все  улики  -  лишь   косвенные,
подтверждает и то, что для оккупационных властей не было дела важнее,  чем
представить убийство осуществлением справедливого  порядка  вещей.  Обычно
считается - и сегодня это общее мнение  историков  нацизма,  -  что  евреи
стали навязчивой идеей третьего  рейха,  идеей,  которой  Гитлер  себе  на
погибель заразил сначала свое движение, а потом и немецкий народ; что  это
была мания  преследования,  принявшая  форму  агрессии,  сущая  социальная
паранойя: все зло усматривали в евреях, а для тех, кто заведомо к  ним  не
принадлежал и никак с ними связан не был, изобрели этикетку "белый еврей",
применявшуюся, при всей  ее  нелепости,  систематически.  Отсюда,  однако,
следует, что вопреки всем догмам нацизма  сущностью  "еврейства"  не  была
_раса_ - этой сущностью было _зло_; евреи же были признаны воплощением зла
в особенно высокой  его  концентрации.  Поэтому  они  и  стали  для  рейха
проблемой номер один, личным делом национал-социализма,  а  их  ликвидация
оказалась исторической необходимостью и осуществлялась в качестве таковой.
В  традиции  преследования  евреев  главное  место  занимают  погромы,  но
гитлеровцы сами почти не прибегали к ним, разве что непосредственно  после
прихода к власти, когда нужно было выйти на улицы, увлечь колеблющихся,  а
рьяным приверженцам предоставить возможность показать  себя.  Но  окрепший
нацизм, побеждающий на поле  сражений,  инициатором  погромов  был  крайне
редко; они случались - да и то не всегда, - когда  в  города,  оставленные
побежденными армиями,  входили  передовые  немецкие  части.  Надо  думать,
нацисты поступали так потому, что погромы - это ведь кровавые  беспорядки,
которым   сопутствуют   грабежи   и   стихийное   уничтожение    еврейской
собственности, то есть _уголовные преступления_; между  тем  преследование
евреев  мыслилось   не   как   преступление,   но   как   его   абсолютная
противоположность - осуществление высшего правосудия. Евреев  должно  было
постичь то, что им полагалось по справедливости и по закону. Это объясняет
неодобрение, с которым немцы относились  к  погромам,  их  сдержанность  в
подобных случаях, но не объясняет,  почему  гитлеровцы,  которые  были  не
прочь противопоставить русским  партизанам  завербованных  ими  пленных  и
дезертиров, к примеру власовцев, и которые повсюду  в  Европе  формировали
части СС из "нордических добровольцев" - испанцев, французов,  голландцев,
-  никогда  не  использовали  иноплеменников  при  ликвидации  евреев,  за
исключением особых случае", вызванных непредусмотренными  обстоятельствами
или нехваткой на месте собственных сил. И в каждом подобном  случае  можно
документально доказать, что привлечение  негерманцев  к  делу  уничтожения
было вынужденным. Уже это ясно показывает, до какой степени  окончательное
сведение счетов с еврейством рассматривалось  как  "личное  дело"  немцев,
передоверить которое нельзя никому. Наконец, если евреев  и  направляли  в
трудлагеря, то только в качестве прелюдии к полному их истреблению; лагеря
уничтожения были созданы позже, и притом специально для них.
   Известно, что о намерениях инициаторов  чего  бы  то  ни  было  гораздо
вернее говорят материальные факты,  чем  заявления,  которые  этим  фактам
предшествуют, или толкования, которые даются им задним числом.  Из  фактов
же, взятых  в  отвлечении  от  нацистской  доктрины,  от  пропагандистских
стараний Геббельса и его прессы, неопровержимо следует, что "окончательное
решение еврейского вопроса" было  принято  в  своей  истребительной  форме
прежде,  чем  начали  рушиться  фронты  военных  сражений;  следовательно,
смертоубийственное ускорение не объясняется одним лишь желанием  завершить
истребление раньше, чем кто-нибудь поспеет на помощь истребляемым; и  даже
с точки зрения самих убийц геноцид вышел за провозглашенные ими  категории
возмездия или расплаты и стал чем-то большим -  их  исторической  миссией.
Что же в конце концов значила эта миссия? Никогда не называемая прямо, она
мерцает  туманным  пятном,  в  котором  сквозь  технологию  и  социографию
геноцида  просвечивает  иудео-христианская  символика,  но   с   обратным,
убийственным знаком. Как если бы, не будучи в состоянии убить Бога,  немцы
убили "богоизбранный народ", чтобы  занять  его  место  и  после  кровавой
детронизации Всевышнего in effigie [в изображении (лат.), имеется  в  виду
средневековый обычай сжигать  изображение  преступника,  приговоренного  к
казни заочно] стать самозваными избранниками  истории.  Священные  символы
были не уничтожены, но перевернуты. Итак, антисемитизм  третьего  рейха  в
самом последнем счете был только предлогом.  Идеологи  не  были  настолько
безумны, чтобы буквально приняться за теоцид; в то же время отрицания Бога
словом и статьями закона им было уже недостаточно, и, хотя  церковь  можно
было преследовать, уничтожить ее совсем было пока нельзя, время для  этого
еще не пришло. Под боком, однако, имелся народ, в лоне которого зародилось
христианство; уничтожить этот  народ  значило  бы  полями  казней  подойти
настолько близко к покушению на Бога, насколько это возможно для человека.
   Убийство оказывалось Анти-Искуплением: оно  освобождало  немцев  от  уз
Завета. Но освобождение должно было быть полным; не о том шла речь,  чтобы
из-под опеки Господней перейти под опеку кого-то, противостоящего Господу.
Не жертвоприношением кумиру сатанинского зла должен был стать геноцид,  но
мятежом, свидетельством абсолютной независимости от неба и от преисподней.
И хотя во всей империи никто никогда этого ТАК не назвал, не выраженный  в
словах  надчеловеческий  смысл  свершавшегося   был   паролем   негласного
смертоубийственного сговора. Ненависть  к  жертвам  имела  обратной  своей
стороной привязанность; ее засвидетельствовал эсэсовский командир высокого
ранга, который, глядя  в  окно  поезда,  мчавшегося  по  поросшим  чахлыми
соснами пескам своего округа, сказал спутнику: "Hier liegen  MEINE  Juden"
[здесь лежат МОИ евреи (нем.)]. МОИ евреи. Его связала с  ними  смерть,  к
которой он был причастен. А  исполнителям  на  самом  низу  трудно  бывало
понять, ради чего  с  матерями  должны  погибать  и  дети,  поэтому,  дабы
исправить немедля столь фатальный недостаток вины, они  изобретали  ее  ad
hoc. Например,  когда  мать,  только  что  прибывшая  в  лагерь,  пыталась
отречься от собственного ребенка (зная, что бездетных женщин направляют на
работы, прочих же - прямо в газовую  камеру),  за  подобное  отречение  от
материнства преступная мать каралась без промедления, а то, что детям,  за
которых вступался палач, предстояло погибнуть в тот  же  день,  ничуть  не
портило ему комедию праведного негодования. И пусть не уверяют нас,  будто
среди охваченных праведным гневом убийц были  читатели  маркиза  де  Сада,
который за полтораста лет до того сочинил такие же точно комедии,  включая
богоубийство in effigie, и что эсэсовцы были всего лишь его  плагиаторами.
Вступаясь за младенцев,  черепа  которых  они  разбивали  несколько  минут
спустя, вступаясь за них в фарсе  справедливого  воздаяния,  шитом  такими
гнилыми нитками, что тот сразу же разлезался на куски, они,  не  осознавая
того, доказывали свою верность так  и  не  выраженной  в  словах  сущности
геноцида как эрзац-экзекуции Бога".
   В  томе  втором  своего  трактата,  озаглавленном   "Fremdkorper   Tod"
["Инородное   тело   Смерть"   (нем.)],   наш    автор    решается    дать
историософический синтез, выходящий за  рамки  фактографии  первого  тома,
хотя и  основанный  на  ней.  Он  выводит  понятие  "вторичной  утилизации
смерти".
   В  древности  истребление  целых  народов  или  этнических  групп  было
неотъемлемой частью правил  ведения  войны.  Христианство  положило  конец
резне, не имевшей иного обоснования,  кроме  одной  лишь  _возможности  ее
совершения_. Отныне, чтобы убивать, надлежало  указать  вину  убиваемых  -
например,  иноверие,  и  в  средние  века  так  оно  чаще  всего  и  было.
Средневековье осуществило род симбиоза со смертью как судьбой, уготованной
человеку волей Всевышнего; четыре всадника Апокалипсиса, "плач  и  скрежет
зубовный", пляски скелетов, "черная смерть" и "Hollenfahrt" [сошествие  во
ад (нем.)] стали естественными спутниками человеческого  существования,  а
смерть  -  орудием  Провидения,  уравнивающего  нищих  с  монархами.   Это
оказалось возможно как  раз  потому,  что  средневековье  было  совершенно
беспомощно перед смертью.
   Ни   медицинской   терапии,   ни   естественно-научных    знаний,    ни
противоэпидемических конвенций,  ни  реанимационной  аппаратуры  -  ничего
этого не было; ничто не могло противостоять  напору  смерти  или  хотя  бы
позволить принять ее как удел всего живого, ибо христианство резкой чертой
отграничило человека от остальной природы. Но как раз высокая  смертность,
непродолжительность жизни и примирили средневековье со  смертью  -  смерть
получила самое высокое место в культуре,  устремленной  к  потустороннему.
Смерть была  ужасающей  тьмой,  только  если  смотреть  на  нее  _отсюда_;
созерцаемая _с той стороны_, она оказывалась переходом к  вечной  жизни  -
через Страшный суд, который,  как  он  ни  страшен,  все  же  не  обращает
человека в ничто. Такого накала эсхатологических чаяний нам не  дано  даже
отдаленно себе представить; в памятных словах, принадлежащих христианину -
"Убивайте всех, Господь узнает своих" [по  преданию,  эти  слова  произнес
папский нунций Амальрик Арно во время одного из крестовых  походов  против
еретиков-альбигойцев (в XIII веке)],  -  которые  кажутся  нам  изощренным
кощунством, нашла выражение глубочайшая вера.
   Современная цивилизация есть, напротив,  движение  _прочь_  от  смерти.
Социальные реформы, успехи медицины, причисление проблем,  которые  прежде
были сугубо личной  заботой  (болезнь,  старость,  увечье,  нужда,  личная
безопасность, безработица), к разряду  проблем  общественных,  -  все  это
_изолировало_ смерть; по отношению к  ней  социальные  реформы  оставались
бессильными, и потому она становилась делом все более _частным_, в отличие
от прочих невзгод, которым общество хоть как-то могло  помочь.  Социальное
обеспечение, особенно в "государстве всеобщего благосостояния",  сокращало
область нужды, эпидемий, болезней, жизнь становилась все  комфортабельней,
но смерть по-прежнему оставалась смертью. Это  выделяло  ее  среди  других
составляющих человеческого бытия и делало "лишней" с точки зрения доктрин,
которые  ставили  целью  улучшение  жизни  и  которые  мало-помалу   стали
универсальной религией обмирщенной культуры. Тенденция к отчуждению смерти
особенно  усилилась  в  XX  веке,  когда  даже  из  фольклора  исчезли  ее
"одомашненные персонификации" - Ангел Смерти, Курносая или Гость без лица;
по мере того как  культура  из  суровой  законодательницы  превращалась  в
послушную исполнительницу желаний, смерть, лишенная  всякой  потусторонней
санкции и не принимаемая, как прежде, безропотно, становилась чужеродным в
культуре телом, обессмысливалась все больше и больше, поскольку  культура,
эта заботливая опекунша и поставщик удовольствий, уже не могла наделить ее
каким-либо смыслом.
   Но смерть, публично приговоренная к смерти, не  исчезла  из  жизни.  Не
находя себе уголка в системе культуры, низвергнутая с прежних  высот,  она
стала наконец прятаться и дичать. Вновь освоить  ее,  вернуть  ей  прежнее
место общество могло одним только способом: узаконив и регламентировав ее.
Но напрямик, в открытую, этого нельзя  было  объявить,  и  потому  убивать
следовало не во имя возвращения смерти в культуру, а во имя добра,  жизни,
спасения,  и  именно  этот   подход   был   возведен   нацизмом   в   ранг
государственной доктрины. Автор напоминает здесь о горячих спорах, которые
в Соединенных Штатах вызвала книга Ханны Арендт "Эйхман, или О банальности
зла". Участники этой дискуссии утверждали, что "каждый человек  сознает  в
душе святость  жизни"  (Сол  Беллоу),  а  "чудовищное  преступление  может
совершить лишь чудовище" (Норман Подгорец) и  потому  нельзя  приравнивать
ужас нацизма  к  банальности.  По  мнению  Асперникуса,  заблуждались  все
дискутанты: сведя проблему к  делу  Эйхмана  как  квинтэссенции  злодеяний
нацизма, они не могли ее разрешить. Эйхман,  подобно  большинству  креатур
третьего рейха, был исполнительным и усердным бюрократом геноцида,  но  до
этого его довела не только  сознательная  слепота  карьериста,  одного  из
партийных чиновников, соперничающих между собой  в  додумывании  до  конца
неконкретизированных указаний фюрера. Доктрина, считает  Асперникус,  была
банальна, банальны могли быть ее исполнители, но не источники, лежащие вне
нацизма и вне антисемитизма. Спор  увяз  в  частностях,  безразличных  для
правильного диагноза народоубийства XX века.
   Обмирщенная  цивилизация   направила   человеческую   мысль   по   пути
натуралистических поисков "виновников зла", притом  любого.  Потусторонний
мир был аннулирован и на эту роль уже не годился, но отвечает же кто-то  -
_ибо кто-нибудь должен ответить_ - за  все  _мировое  зло_.  Значит,  надо
обнаружить и указать виновника. В средневековье достаточно  было  сказать,
что евреи распяли Христа; в XX веке этого уже не хватало - виновные должны
были отвечать за любое зло. Для  расправы  с  ними  Гитлер  воспользовался
дарвинизмом, учением, которое увидело последний, окончательный, выведенный
за пределы культуры смысл смерти  как  обязательного  условия  эволюции  в
природе. Гитлер понял это по-своему, искаженно и плоско,  как  заповедь  и
как образец, посредством которого  Природа  (он  называл  ее  Провидением)
оправдывает и даже прямо предписывает выживание сильных  за  счет  слабых.
Он, как и многие примитивные умы до него, "борьбу за существование"  понял
дословно, хотя в действительности этот принцип не имеет  ничего  общего  с
физическим истреблением хищниками своих жертв (эволюция возможна только  в
условиях  относительного  равновесия  между  более  и  менее  агрессивными
видами: при полном истреблении  слабых  хищники  вымерли  бы  от  голода).
Нацизм, однако, вычитал у Дарвина то, чего жаждал, - сверхчеловеческое  (а
значит, все-таки не потустороннее) отождествление убийства с  самой  сутью
всемирной истории. Воспринятый в таком искаженном виде принцип  борьбы  за
существование  аннулировал  этику  как  таковую,  выдвинув  взамен   право
сильного, последним выражением которого служит исход борьбы не на жизнь, а
на смерть. Чтобы сделать еврейство достаточно страшным  врагом,  надлежало
раздуть его мировую роль до абсурда; вот где лежат истоки  паралогического
мышления, которое привело к тотальной демонизации еврейства.
   Это  потребовало  от  нацистов  поистине  немалых   усилий,   так   как
противоречило повседневному  опыту  немцев,  ведь  евреи  жили  среди  них
столетиями  и,  как  бы  ни  были  они  плохи  -   даже   если   допустить
обоснованность антисемитских  предубеждений,  -  все-таки  не  заслуживали
всесожжения вместе с неродившимися еще младенцами, не заслуживали костров,
рвов, печей и мельниц для размола костей; это было бы не только чудовищно,
но к тому же совершенно абсурдно. Все  равно  как  если  бы  в  педагогике
появилась теория, предлагающая убивать детей,  которые  прогуливают  уроки
или  крадут  у  товарищей.  Итак,  даже  с  точки   зрения   традиционного
антисемитизма  евреи,  безусловно,  не  заслуживали  полного  истребления.
Подтверждается это и тем, что  возрождающиеся  неонацистские  движения  не
только не включают в свою программу истребление евреев, но и не  признают,
что их предшественники  в  третьем  рейхе  задумали  и  осуществили  такое
истребление.  Эти  движения  либо  ограничиваются  общими   антисемитскими
фразами,  либо  отводят  антисемитизму  второстепенное   место   в   своих
программах - в качестве "носителей мирового зла" евреи уже не  котируются.
Согласно антисемитизму сорока- или пятидесятилетней давности  евреи  несли
вину "за все", от капитализма до коммунизма, от экономических  кризисов  и
нужды до упадка нравственности; теперь  каждый,  не  задумываясь,  назовет
множество бед, которых никто не объясняет еврейскими происками (отравление
биосферы, перенаселение, энергетический кризис, инфляция  и  т.д.).  Итак,
антисемитизм "обесценился", он не  исчез,  но  утратил  былую  способность
объяснять любые общественные беды. Асперникус во  избежание  недоразумений
подчеркивает, что антисемитизм теряет свое значение не абсолютно, а только
в историософской перспективе: на роль козла отпущения, отвечающего за все,
в послегеноцидную эпоху евреи уже не годятся.
   Что же  стало  потом?  Потом  разыскание  виновников  "всяческого  зла"
вступило  в  фазу  окончательной   атомизации.   После   утраты   веры   в
универсальную правду Всевышнего, после крушения веры в  универсальное  зло
мирового еврейства был сделан еще один шаг, последовательный и  последний.
Безапелляционность  в  установлении  виновников  зла  достигает   предела.
Виновником может быть признан каждый.
   В самом широком историософском плане, пишет  Асперникус,  мы  наблюдаем
многовековой процесс отчуждения смерти в гедонистической, реформаторской и
прагматической культуре. Страх перед смертью, лишившейся прав гражданства,
нашел выражение в законодательстве - в виде исключения смертной  казни  из
уголовных кодексов тех государств, которые  дальше  всего  зашли  на  этом
пути. И еще - в противоестественной  и  лишь  на  первый  взгляд  странной
медицинской практике, когда врачи отказываются отключать от реанимационной
аппаратуры умирающих, а фактически - трупы, внешние признаки жизни которых
поддерживаются благодаря перекачиванию в них крови. В обоих случаях  никто
не желает принять на себя ответственность за смерть.  За  декларациями  об
уважении к жизни кроется страх, причина которого - ощущение беззащитности,
беспомощности, а значит, ужасающей тщетности  жизни  перед  лицом  смерти.
Этой беспомощности, этому страху перед  умерщвлением  соответствует  такое
возрастание  ценности  человеческой  жизни,  что  правительства   уступают
шантажу, если на карту поставлена жизнь заложников, кто бы  они  ни  были.
Процесс  зашел  далеко,  коль  скоро  правительства,  вменяющие   себе   в
обязанность соблюдать закон, нарушают его, если это  дает  надежду  спасти
кого-либо от смерти; и процесс этот ширится, он затронул уже международное
право и даже священный с  незапамятных  времен  иммунитет  дипломатических
представительств.   А    оптимизм    и    стремление    к    безграничному
совершенствованию жизни побуждают культуру, убежденную в своем техническом
всемогуществе, попытаться реализовать  воскрешение;  и  хотя  специалистам
известно, что "обратимая витрификация", то есть замораживание  человека  с
надеждой на его воскрешение в будущем, невозможна (по крайней мере, пока),
тысячи  богатых  людей  соглашаются   на   замораживание   и   консервацию
собственных трупов в жидком азоте. Все это, замечает  Асперникус,  примеры
чудовищной  юмористики  в  эсхатологии,  полностью  обмирщенной.  Общество
охотно принимает к сведению, что человек сотворен  не  Богом,  но  Добрыми
Космическими Пришельцами, что зародыш цивилизации хранило  не  Провидение,
но Заботливые Праастронавты со звезд, что  не  ангелы-стражи,  а  летающие
тарелки парят над нами, следя за каждым нашим шагом,  что  не  преисподняя
разверзается под ногами проклятых, но Бермудский треугольник, - и  оно  не
менее радо услышать, что жизнь можно запросто продлевать в холодильнике, а
заботу о  приятной  и  долгой  жизни  следует  предпочесть  упражнениям  в
добродетели.
   И наконец, все больше делается попыток так  подправить,  переиначить  и
подсластить сырую, необработанную смерть,  чтобы  ее  можно  было  освоить
неметафизически и сделать  пригодной  для  потребления.  Отсюда  спрос  на
эффектную смерть, на убийство и на агонию, поданные крупным планом,  спрос
на акул-людоедок, на грандиозные землетрясения и пожары,  на  оживление  с
экрана сцен реального геноцида  ("Holocaust"  [многосерийный  американский
телефильм о  геноциде  евреев  в  гитлеровской  Германии]),  отсюда  поток
садистской литературы и коммерческая эксплуатация сексуальных  извращений,
почти неотличимых от смертных мук, отсюда же цепи, кандалы  и  орудия  для
бичевания, весь этот реквизит псевдосредневековых застенков, популярный на
американском  потребительском  рынке,  отсюда,  наконец,  превращение  как
нельзя более реального риска смерти в ходовой товар - готовность героев на
час,  рискуя  жизнью,  заработать  на  жизнь.  И  отсюда  же  популярность
псевдонаучной литературы, наплодившей  тьму  книжек  с  экспериментальными
доказательствами посмертной жизни, да так,  что  эти  писания  вступили  в
конфликт с церковной ортодоксией, которая не  очень-то  ясно  представляет
себе, как быть со столь непрошеным  и  столь  сомнительным  подкреплением.
Последовательным этапам  изгнания  смерти  из  культуры  Запада  уделялось
меньше внимания, чем ее  коммерческому  освоению;  исследований  дождались
наивные  и  броские  ухищрения  похоронной  косметики  и  сценографии,  но
скальпель аналитической мысли, временами на удивление  острый,  не  создал
целостной историософской картины пути, который прошла цивилизация в  своем
противоборстве со смертью, - смертью, лишенной санкции свыше и загадочного
назначения, некогда примирявшего ее с жизнью. Нам непонятно  происхождение
таких современных явлений,  как  терроризм  или  религиозное  сектантство,
поскольку эмпирические исследования, обычные  в  социологии  и  психологии
(включая  психологию  веры),   будучи   наблюдениями,   по   сути   своей,
рациональными, довольствуются тем, что  можно  увидеть,  сфотографировать,
выжать из показаний свидетелей или  подсудимых,  и  потому  освещают  лишь
крохотные участки этих общественных бедствий.  Уткнув  нос  в  бумаги,  не
учуешь смысла написанного. Если хочешь понять  Ниагару,  повернись  к  ней
спиной и взгляни на  солнце  -  это  оно  опять  поднимает  в  небо  воду,
низвергающуюся со  скал.  Именно  здесь  автор  вводит  понятие  вторичной
утилизации смерти.
   Вот уже сто тысяч лет, как человек понял свою обреченность на смерть, о
чем свидетельствуют могилы, восходящие именно к этому времени. Такой  была
первая попытка ритуализации смерти, и сменявшие затем одна другую культуры
отводили  ей  высокое  место  в  иерархии  ценностей.   Чем   рациональнее
становилась цивилизация, тем бесхознее становилась в ней смерть, с которой
нельзя уже было ни по-настоящему примириться, ни реально отречься от  нее.
А культура тем временем из самодержавной законодательницы  превращалась  в
послушную опекуншу, все нерешительнее оберегала собственную  ортодоксию  и
шаг за шагом позволяла своим подопечным исполнять какие угодно прихоти, не
исключая последней - выхода из культуры, отрицания ее норм. Но прежде  чем
хлынул поток субкультурных изобретений, одно чуднее  другого,  прежде  чем
Десять  заповедей  совершенно   истлели,   всеми   покинутую   территорию,
отведенную  смерти  в  средиземноморской  культуре,  смог   захватить   не
самовластный в  своих  желаниях  индивид,  но  лишь  такой  могущественный
суверен,  как   государство;   захватить,   чтобы   сделать   ее   орудием
самовозвеличения. Но даже оно еще не могло решиться на это в мирное  время
и совершенно открыто. Развязанная этим государством война стала прикрытием
и пособником геноцида, а за линией фронтов, отрезавших рейх от  остального
мира,  возникла  машина  массового  истребления.  Таким  был  первый   акт
восстановления смерти в правах.
   В  годы  послевоенной   реконструкции   развелось   великое   множество
субкультур, особенно молодежных, оригинальных своей неоригинальностью; как
бы играя, не слишком всерьез, они обращались к  забытым  обычаям,  нравам,
одежде -  как  к  театральному  реквизиту  со  склада  истории.  За  этими
"мягкими" изобретениями по части образа жизни рано или поздно должны  были
последовать "жесткие", ведь  люди  всегда  доводят  до  логического  конца
открывающиеся перед ними возможности. Возможность использовать смерть  как
отличительную примету такой субкультуры в наше сумбурное, крикливое  время
казалась закрытой, и вот почему. Можно играть в робинзонов и  дикарей,  но
не в убийц: играть в такую игру, если убийства требовались  настоящие,  не
дозволяла даже вседозволяющая культура; и, что, пожалуй, еще существеннее,
убийство,  даже  бескорыстное,   превратило   бы   его   исполнителей   _в
уголовников_.
   Прежнее место смерти в культуре было невоскресимо - невозможна была  ни
религиозная демонстративность  костров  инквизиции,  ни  принесение  богам
человеческих  жертв,  как  у  инков,  ни  выставляемое  напоказ  бешенство
берсеркеров - кровожадное и оргиастическое. Эти пути были заказаны, канули
в небытие  вместе  с  верами,  наделявшими  смыслом  такую  смерть.  Но  и
внерелигиозное  убийство  было  недоступно  как   просто   убийство;   наш
промышленный век любой поступок встречает вопросом "ЗАЧЕМ?", и каждый, кто
не  хочет  быть  причислен  к  душевнобольным,  должен  ответить  на  него
осмысленно и толково. Коль скоро  новый  экстремизм  не  имел  религиозной
санкции смерти (можно выдумать религию по  заказу,  но  нельзя  в  нее  по
заказу уверовать),  а  убийство,  религией  не  освященное,  поставило  бы
экстремистов на одну доску с  заурядными  головорезами,  оставалось  одно:
окрестить убийство _осуществлением правосудия_. Но эту палаческую  формулу
третьего  рейха  невозможно  было   скопировать   вместе   с   _тайностью_
"окончательного решения"; ведь тогда, в наш век освободительных движений и
войн, убийства экстремистов стали бы невидимы, как Ниагара, погруженная  в
океан. Поэтому то, что прежде могло совершать только государство и  только
тайно,  они  взялись  совершать  явно.  А  сходство  между  терроризмом  и
гитлеризмом в том,  что  убийцы  опять  провозгласили  себя  справедливыми
судьями. Но суд, каков бы он ни был, не от собственного имени действует, а
во исполнение воли высших инстанций; так что надо было создать _видимость_
верховной инстанции,  неподвластной  традиционным  нормам  -  религиозным,
психиатрическим или бандитским. Следовало объявить  себя  орудием  чего-то
большего  и  более  высокого,  чем   они   сами;   это   ясно   показывает
"_частичность_"  названий,  которые  все  они  дали   своим   группировкам
("ФРАКЦИЯ Красной Армии", а значит, не армия в целом,  значит,  это  целое
существует само по себе; "Первая  Линия",  а  значит,  есть  еще  какие-то
линии, какие-то резервные части; "Красные Бригады", а  значит,  опять-таки
только подразделения какой-то _большей_, чем они сами, армии).
   Еще им требовался противник -  чем  могущественнее,  тем  лучше;  иметь
нешуточного  врага  -  уже  нешуточное  отличие.  Отдельные  представители
капитала были противником  недостаточно  видным,  к  тому  же  требовалась
мишень более четкая, нежели социально-экономическая система,  размытая  по
целому  свету.  Вот  почему  их  выбор  пал  на  государство,  но  не   на
материальные его институты, и не в качестве ниспровергателей  таковых  они
выступили, ведь  речь,  напомним,  шла  о  том,  чтобы  убивать,  а  не  о
разрушении неодушевленных  символов  либо  центров  государственности.  Но
только однажды им удалось добраться до  наивысшего  рангом  политика  -  в
Италии;  а  затем,  после  усиления  охранительных   мер,   когда   столпы
государственной   власти   стали   для   них    недосягаемы,    террористы
удовлетворялись   второстепенными   жертвами,   только   бы   можно   было
инкриминировать им причастность,  хотя  бы  косвенную,  к  государственной
власти, а если  нет,  то  какое-либо  -  безразлично  какое  -  участие  в
руководстве чем бы то ни было или в защите существующего порядка, на худой
конец, причастность к системе всеобщего образования,  которую  тоже  можно
заклеймить  как  одну  из  опор  государства.  Итак,  если   исходить   из
предпосылок терроризма, заданных исторической ситуацией, не  забывая,  что
речь шла об убийстве под маской долга, самопожертвования  и  справедливого
гнева, то логика рассуждений, независимая от  фактографии  убийств,  ведет
нас именно к ней  вместе  с  такими  ее  тактическими  подробностями,  как
стремительное снижение высоких поначалу палаческих притязаний,  выбор  все
более скромных по своему социальному рангу жертв.
   Что же до идеологии, она была изготовлена  из  того,  что  нашлось  под
рукой. И даже названия, о которых шла речь, украдены у левых течений.  Так
как  революция  была  окружена  возвышенным  ореолом,  героем   дня   стал
бескомпромиссный революционер, его образ, словарь и  жесты  присвоили  те,
кто  сделал  своим  орудием  смерть.  Смерть,  ставшую  в  гедонистической
цивилизации чужеродным телом. Цинизм, вторичность и  явная  смехотворность
этих кое-как состряпанных обоснований террора заметны лишь с точки  зрения
исследователя-наблюдателя. Само движение не ощущало себя ни  циничным,  ни
лицемерным, ни, самое главное, ПЕРЕОДЕТЫМ  в  одежды  истинного  борца  за
переустройство мира. Правда, своему противнику - государству - оно вменяло
в вину фашистскую сущность, гестаповские приемы и гитлеровские традиции, а
себя помещало слева от коммунистов, полагая себя plus  catholique  que  le
pape [правовернее папы римского (фр.)]; вот что особенно сбивало  с  толку
наблюдателей,  которые  принимали  всерьез  если  не  обоснованность  этих
обвинении, то, во всяком случае,  их  искренность.  Ну  что  же,  движение
отличалось от своего предшественника по бескорыстным убийствам,  поскольку
действовало в иных условиях. Оно не унаследовало нацистского китча, ведь в
подполье нет парадов, зданий, канцелярий,  официального  церемониала;  все
это     возмещалось,      однако,      ореолом      могущества      вокруг
террористов-подпольщиков, который поспешили создать вопящие  истерическими
голосами  газеты,  радио,  телевидение.  Впрочем,  если  уж  стремиться  к
генеалогической точности, нацизм, предшественник терроризма,  не  был  его
источником; источник и того, и другого гораздо глубже: смерть, причиняемая
с холодной  решимостью,  отождествленная  с  долгом,  благодаря  процедуре
вторичной утилизации возвращала себе почетное место в культуре; отлученная
от нее, она вернулась опять.
   В  тоталитарном  государстве,   где   все   человеческие   дела   стали
государственным делом, только верховная власть имела право выбора  жертвы.
В государстве огромных личных свобод самозваные ликвидаторы зла свободны в
его распознании и преследовании. Такая зависимость объясняет родство обоих
явлений: их роднит отпущение  убийцами  собственных  грехов.  И  тотальное
подчинение  авторитетам,  и   тотальное   отрицание   всякого   подчинения
сбрасывают со счетов совесть, по-разному приводя все  к  той  же  кровавой
развязке.
   Но сходство между ними, показывает Асперникус, этим не  ограничивается.
Терроризм, для которого главное - не революция, а экзекуция, заимствует  у
левых лишь то, что может  ему  пригодиться  в  качестве  фигового  листка,
вычеркивая и опуская все, что затрудняет или исключает убийство как способ
существования. Будущее, которое требует человеческих жертв, для него такая
же охранная грамота, какой для  нацизма  была  идея  тысячелетнего  рейха.
Террористы, вышедшие из движения и утратившие организационную связь с ним,
одновременно  утрачивают  понимание  мотивов  своей  яростной  многолетней
активности, и слушателям, которые с затаенным дыханием  ожидают  сенсаций,
сообщают горсточку сплетен о лидерах,  сплетен  не  менее  заурядных,  чем
откровения  о  скудоумных  "Tischgesprache"  [застольные  беседы   (нем.)]
Гитлера в кругу его ближайших соратников. "Но  Гитлер,  -  замечает  здесь
автор, - покончил самоубийством  до  ареста".  Ожидания  тех,  кто  жаждет
посвящения в тайну, напрасны: как передать состояние духа, в котором можно
со  спокойной  совестью  убивать?  Ведь  тайна  кроется  в   дозволенности
убийства, а не в умах убийц. Поэтому все здесь может  быть  тривиальным  и
сметанным на скорую руку; пример тому - старания (нацистов и  террористов)
избегать экзекуций  на  месте,  поскольку  убийство  на  месте  -  типично
уголовный обычай,  а  речь  шла  об  убийстве  санкционированном.  Поэтому
обреченных  на  смерть  везли  к  месту  казни,   если   только   они   не
сопротивлялись, что казнящим очень не  нравилось:  сопротивление  означает
неуважение к правосудию, а террористы даже  больше  нацистов  заботятся  о
формах законности в судопроизводстве и вынесении приговора - им,  лишенным
авторитета государственной власти, приходится самим утверждать собственный
авторитет. Но выбранные ими жертвы ни разу не были  судимы  по-настоящему,
самая тяжкая их виновность всегда известна заранее. В этой  непогрешимости
терроризм не уступает Ватикану человекоубийства, каким хотел стать нацизм.
Никакие  убеждения  и  призывы,  никакие   мольбы,   никакие   ссылки   на
человеческую солидарность, на  любые  смягчающие  обстоятельства,  никакие
просьбы о милосердии, никакие доказательства бессмысленности или  хотя  бы
практической неэффективности убийства не собьют палачей с толку, ведь в их
распоряжении  имеется   машина   для   доказательств,   согласно   которой
умеренность и милосердие - вещи не менее  подлые,  чем  антиэкстремистское
законодательство   и   охранительные   репрессии.   Мотивационная    броня
террористов достигает предела непробиваемости, при котором любое поведение
противной стороны лишь  подтверждает  ее  виновность.  Только  этим  можно
объяснить   и   превосходное   самочувствие,   которое   бывшие   эсэсовцы
демонстрируют на своих  ежегодных  съездах,  и  веру  уцелевших  гайанских
сектантов  в  харизму  их  чудовищного  пророка,  веру,  не  поколебленную
кошмаром самоистребления секты [имеется  в  виду  секта  "Народный  храм",
основанная   в   Сан-Франциско   проповедником   Д.Джонсом;   впоследствии
переселилась в Гайану; в 1978 году почти все члены секты, включая  Джонса,
покончили с собой или были убиты  телохранителями  Джонса;  из  более  чем
тысячи в живых осталось несколько человек].
   Любое оппозиционное  движение,  внешне  похожее  на  псевдополитический
экстремизм,  пусть  даже  оно  имеет  все  основания  для  борьбы   против
совершенно реального угнетения или эксплуатации, невольно играет  на  руку
фальсификаторам, преподносящим убийство как орудие борьбы за правое  дело,
- поскольку усиливает путаницу в оценке событии и мешает (а то и просто не
позволяет) отличить вину-предлог от настоящей вины; впрочем, кто и  где  в
этом мире невинен безусловно, как ангел?  Так  начинается  соревнование  в
мимикрии,  поражающее   своей   эффективностью.   Вымышленное   оправдание
неотличимо от подлинного, и причиной тому  не  столько  совершенство  игры
актеров-имитаторов, сколько не вполне чистая совесть общества, породившего
послевоенный терроризм.
   В конечном счете убийственную агрессию отражают убийственные репрессии,
полиция сперва стреляет,  а  уж  потом  идентифицирует  личность  убитого;
демократия, защищаясь, в какой-то степени вынуждена отказываться  от  себя
самой,  так  что  экстремизм   с   его   мистифицированными   оправданиями
провоцирует наконец такую реакцию, которая  превращает  фальсифицированное
обвинение в обоснованное. Прагматически зло оказывается эффективней добра,
коль скоро добро должно изменять себе, чтобы сдержать зло. Выходит, в этом
противоборстве  нет  непогрешимой  победной   стратегии,   и   добродетель
побеждает постольку, поскольку уподобляется противостоящему ей пороку.
   Итак, урок, преподанный нашей эпохе нацизмом,  не  забыт.  Можно  силой
сокрушить преступное тоталитарное государство,  как  был  сокрушен  третий
рейх, и тогда вина испаряется, рассыпается как песок, обличенные виновники
съеживаются и исчезают - кроме горстки главных  конструкторов  геноцида  и
наиболее  рьяных  исполнителей,  забрызганных  кровью;  но   этот   посев,
рассыпаясь, не гибнет, Процесс  непрестанного  расширения  круга  виновных
нашел свое логическое завершение. Эсхатологический цикл XX века от лагерей
насильственных мук дошел до лагеря  добровольного  самоубийства.  На  этом
последнем этапе казнящие слились с казнимыми,  тем  самым  доказывая,  что
виновен  каждый;  исходная   ситуация   беспомощности   повторилась,   ибо
воплощенное в этих побегах зла  наследие  былых  преступлений  уже  нельзя
побороть способом столь беспощадно простым, как свержение тирании. Историк
и антрополог Хорст Асперникус, доктор философии, имя  которого  заставляет
вспомнить другого Хорста [Хорста  Весселя,  героя  нацистского  гимна],  в
заключение  своего  труда  не  предлагает  нам  панацеи   против   эндемии
нигилизма; он считает, что выполнил  свою  задачу,  вскрыв  ужасную  связь
между  злокачественной  опухолью  геноцида  и  ее   метастазами   в   лоне
европейской цивилизации. Как бы  ни  были  спорны  его  выводы,  какое  бы
сильное сопротивление ни вызывали они, нельзя пройти мимо них  равнодушно.
Боюсь,  что  эта  попытка  включить  нацизм  в  систему  средиземноморской
культуры, отказ видеть в нем диковинное исключение  и  сплошной  кошмарный
эксцесс,  войдет  в  канон  знаний  о  современном  человеке,  даже   если
подвергнутая патологоанатомическому  исследованию  чума  дождется  наконец
своих терапевтов.
   Вопрос, которому посвятил свой двухтомный  труд  Асперникус,  это,  как
говорит он сам, вопрос о месте смерти  в  культуре.  Предвидеть,  как  оно
будет меняться в дальнейшем и к чему  такие  изменения  приведут,  труднее
всего; циклический процесс завершил свой круг:  зло  побывало  везде,  где
только можно вообразить, и нигилистическая  игра,  начавшаяся  с  паранойи
нацизма, дошла до логического конца, до мании коллективного  самоубийства.
Что остается еще человечеству в  области  зловещих  свершений?  Какие  еще
придумает оно игры со смертью - то  прячущей  свое  лицо  под  вуалью,  то
завлекающей кровавым стриптизом? Этот вопрос без ответа завершает "Историю
геноцида".



    Станислав Лем.
    "Робинзонады"

   -----------------------------------------------------------------------
   Stanislaw Lem. "Les Robinsonades" (1971).
   Пер. с польск. - В.Кулагина-Ярцева.
   "Собрание сочинений", т.10. М., "Текст", 1995.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 11 April 2001
   -----------------------------------------------------------------------

   "LES ROBINSONADES" par Marcel Coscat (Ed. du Seuil - Paris)


   Вслед за "Робинзоном" Дефо появился на свет куцый швейцарский  Робинзон
для детского чтения и  еще  целое  множество  инфантилизованных  вариантов
жизни без людей; несколько лет назад парижская "Олимпия", идя  в  ногу  со
временем, выпустила "Сексуальную жизнь Робинзона Крузо", пошлую  книжонку,
автора которой можно и не называть, он скрыт  под  одним  из  псевдонимов,
являющихся  собственностью   издателя,   который   нанимает   литературных
поденщиков с очевидными  целями.  Но  "Робинзонад"  Марселя  Коски  стоило
дожидаться.  В  них  изложена  светская   жизнь   Робинзона   Крузо,   его
общественно-благотворительная     деятельность,     его     изнурительная,
многотрудная  и  многолюдная  жизнь,  поскольку  речь  идет  о  социологии
одиночества - о  масс-культуре  необитаемого  острова,  под  конец  романа
просто битком набитого народом.
   Произведение господина Коски, как вскоре становится ясно  читателю,  не
является  перепевом  уже  имевшихся  версий  и  не   носит   коммерческого
характера. Автора не занимает ни сенсация, ни порнография безлюдья, он  не
направляет похоть потерпевшего на пальмы с волосатыми  кокосами,  на  рыб,
коз, топоры, грибы, колбасы, снятые с разбившегося корабля. В этой  книге,
вопреки версии "Олимпии", Робинзон не предстает  перед  нами  разнузданным
самцом, который,  подобно  фаллическому  единорогу,  топча  кусты,  сминая
заросли сахарного тростника и бамбука,  насилует  песчаные  пляжи,  горные
вершины, воды залива, пронзительные крики чаек,  гордые  тени  альбатросов
или пригнанных к берегу штормом акул. Тот, кто ждал от книги чего-нибудь в
этом роде, не найдет здесь пищи  для  распаленного  воображения.  Робинзон
Марселя Коски - это логик в чистом виде, крайний конвенционалист, философ,
сделавший из теории выводы, настолько далеко идущие, насколько возможно, а
крушение корабля - трехмачтовой "Патриции" - распахнуло перед ним  ворота,
разорвало путы,  приготовило  лабораторную  аппаратуру  для  эксперимента,
поскольку это событие дало ему возможность постичь  собственную  суть,  не
искаженную присутствием других людей.
   Серж Н., осознав свое положение, не столько покорно примиряется с  ним,
сколько решает сделаться подлинным Робинзоном и начинает с принятия  этого
имени, что вполне рационально, поскольку прежняя жизнь уже  не  имеет  для
него никакого смысла.
   Судьба потерпевшего кораблекрушение со всеми ее житейскими невзгодами и
так достаточно сурова, ее не стоит отягощать напрасными  усилиями  памяти,
взыскующей  утраченного.  Мир,  в  который  ты   попал,   нужно   устроить
по-человечески. Новый Робинзон господина Коски лишен каких бы то  ни  было
иллюзий; ему известно, что герой Дефо - вымысел, а его реальный прототип -
моряк Селькирк, спустя много лет случайно обнаруженный командой  какого-то
брига,  оказался  существом,  совершенно  потерявшим  человеческий  облик,
вплоть до утраты речи. Робинзон Дефо сохранил себя не благодаря Пятнице  -
тот появился слишком поздно, - а потому, что добросовестно рассчитывал  на
общество,  правда,  суровое,  но  зато  лучшее  из  всех   возможных   для
пуританина, а именно  самого  Господа  Бога.  Этот  сотоварищ  внушил  ему
строгий педантизм в поведении, упорное  трудолюбие,  стремление  постоянно
соотносить свои деяния с собственной совестью  и  особенно  ту  чистоту  и
скромность, которая так раззадорила автора из парижской "Олимпии", что  он
обошелся с ней столь своевольно.
   Серж Н., или Новый Робинзон, ощущая в себе некие творческие силы, знает
заранее, что одного во всяком случае  ему  не  создать  -  Всевышнего.  Он
рационалист и принимается за работу как  рационалист.  Он  хочет  взвесить
все, начиная с вопроса, не проще ли вообще ничего не делать;  это,  скорее
всего, приведет его к безумию, но кто знает, не окажется ли безумие лучшим
выходом? Разумеется, если бы можно было подобрать себе  род  сумасшествия,
как галстук к рубашке, - гипоманиакальную эйфорию с присущим ей  радостным
мировосприятием, Робинзон охотно привил бы ее себе, но кто поручится,  что
его не занесет в депрессию, ведущую к попыткам свести счеты с жизнью?  Эта
мысль сражает его, особенно в эстетическом плане, к тому же бездействие не
в его натуре. Для того чтобы повеситься или утопиться, всегда можно  найти
время - и этот вариант он откладывает ad acta [в архив (лат.)]. Мир снов -
говорит он себе на одной из начальных  страниц  романа  -  вот  то  Нигде,
которое может стать совершенным;  это  утопия,  неявно  выраженная,  слабо
разветвленная, еле проглядывающая в ночной работе мозга,  который  в  этот
момент не всегда на высоте задач, предъявляемых ему явью. "В снах  ко  мне
являются, - рассуждает Робинзон, - различные люди  и  задают  вопросы,  на
которые я не знаю ответа, пока не услышу его из их уст. Значит ли это, что
они - кусочки моего отдалившегося естества, соединенные с  ним  пуповиной?
Сказать так - значит совершить нешуточную  ошибку.  Так  же,  как  мне  не
известно, есть ли под этим плоским камешком, который я начинаю  потихоньку
приподнимать большим пальцем босой ноги, те, уже ставшие вкусными для меня
земляные черви, толстенькие белые червячки,  точно  так  я  не  знаю,  что
кроется в мозгу людей, посещающих меня в снах. Следовательно, по отношению
к моему "Я" эти люди внешние в той же степени, что и червячки:  речь  идет
не о том, чтобы стереть различие между сном и явью, - это путь к  безумию!
- а о том, чтобы создать новый, лучший порядок. То,  что  во  сне  удается
лишь иногда, кое-как, путано, шатко и случайно,  следует  скорректировать,
уплотнить, объединить и усилить; сон, пришвартованный к яви, выведенный на
явь как метод, служащий яви, заселивший явь,  набивший  ее  доверху  самым
лучшим  товаром,  перестанет  быть  сном,  а  явь,   подвергшаяся   такому
воздействию, будет  и  по-прежнему  трезвой  и  по-новому  сформированной.
Поскольку я один, мне можно не считаться ни с кем, но  поскольку  сознание
того, что я один, для меня яд, то я не буду одинок; на Господа  Бога  меня
действительно не хватит, но это еще не значит, что меня не  хватит  ни  на
кого!"
   И дальше наш логик Робинзон говорит: "Человек без Других - как рыба без
воды, но подобно тому, как большая часть вод грязна и  мутна,  так  и  мое
окружение было помойкой. Родственников, родителей, начальство, учителей  я
выбирал не сам - и даже любовниц,  потому  что  отбирал  их  (если  вообще
отбирал) из того, что было под рукой. Поскольку, как любой смертный, я был
отдан   на   волю   своему   происхождению,   семейно-светским   случайным
обстоятельствам, то и жалеть не о чем. А  потому  пусть  раздастся  первое
слово Бытия: "Долой этот хлам!"
   Как мы видим, он произносит эти слова с тою  же  торжественностью,  что
Творец: "Да будет..." Поскольку именно с нуля Робинзон начинает  создавать
свой мир. Освободившись от  людей  -  не  только  в  результате  случайной
катастрофы, но и по  собственному  решению,  -  он  начинает  творить  без
оглядки. Так совершенно логичный герой Марселя Коски  намечает  программу,
которая станет насмешкою над ним, уничтожит его впоследствии - не так  ли,
как человеческий мир своего Творца?
   Робинзон не знает, с чего начать: может быть, ему стоит  окружить  себя
существами идеальными? Ангелами?  Пегасами?  (Какое-то  время  его  мучает
желание  создать  кентавра.)  Но,  не  питая  иллюзий,  он  понимает,  что
присутствие существ,  в  какой-то  мере  совершенных,  выйдет  ему  боком.
Поэтому сначала он заводит себе того, о ком раньше, до сих пор, мог только
мечтать, а именно верного слугу, butler'а [дворецкий (англ.)], камердинера
и лакея в одном лице - толстяка  (толстяки  покладисты!)  Глюмма.  В  ходе
робинзонады наш подмастерье Творца размышляет о демократии, которую, как и
все люди (в этом он убежден), терпел лишь по необходимости. Еще мальчишкой
он,  засыпая,  мечтал  о  том,  как  здорово  было  бы  родиться   великим
властелином в средневековье. И вот наконец мечты могут исполниться.  Глюмм
умом не блещет и тем самым  непроизвольно  возвеличивает  своего  хозяина;
звезд с неба не хватает,  но  расторопен  и  никогда  не  отказывается  от
работы; все исполняет вмиг, даже то, чего хозяин и пожелать-то не успел.
   Автор никак не объясняет, сам ли - и каким образом - Робинзон  работает
вместо Глюмма, поскольку повествование ведется от первого  лица,  от  лица
Робинзона: если даже он сам (а как может быть  иначе?)  потихоньку  делает
то, что считается потом результатом службы лакея, то действует  совершенно
бессознательно, и  поэтому  видны  только  результаты  этих  усилий.  Едва
Робинзон утром протрет глаза, еще слипающиеся, у его изголовья  уже  лежат
заботливо приготовленные устрицы, какие он больше всего  любит,  -  слегка
присоленные морской водою, приправленные кислотой из щавелевых стеблей,  а
на  закуску  -  мягкие  червяки,   белые,   как   масло,   на   аккуратных
тарелках-камешках;  чуть  в  стороне  -  до  блеска  начищенные  кокосовым
волокном сияют туфли и в ожидании лежит одежда, разглаженная  нагретым  на
солнце камнем; на брюках складка,  а  в  петлице  сюртука  свежий  цветок;
господин, как обычно, слегка побрюзжит, завтракая и одеваясь,  закажет  на
обед крачку, на ужин - кокосовое молоко, только как  следует  охлажденное;
Глюмм,  разумеется,  как  полагается  хорошему   дворецкому,   выслушивает
распоряжения в почтительном молчании.
   Господин  брюзжит  -  слуга  слушает;  господин  приказывает  -   слуга
исполняет; приятная это  жизнь,  вроде  каких-нибудь  каникул  в  деревне.
Робинзон совершает прогулки, собирает интересные камни, даже коллекцию  из
них начинает составлять, а Глюмм в это время готовит еду - и при этом  сам
вообще ничего не ест - и экономно, и удобно! Однако  вскоре  в  отношениях
Господина  и  Слуги  появляется  первая  трещина.   Существование   Глюмма
неоспоримо: сомневаться в нем - все равно что смотреть на деревья и облака
и думать, будто их нет вовсе.  Но  исполнительность  слуги,  его  усердие,
повиновение, послушание становятся  назойливы:  туфли  _всегда_  вычищены,
каждое  утро  рядом  с  жестким  ложем  ждут  ароматные   устрицы.   Глюмм
помалкивает - еще бы, господин терпеть  не  может  слуг-резонеров,  но  из
этого всего не следует, что Глюмм  как  _личность_  вообще  существует  на
острове; Робинзон  решает  добавить  что-нибудь  способное  эту  ситуацию,
слишком простую,  усложнить.  Наделить  Глюмма  нерадивостью,  упрямством,
легкомыслием не удастся: он уже такой, как есть,  какой  получился;  тогда
Робинзон берет на службу поваренка-мальчишку Смена.  Это  неряшливый,  но,
можно сказать, красивый цыганенок, с ленцой, но сообразительный,  склонный
к дурацким розыгрышам, и  теперь  у  Слуги  прибавляется  работы  -  не  с
обслуживанием Господина, а с сокрытием от него выходок  этого  сопляка.  В
результате Глюмма, постоянно  занятого  натаскиванием  Смена,  нет  в  еще
большей степени, чем раньше. Иногда Робинзон  слышит  отголоски  Глюммовых
нагоняев, доносимые морским ветром  (скрипучий  голос  Глюмма  удивительно
напоминает крики больших крачек), но  сам  в  ссоры  слуг  вмешиваться  не
собирается! Смен отвлекает Глюмма от Господина? Выгнать его, пусть идет на
все четыре стороны. Ведь он  даже  осмеливался  красть  устрицы!  Господин
готов забыть об этом эпизоде, да  у  Глюмма  не  получается.  Он  начинает
работать небрежно; выговоры не  помогают;  слуга  продолжает  молчать,  он
по-прежнему тише воды, ниже травы, но, очевидно,  о  чем-то  задумывается.
Господину не пристало допрашивать слугу или вызывать его на  откровенность
- не исповедником же ему становиться?! Строгость ни к чему не  приводит  -
тогда и ты, старый дурак, прочь с глаз моих! Держи трехмесячное  жалованье
- только убирайся!
   Робинзон,  гордый,  как  всякий  Господин,  тратит  целый  день,  чтобы
сколотить плот, добирается  на  нем  до  разбившейся  о  рифы  "Патриции";
деньги, к счастью, на месте. Расчет произведен,  Глюмм  исчезает,  но  что
поделаешь - причитающихся ему денег он не взял. Робинзон, получив от слуги
такое оскорбление, не знает, что предпринять. Он  чувствует,  пока  только
интуитивно, что совершил ошибку: что же, что именно не удалось?
   - Я всемогущ! - утешает он себя и заводит служанку Срединку.  Она,  как
мы догадываемся, одновременно  и  обращение  к  парадигме  Пятницы,  и  ее
оппозиция (Пятница соотносится со Срединкой, как пятница  со  средой).  Но
эта молоденькая простушка могла бы ввести Господина в искушение. Он мог бы
легко погибнуть в ее дивных - неощутимых -  объятиях,  воспылать  похотью,
потерять разум из-за слабой загадочной улыбки, невзрачного профиля,  босых
ступней, черных от золы очага,  волос,  пропахших  бараньим  жиром.  И  он
сразу, по вдохновению, делает Срединку - трехногой;  в  обычной,  банально
объективной повседневности ему бы это не удалось! Но здесь он Господь  Бог
и Творец. Он поступает, как  человек,  имеющий  бочку  метилового  спирта,
ядовитого, но соблазнительного; он сам заколачивает ее наглухо,  чтобы  не
подвергаться все время искушению,  которому  не  желает  поддаваться.  Его
разум будет непрерывно занят работой,  потому  что  постоянное  стремление
раскупорить бочку никуда не исчезнет. Так и Робинзон  с  этих  пор  станет
жить бок о бок с трехногой девушкой,  будучи  в  состоянии  воображать  ее
_без_ средней ноги, - не более того. Он сохранит богатство  нерастраченных
чувств,  нереализованных  приемов  обольщения  (зачем  же  тратить  их  на
этакое?). Срединка, которая вызывает у него ассоциации и с  сиротинкой,  и
со  средой  (Mittwoch  [среда  (нем.)],   средина   недели:   здесь   явно
прослеживается символика  Секса),  станет  его  Беатриче.  Подозревала  ли
вообще глупенькая четырнадцатилетняя девчонка-подросток о муках вожделения
Данте? Робинзон действительно доволен собой. Он сам сотворил ее и  сам  от
себя в том же акте забаррикадировал - этой ее трехногостью. Но вскоре  все
начинает трещать по  швам.  Сосредоточившись  на  одной,  впрочем,  важной
проблеме, Робинзон упускает из виду столько других черт Срединки!
   Сначала речь идет о довольно невинных вещах.  Ему  иногда  хотелось  бы
подсмотреть за нею, но гордость не позволяет поддаться этому  желанию.  Но
затем разное приходит ему в голову. Девушка выполняет то, что прежде делал
Глюмм. Собирать устрицы - это ерунда, но следить за гардеробом  Господина,
даже за его бельем? В этом можно увидеть нечто двусмысленное - да что  там
двусмысленное! Совершенно однозначное! И он поднимается  украдкой,  темной
ночью - когда она наверняка спит, - чтобы постирать бельишко в заливе. Но,
раз он начал так рано вставать, почему бы и ему как-нибудь забавы ради (но
только ради своей господской, одинокой  забавы)  не  выстирать  ее  белье?
Разве это не будет его подарок?  Не  побоявшись  акул,  он  несколько  раз
плавал, чтобы перерыть оставшиеся  на  "Патриции"  вещи,  -  и  нашел  там
кое-какие дамские одеяния - юбочки, платьица, трусики; а  выстирав,  нужно
все развесить на веревке  между  стволами  двух  пальм.  Опасная  игра!  И
опасная тем более, что, хотя Глюмма как слуги на острове нет, он не  исчез
окончательно. Робинзон чуть ли не ощущает его сопящее  дыхание,  угадывает
его мысли: мне-то Господин ни разу ничего не постирал. Будучи рядом, Глюмм
никогда бы не отважился сказать  что-либо  подобное,  но,  отсутствуя,  он
становится необычайно болтлив! Глюмма в самом деле нет, - но есть пустота,
оставшаяся после него! Его нигде не видно, но и когда он был, то  держался
скромно и тогда не попадался Господину под руку,  на  глаза  ему  не  смел
показываться.  Теперь  же  от  Глюмма  деться  некуда:  его  выпученные  с
патологической  услужливостью  глаза,  его  пронзительный  голос   -   все
становится заметным; то отдаленные стычки  со  Сменом  слышатся  в  криках
крачек; то Глюмм выпячивает волосатую грудь в спелых  кокосах  (бесстыдные
намеки!) и выгибается корой пальмовых стволов,  то  рыбьими  глазами,  как
утопленник из-под набегающей волны, высматривает Робинзона. Где?  Вон  он,
на скальном мысу, - у Глюмма было маленькое  хобби:  он  любил  сидеть  на
скале и хриплым голосом ругать старых, а потому совсем  ослабевших  китов,
пускавших фонтаны в кругу семьи.
   Если бы со Срединкой можно было  найти  общий  язык,  превратить  ее  в
союзницу и таким образом отношения, уже весьма  неслужебные,  сделать  еще
более тесными, подправляя их  приказаниями,  суровой  требовательностью  и
господской, мужской зрелостью! Но это, в сущности, простая девушка, она  о
Глюмме даже не слыхала, с ней говорить - все равно что  с  картиной.  Если
даже она что и думает на свой лад  -  слова  от  нее  не  услышишь.  Дело,
казалось бы, в простоте, несмелости (это  тоже  имеет  значение!),  но  на
самом деле ее девическая робость - это  инстинктивная  хитрость.  Срединка
кожей чувствует, почему Господин деловит, спокоен, выдержан и высокомерен.
Ко всему прочему, она часами где-то пропадает:  до  вечера  ее  не  видно.
Может быть, Смен? Но не Глюмм же, это исключено! Да его наверняка  нет  на
острове!
   Наивный, читатель (а таких, увы, немало)  готов  решить,  что  Робинзон
страдает галлюцинациями, что он сошел с ума. Ничего подобного! Если  он  в
плену, то только у собственного творения. Ведь он не может признаться себе
в  том   единственном,   что   подействовало   бы   на   него   радикально
оздоравливающе. А именно в том, что Глюмма вообще никогда не существовало,
так же как и Смена. Во-первых, потому, что Срединка  неотвратимо  пала  бы
жертвой уничтожающего воздействия этого  прямого  отрицания.  Кроме  того,
такое признание навсегда убило бы в Робинзоне Творца. Поэтому, невзирая на
последствия, он так же не может признаться самому себе в _несуществовании_
создаваемого,  как  подлинный,  истинный  Творец  никогда  не  признает  в
сотворенном _зла_. Ведь в обоих случаях это означало бы полный  крах.  Бог
зла  не  сотворял,  по  аналогии  с  этим   Робинзон   не   окружал   себя
несуществующим. Каждый - узник созданного им Духа.
   Таким образом, Робинзон беззащитен перед Глюммом. Глюмм существует,  но
всегда в отдалении, его нельзя достать  ни  палкой,  ни  камнем,  делу  не
помогает даже приманка - оставленная  в  темноте,  привязанная  к  колышку
Срединка (до чего докатился Робинзон!). Изгнанный слуга - нигде, а  значит
- везде. Бедный Робинзон, который  так  хотел  уйти  от  посредственности,
окружить себя избранниками, осквернил сам себя, заглюммив весь остров.
   Герой терпит подлинные муки. Особенно хороши описания  ночных  ссор  со
Срединкой, диалогов, особый ритм которым  придает  ее  обиженное,  манящее
молчание самки;  Робинзон  теряет  меру,  тормоза,  вся  его  господскость
слетает с него, он сам теперь ее собственность - зависит  от  ее  взгляда,
кивка, улыбки. Он различает в темноте эту слабую, легкую  девичью  улыбку,
когда, усталый, в поту, ворочается до утра на твердом ложе и его одолевают
развратные, безумные мысли; он начинает мечтать о том, что мог бы  сделать
со Срединкой...  Может,  воплотить  еще  раз  райский  вариант?  И  в  его
размышлениях появляются намеки, от свитого змейкой платка  до  библейского
змия; поэтому он воображает ее королевой, а затем отсекает "короля", чтобы
оставалась только "Ева", Адамом которой, разумеется, был бы сам  Робинзон.
Он вполне осознает, что  исчезновение  Срединки  означало  бы  катастрофу.
Любая форма ее присутствия лучше, чем разлука, это бесспорно.
   Итак, начинается история падения. Еженощная стирка нарядов превращается
в настоящую мистерию. Проснувшись среди ночи, он  чутко  прислушивается  к
дыханию девушки. В то же время он осознает, что теперь должен, по  крайней
мере бороться с собой, чтобы _не_ двинуться с места, _не_ протянуть руку в
_том_ направлении; но если он выгонит свою мучительницу - конец  всему!  В
рассветных лучах ее выстиранное, выбеленное солнцем,  проношенное  до  дыр
(о, расположение  этих  дыр!)  белье  весело  вьется  по  ветру;  Робинзон
проходит  через  все  -  самые  банальные  -  мучения,  составляющие  удел
безответно влюбленного.  А  ее  треснувшее  зеркальце,  а  ее  расческа...
Робинзон теперь все время убегает из  своего  жилища-пещеры,  ему  уже  не
противен мыс, откуда Глюмм переругивался со старыми  ленивыми  китами.  Но
дальше так продолжаться не может, а значит, пусть не продолжается.  И  вот
Робинзон  отправляется  на  пляж,  чтобы  дождаться,  когда  на   тяжелый,
обжигающий подошвы песок, подернутый блеском  умирающих  жемчужниц,  шторм
(тоже,  очевидно,  кстати  придуманный?)  вынесет  огромный  белый  корпус
"Ферганика", трансатлантического парохода.  Но  ведь  неспроста  некоторые
перламутровые раковины таят в себе заколки  для  волос,  а  другие,  мягко
чмокнув слизью, выплевывают к ногам Робинзона мокрые окурки  "Кэмела"?  Не
хочет  ли  роман  показать  таким  образом,  что  и  песок,  и   пляж,   и
переливающаяся вода, ее пена, стекающая назад, в пучину, уже  не  являются
частью материального мира? Но так или иначе, драма, которая начинается  на
пляже, когда корпус "Ферганика",  с  чудовищным  грохотом  напоровшись  на
рифы,  высыпает   перед   приплясывающим   Робинзоном   свое   невероятное
содержимое, - эта драма реальна, как рыдание неразделенной страсти...
   С этого момента, следует признать, книга  становится  все  труднее  для
понимания и требует немалых усилий от читателя. Линия развития,  до  этого
четкая, запутывается и петляет. Неужели автор пытается нарочно, с  помощью
несуразиц, затуманить смысл романа? К чему эти два  высоких  табурета  для
бара, которые родила Срединка, - мы догадываемся,  что  их  трехногость  -
наследственная черта, это ясно, но кто отец табуретов?  Или  речь  идет  о
непорочном зачатии мебели? Почему Глюмм, который раньше  только  плевал  в
китов, оказывается их родней  (Робинзон  говорит  о  нем  Срединке  как  о
"китовом родственнике")? И дальше: в начале второго тома у Робинзона не то
трое, не то пятеро детей. Неопределенность числа  еще  можно  понять:  это
одна из черт галлюцинаторного мира, в значительной мере уже  сложившегося:
Творец уже,  очевидно,  не  в  силах  держать  в  памяти  все  подробности
сотворенного. Прекрасно. Но от кого у Робинзона эти  дети?  Порождение  ли
они его умысла,  как  прежде  Глюмм,  Срединка,  Смен,  или  он  зачал  их
посредством воображаемого акта - с женщиной? О третьей  ноге  Срединки  во
втором томе нет ни слова. Означает ли это некое антитворительное  изъятие?
В восьмой главе это, по-видимому, подтверждается абзацем беседы  Робинзона
и матерого котища с "Ферганика", где тот припечатывает нашего героя:  "Ты,
ногодер!" Но так как этого кота Робинзон не  обнаружил  на  корабле  и  не
создал каким-либо иным способом, потому что его придумала тетка Глюмма,  о
которой жена Глюмма  рассказывает,  будто  бы  она  "производила  на  свет
Гипербореев", то, к сожалению, остается неизвестным, были  ли  у  Срединки
еще дети кроме табуретов. Срединка в этом не признается; во всяком случае,
она не отвечает ни  на  какие  вопросы  Робинзона  во  время  дикой  сцены
ревности, когда он в отчаянии пытается свить себе  веревку  из  кокосового
волокна.  "Неробинзоном"  именует  себя  герой  в  этой  сцене  и  даже  -
НИЧЕГО-"НЕРОБИНЗОНОМ". Но поскольку он столько сработал до этого  момента,
как следует понимать такой пассаж?
   Почему Робинзон говорит, что, не будучи таким трехногим, как  Срединка,
он в этом смысле обладает неким отдаленным сходством с  нею,  кое-как  еще
можно понять, но это замечание, завершающее  первый  том,  не  находит  во
втором томе ни анатомического, ни  художественного  развития.  История  же
тетки с ее Гипербореями выглядит довольно неаппетитно, как и детский  хор,
сопровождающий ее  метаморфозу.  ("Нас  здесь  три,  четыре  с  половиной,
слушай, Пятница-старик" - причем Пятница  оказывается  дядей  Срединки  по
отцовской линии - об этом бормочут рыбы в  третьей  главе,  там  же  снова
содержатся намеки на пятки, но неизвестно на чьи.)
   Чем дальше развивается повествование второго  тома,  тем  бессмысленнее
оно становится. Робинзон вообще  уже  не  разговаривает  со  Срединкой  во
второй  части  книги:  последняя  попытка  общения  -  письмо   Робинзону,
написанное ею ночью, в пещере, на пепле очага, на  ощупь;  он  прочитывает
его на рассвете, дрожа заранее, догадавшись о его содержании еще прежде, в
темноте, когда водил пальцами по остывшему пеплу... "Чтобы наконец оставил
меня в покое!" - написала она, а он,  не  смея  ничего  сказать  в  ответ,
побежал прочь - зачем? Чтобы устроить конкурс на титул "Мисс  Жемчужницы",
чтобы стучать палкой по стволам пальм, нещадно  их  ругая,  или  огласить,
прохаживаясь по пляжу, свой замысел - запрячь китов, привязав остров к  их
хвостам! Тогда же, в течение одного  утра,  появляются  прямо-таки  толпы,
которые Робинзон вызывает к жизни мимоходом, нехотя, записывая где  попало
имена, фамилии, прозвища, - после  чего  наступает  полнейший  хаос:  плот
сбивают и тут же разбивают, ставят дом для Срединки, а  потом  валят  его,
руки толстеют настолько, насколько ноги худеют,  а  заодно  развертывается
немыслимая оргия, во время которой наш герой не в состоянии  отличить  ухо
от ушек из теста и кровь от свекольника!
   Все это - почти сто семьдесят страниц, не считая эпилога! -  производит
впечатление, что либо Робинзон отказался от  первоначальных  планов,  либо
сам автор запутался в своем романе.  Вот  почему  Жюль  Нефаст  объявил  в
"Фигаро литерер", что эта вещь "просто  клиническая".  Серж  Н.  _не  мог_
избежать безумия, вопреки его праксеологическому  плану  Творения.  Итогом
действительно  последовательного  солипсистского  творения  _должна_  была
стать шизофрения. Книга старается проиллюстрировать эту банальную  истину.
Поэтому Нефаст находит ее в интеллектуальном отношении  бессодержательной,
хотя местами забавной благодаря фантазии автора.
   Анатоль  Фош  в   "Нувель   критик"   позволяет   себе   усомниться   в
справедливости суждения своего коллеги из "Фигаро  литерер",  замечая,  на
наш  взгляд,  совершенно  справедливо,  что  Нефаст,   безотносительно   к
содержанию  "Робинзонад",  не  компетентен  в  психиатрии  (далее  следует
пространное рассуждение об отсутствии какой бы  то  ни  было  связи  между
солипсизмом и шизофренией, но мы, считая эту проблему  несущественной  для
книги, отсылаем читателя за подробностями к "Нувель критик"). А затем  Фош
излагает философию романа следующим образом: произведение показывает,  что
акт творения _асимметричен_, поскольку  мысленно  можно  создать  все,  но
уничтожить потом удается не все (почти ничего). Этого не позволяет  память
творящего, неподвластная его воле. В трактовке Фоша роман не имеет  ничего
общего с историей болезни (некоего  безумия  в  безлюдье),  но  изображает
состояние затерянности в творении: действия  Робинзона  (во  втором  томе)
настолько бессмысленны, что ему самому они уже  ничего  не  дают,  зато  с
психологической  точки  зрения  они   вполне   объяснимы.   Это   метания,
характерные для человека, попавшего в ситуацию, которую он принимает  лишь
частично; ситуация эта, набирая силу по  собственным  законам,  порабощает
его. Из реальных ситуаций - подчеркивает Фош - можно реально выбраться,  а
из придуманных - никогда, стало быть, "Робинзонады" свидетельствуют лишь о
том, что человеку необходим подлинный мир ("подлинный внешний  мир  -  это
подлинный внутренний мир"). Робинзон господина Коски вовсе  не  безумен  -
просто его план создания синтетического универсума на необитаемом  острове
был с самого начала обречен на провал.
   По этой же  логике  Фош  также  отказывает  "Робинзонадам"  в  глубоких
ценностях, поскольку - так  представленное  -  произведение  действительно
выглядит довольно убогим. С точки зрения  пишущего  данную  рецензию,  оба
упомянутых критика прошли мимо романа, не вникнув в его содержание.
   По нашему мнению, автор изложил нечто несравненно менее банальное,  чем
история  безумия  на  необитаемом  острове  или  полемика  с   тезисом   о
созидательном всемогуществе солипсизма. (Полемика подобного рода  была  бы
вообще бессмыслицей, поскольку в  системной  философии  никто  никогда  не
доказывал творческого всемогущества солипсизма;  где-где,  а  в  философии
битвы с ветряными мельницами не окупаются.)
   По нашему убеждению, то, что делает Робинзон, когда "сходит с ума", - и
не вариант безумия, и не  просто  глупость.  Изначальное  намерение  героя
романа вполне здоровое. Он знает, что границей каждого  человека  являются
Другие; опрометчиво  выводимое  из  этого  заключение,  будто  уничтожение
Других  предоставляет  субъекту  абсолютную  свободу,  является  ложным  в
психологическом отношении, подобно тому как ложным в физическом  отношении
было бы утверждение, что раз вода принимает форму сосудов,  в  которых  ее
держат, то, разбив все сосуды,  мы  можем  предоставить  воде  "абсолютную
свободу". На самом же деле,  подобно  воде,  которая,  лишившись  сосудов,
растекается лужей, человек, оставшись в  полном  одиночестве,  взрывается,
причем взрыв этот представляет собой форму полнейшего отхода от  культуры.
Если нет Бога и к тому же нет ни Других, ни  надежды  на  их  возвращение,
следует спасаться  созданием  какой-либо  веры,  которая  по  отношению  к
создавшему ее _должна_ быть внешней. Робинзон господина Коски  усвоил  эту
нехитрую науку.
   Далее: для обыкновенного человека наиболее  привлекательными,  а  равно
совершенно  реальными  являются  существа  недосягаемые.   Всем   известны
английская королева, ее сестра-принцесса,  жена  бывшего  президента  США,
популярные кинозвезды. Это значит, что в действительном  их  существовании
никто, находясь в здравом уме, нисколько не сомневается - хотя убедиться в
этом непосредственно не  может.  В  свою  очередь,  для  того,  кто  может
гордиться непосредственным знакомством с  подобными  лицами,  они  уже  не
будут идеалом богатства, женственности,  красоты  и  т.д.,  поскольку  при
повседневном общении с ними он соприкасается  с  их  совершенно  обычными,
нормальными человеческими слабостями. При ближайшем рассмотрении эти  люди
отнюдь не предстают существами божественными или исключительными.  Поэтому
поистине обожаемыми, вожделенными, желанными могут  быть  только  существа
далекие, даже абсолютно недоступные. Привлекательность им придаст то,  что
они вознесены над толпой; не свойства  плоти  или  духа,  а  непреодолимая
социальная дистанция создает их манящий ореол.
   Вот эту-то черту реального мира пытается повторить  Робинзон  на  своем
острове,  в  масштабах  вымышленного  им  бытия.  Его  действия   ошибочны
изначально, поскольку он просто _физически_ отворачивается от созданного -
глюммов, сменов и т.п., - однако дистанцию, естественную между  господином
и слугой, он рад бы преодолеть, когда рядом появляется  женщина.  Робинзон
не мог, да и _не хотел_  заключить  Глюмма  в  объятия;  теперь  же  -  по
отношению к девушке - уже _только не может_. Дело  не  в  том  (здесь  нет
интеллектуальной проблемы!), что он не мог обнять несуществующую  девушку.
Разумеется, это невозможно! Дело в том, чтобы _мысленно_ создать ситуацию,
собственные, естественные _законы_ которой  навсегда  сделают  невозможным
эротический контакт - и это должны быть  законы,  совершенно  игнорирующие
_несуществование_ девушки. Эти _законы_ должны сдерживать Робинзона, а  не
банальный, вульгарный факт  несуществования  партнерши!  Поскольку  просто
осознать ее несуществование - значит все разрушить.
   Поэтому Робинзон, догадавшись, как следует  поступить,  принимается  за
работу - то есть за создание  на  острове  целого  вымышленного  общества.
Именно оно встанет между ним и девушкой; оно  возведет  систему  барьеров,
преград, образует непреодолимое расстояние, с которого Робинзон сможет  ее
любить,  сможет  ее  вечно  вожделеть  -  уже  не  подвергаясь   банальным
испытаниям вроде желания протянуть руку  и  коснуться  ее  тела.  Он  ведь
знает, что если хоть раз уступит в борьбе, которую ведет сам с собою, если
попробует коснуться девушки - весь мир,  созданный  им,  в  мгновение  ока
рухнет. И поэтому он начинает "сходить с  ума",  в  исступлении,  в  дикой
спешке создавая своим воображением целые толпы - придумывая и записывая на
песке прозвища, фамилии, первые попавшиеся имена, болтая  чепуху  о  женах
Глюмма, о тетках, о стариках пятницах и т.д. и т.п. А поскольку эта  толпа
нужна ему _только_ как некое непреодолимое пространство (которое разделяло
бы Его и Ее) - он творит кое-как, небрежно,  наперекос,  беспорядочно;  он
спешит - и эта спешка дискредитирует сотворенное, выявляя его бредовость и
пошлость.
   Если бы ему посчастливилось,  он  стал  бы  вечным  влюбленным,  Данте,
Дон-Кихотом, Вертером и тем самым настоял бы на своем. Срединка - надо  ли
объяснять? - сделалась бы тогда не менее реальной,  чем  Беатриче,  Лотта,
какая-нибудь королева или принцесса. Став совершенно _реальной_, она  была
бы в то же время _недосягаемой_. Благодаря этому он мог бы жить и  мечтать
о ней, поскольку  существует  глубокое  различие  между  ситуацией,  когда
кто-то реальный тоскует о своем сне и когда  его  манит  тоже  реальное  -
именно собственной недостижимостью. Ведь только во втором случае можно без
конца питать надежду... поскольку только социальные  или  другие  подобные
преграды препятствуют осуществлению любви. Отношение Робинзона к  Срединке
могло нормализоваться, только если бы она стала одновременно _реальной_  и
_недоступной_ - для него.
   Классическому мифу о соединении влюбленных, разлученных  превратностями
судьбы. Марсель Коска  противопоставил,  таким  образом,  античный  миф  о
необходимости вечной разлуки как единственной  гарантии  духовных  союзов.
Поняв всю тривиальность ошибки с "третьей ногой", Робинзон (а, разумеется,
не автор!) потихоньку "забывает" о ней  во  втором  томе.  Властительницей
своего мира, принцессой ледяной горы, нетронутой возлюбленной  -  вот  кем
хотел он сделать Срединку, ту самую, которая  начинала  у  него  как  юная
служанка, сменившая толстого Глюмма... Из этого ничего не  вышло.  Вы  уже
знаете или догадываетесь почему? Ответ простой:  потому  что  Срединка,  в
отличие от какой-нибудь  королевы,  _знала_  о  Робинзоне,  поскольку  она
любила его. И  потому  она  не  хотела  сделаться  богиней-весталкой:  эта
раздвоенность ведет героя к гибели. Если бы любил он один! Но она ответила
ему взаимностью... Кому непонятна эта простая  истина,  кто  считает  (как
учили наших дедов их  викторианские  гувернантки),  что  мы  умеем  любить
_других_, а не _себя_ в этих других, тому  лучше  не  брать  в  руки  этот
грустный роман, который подарил нам Марсель Коска.  Его  Робинзон  выдумал
себе девушку, которую не захотел до конца отдать реальности, поскольку  от
реальности,  никогда  не  оставляющей  нас,  нет  иного,   кроме   смерти,
пробуждения.



    Станислав Лем.
    Путешествие профессора Тарантоги

   -----------------------------------------------------------------------
   Stanislaw Lem. Wyprawa profesora Tarantogi (1963).
   Сб. "На суше и на море". М., "Мысль", 1964 г.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 11 April 2001
   -----------------------------------------------------------------------

   Постановка в шести частях




   Действующие лица:

   Профессор Тарантога, седоволосый и седобородый, в конце  постановки  не
такой седой и без бороды.
   Магистр Януш Хыбек, юноша в очках.
   Существо с Ориона, типичная деревенская баба.
   Трое каленусцев, лысые, как колено.
   Инженер с планеты Каленусия.
   Доктор с планеты Каленусия.
   Робот с квадратной головой.
   Голова прелестной блондинки с Грелирандрии.
   Директор института с Грелирандрии.
   Ученый 1.
   Ученый 2.
   Лицо с туманности NGC.
   Женщины, пересылаемые по радио, и прочие.


1

   Квартира  профессора  Тарантоги.  Обычная  мебель.   Столик,   на   нем
перегринатор - аппарат величиной с небольшой чемоданчик,  с  циферблатами,
какими-то линзами, с  возможно  большим  выключателем;  сбоку  -  звездные
атласы неба, а также звездный глобус.  Рядом  с  аппаратом  -  прицельник,
что-то вроде воронки, направленной на  свободное  от  мебели  пространство
комнаты между шкафом и дверью. Это пространство отгорожено шпагатом.  Один
бок шкафа, образующий границу этого пространства, выломан, доски в щепках,
вдавлены внутрь. Рядом на полу  большой  камень  с  Луны,  по  возможности
необычной формы. Около столика с аппаратом три стула - два  нормальных,  а
третий "гибрид" из двух обычных стульев: у него четыре ножки и две спинки.
Это  результат  взаимопроникновения  двух  стульев  во  время  предыдущего
эксперимента.  Профессор  Тарантога  вставляет  вилку  в  розетку,  что-то
поправляет, садится за столик, устраивается  поудобнее,  так,  словно  это
было бы, например, скамьей в  поезде,  который  сейчас  должен  тронуться.
Начинает устанавливать прицельник, как вдруг раздается звонок.
   Профессор выходит и возвращается с молодым человеком в роговых очках, в
пальто, с папкой, типичным канцеляристом.

   Хыбек. Пан профессор Тарантога?
   Тарантога. Да. Вы не из газеты? А то я не даю никаких интервью.
   Хыбек. Да нет же, нет. Не из газеты... Я получил от вас письмо.
   Тарантога. Письмо? Минуточку... Какое письмо?
   Хыбек.  Но,  пан  профессор!..  Неужели  вы  забыли  про  объявление  в
"Дневнике"... Я написал  вам...  и  получил  ответ  с  приглашением  зайти
сегодня...
   Тарантога. А-а! Так вы - Хыбек?! Магистр Хыбек! Ну  конечно.  Простите,
не узнал. На фотографии вы выглядите иначе.
   Хыбек. Потому что это старая фотография, тогда я  еще  не  носил  очки.
(Кладет на кресло папку, папка падает, он ее  поднимает.)  Простите,  ради
бога. Я так волнуюсь! Всю жизнь я мечтал  о  полетах  к  звездам....  даже
когда еще никто и не слышал о спутниках...
   Тарантога.  Похвально,  весьма  похвально.  Знаете,  я  получил   массу
предложений,  но  по  многим  причинам  выбрал  вас...   Вы   знакомы   со
стенографией, не так ли?
   Хыбек.  Да,  знаком.  Я  работаю  оценщиком,  окончил  экономический  и
товароведческий факультеты, но астронавтика интересовала меня с детства, я
читал все, что только мог достать. И  знаете,  почти  все  понимал.  А  вы
действительно собираетесь строить ракету?
   Тарантога. Ракету? Об этом мы еще поговорим. Так, значит, мой выбор пал
на вас, поскольку мне казалось, что я вас почему-то знаю. Может  быть,  вы
слушали мои лекции?
   Хыбек. Увы,  нет.  Как-то  не  пришлось...  Но  если  бы  пришлось,  то
наверняка бы слушал...  А  что  касается  фотографии,  то  пан  профессор,
наверно, узнал меня потому, что я уже бывал у вас. Вы тогда еще не  носили
бороды, а я учился... Это было в пятьдесят первом году. Двадцать  седьмого
апреля.
   Тарантога. В пятьдесят  первом?  Вы  были  у  меня?  Что-то  не  помню.
Интересно, зачем?
   Хыбек. Вы не помните? Я был только несколько минут при весьма  странных
обстоятельствах. Впрочем, честно говоря, я до сих пор не знаю, зачем тогда
к вам приходил...
   Тарантога. А-а! Вспомнил! Ну конечно, это было забавно!  Вы  не  знали,
зачем пришли... и я тоже не знал. Хе-хе!
   Хыбек. Но если вы выбрали меня именно из-за этого, то,  стало  быть,  я
приходил не зря. Не знаю, как сказать, но  я  так  благодарен  вам...  Мне
понадобится отпуск? Если да, я могу похлопотать о больничном...
   Тарантога. Отпуск? Зачем отпуск?
   Хыбек. Ну как  же!  Ведь  в  объявлении  было  сказано,  что  вы  ищете
спутника...
   Тарантога. Действительно я так написал. Но  отпуск...  нет,  отпуск  не
понадобится.
   Хыбек. Значит, пока что еще ракету не строят? Ну да, наверно, лимиты...
Я понимаю...
   Тарантога. Никакой ракеты не  будет.  Молодой  человек,  прошу  слушать
внимательно: я открыл новый способ путешествия в космосе!
   Хыбек. Новый? А как же ракета?
   Тарантога. Без ракеты. По моему методу можно переноситься  с  места  на
место без каких бы то ни было экипажей, снарядов, самолетов  или  звездных
кораблей...
   Хыбек. Совершенно без?
   Тарантога. Абсолютно. С помощью моего аппарата можно лететь к  звездам,
не выходя из этой комнаты. Там (указывает на пространство  между  шнурами)
наступает контакт.
   Хыбек. Между этими шнурками?
   Тарантога. Я умышленно отгородил эту часть комнаты. Перегринатор -  так
я назвал свой аппарат - нацелен туда, видите? Разумеется, первые  опыты  я
проводил в малом масштабе. Благодаря этому я мог, например, не наклоняясь,
коснуться собственной пятки или взять что-либо со шкафа в другой  комнате,
не вставая с этого стула. Ну, а  первый  серьезный  эксперимент  я  провел
вчера. Это была Луна...
   Хыбек. Луна? Тут? Между шнурками?
   Тарантога. Не вся, разумеется. Я вошел в контакт, то есть соприкоснулся
с кратером Эратосфен. Может быть, вы знаете, это большой  погасший  лунный
вулкан, его видно в обычный бинокль...
   Хыбек. Знаю, знаю. И что, удалось?
   Тарантога.  Он  был  тут.  Южная  вершина  вулканической   горки.   Она
простиралась примерно отсюда... досюда... (Показывает.)
   Хыбек (стоя у шкафа). А что тут случилось?
   Тарантога. В момент выключения горка задела  аа  шкаф.Коснулась  боком,
при этом кусочек откололся. Вот этот.
   Хыбек (поднимая камень). Невероятно. Это камень с Луны?
   Тарантога. Да. И все потому, что прицельник был еще недостаточно хорошо
проградуирован. К счастью, все кончилось без серьезных последствий, только
от толчка у соседей этажом ниже отскочило немного штукатурки...
   Хыбек. Феноменально! Но я не понимаю...
   Тарантога.  Луна  и  Земля  находятся  в  пространстве.  В   трехмерном
пространстве. Это пространство я перегибаю.  Мой  аппарат  складывает  его
вдвое, в четвертом измерении, так что происходит соприкосновенно исходного
пункта с намеченным...
   Хыбек. Гениально! Почему никому до сих пор это в голову не пришло?
   Тарантога. Понятия не имею. Но нам пора.  Сегодняшний  опыт  будет  уже
настоящей космической разведкой. Я намерен вступить в контакт  с  четырьмя
планетами нашего Млечного Пути. Как вы,  возможно,  догадались,  я  выбрал
планеты, во многом подобные Земле...
   Хыбек. Пан профессор, это  превосходно!  Благодаря  достижениям  науки,
которыми смогут  поделиться  с  нами  тамошние  цивилизации,  человечество
поднимется на вершины расцвета!
   Тарантога. Вы так думаете? Если  бы  так,  если  бы!  Молодой  человек,
извольте сесть с той стороны. Сейчас трогаемся.  Давайте  договоримся.  Вы
будете записывать все происходящее, в особенности разговоры с существами с
иных планет. Вот вам бумага и карандаш...
   Хыбек. Но я же ничего не пойму.
   Тарантога. Поймете,  поймете.  Этот  аппарат  (показывает  аппарат  под
столом) - наш переводчик.  Специальный  электронный  мозг.  Он  улавливает
колебания воздуха, вызванные речью, и переводит на понятный нам язык.  Вам
будет казаться,  что  эти  чужие  звездные  существа  говорят  по-польски.
Разумеется, это только иллюзия. Время от времени может попасть  выражение,
которого машина не сумеет перевести. Тогда прошу  записать  его  дословно,
так, как услышите... Ясно?
   Хыбек. Да, пан профессор! Что вы делаете? Неужели уже?
   Тарантога. Я включил капацитроны. Необходимо  некоторое  время,  прежде
чем  наберется   достаточное   количество   энергии,   способной   согнуть
пространство. Это указатель величины потенциала сгиба. Энергию мы  черпаем
из электросети, поэтому свет немного сел. Видите? Падение напряжения.
   Хыбек. Что это так гудит?
   Тарантога.   Гравитационное   поле   подвергается   сжатию,   двузначно
лимитированному    детерминантом     Лоренца-Фиц-Джеральда,     разумеется
ковариантно, вдоль геодезических линий...
   Хыбек. Не улавливаю...
   Тарантога.  Это  ничего.  Зарядка  продлится  еще  немного.  Мы   можем
поговорить. Там перед нами наступит трансмогравифлекция, то есть  сгибание
пространства.  Когда  мы  начнем  входить  в  соприкосновение  -  вы   это
почувствуете по миганию вон этих указателей,- я подам знак рукой. И тут уж
прошу не двигаться. Ни одного движения,  потому  что  наша  сторона  может
тогда перевесить, от чего упаси нас боже.
   Хыбек. А что тогда произойдет?
   Тарантога.  Образуется  складочка.  Небольшая  рябь  в  окружающем  нас
пространстве. Вчера в момент соприкосновения я чихнул...
   Хыбек. И что случилось?
   Тарантога. Еще сорок секунд... Что вы сказали?  Вы  видите  этот  стул?
Вчера  это  были  два  стула...  Вследствие  того,  что   в   пространстве
образовались волны, произошло взаимное проникновение материи. Хорошо,  что
этим дело и кончилось. Если  бы  на  этих  стульях  сидели  люди,  из  них
получились бы существа, сросшиеся как сиамские близнецы.
   Хыбек. Ужасно!
   Тарантога. Поэтому прошу  не  шевелиться.  Когда  контакт  установится,
опасность пройдет. Естественно, есть  еще  иные  опасности  -  со  стороны
жителей  чужой  планеты.  Но  того,  что  сделают  они,  увидев  нас,   мы
предсказать не можем...
   Хыбек. А нет ли у вас какого-нибудь оружия?
   Тарантога. Наша экспедиция носит мирный характер. В  крайнем  случае  я
выключу аппарат, и мы вернемся. Вот выключатель. Если случится  что-нибудь
непредвиденное и я не смогу повернуть выключатель  сам,  извольте  сделать
это за меня, вот так... Что-то сегодня долго  заряжается.  Видимо,  соседи
опять включили электрическую плитку, а ведь я их  так  просил...  Ну,  еще
немного... Внимание, юноша, сейчас я подам знак! Не двигайтесь, что бы  ни
случилось или появилось. Правда, ракеты у нас нет, но  это  путешествие  к
звездам, и вы обязаны меня слушаться, так, как если бы я  был  командиром.
Капацитроны заряжены, прицел на Орионе. Внимание, тронулись!

   Различные  звуковые  и  световые  эффекты.  Профессор  и  Хыбек   сидят
неподвижно, вглядываясь в пространство между  шнурками.  Что-то  пролетает
между шкафом и дверьми.

   Хыбек. Профессор, что это было?
   Тарантога. Наверно, какой-то метеор.
   Хыбек. А почему ничего не видно?
   Тарантога. Потому что мы в космической пустоте...

   Опять что-то пролетает, теперь уже между ними. Шум.

   Хыбек. Ох. Это тоже метеор?
   Тарантога. Видимо, мы попали в  рой.  (Вытаскивает  из-под  кресла  два
шлема, один надевает сам,  второй  подает  Хыбеку.)  Наденьте,  так  будет
безопасней... (Спустя минуту.) А это что? Вибрация? Весь столик  дрожит...
Вчера этого  не  было.  Странно.  (Прикасается  к  аппарату.)  Аппарат  не
греется...
   Хыбек. Профессор, это не вибрация - это я. Ноги у меня  трясутся...  Но
это просто от возбуждения, а не от страха, уверяю вас.
   Тарантога.  Немедленно  прекратите!  Ни  одного   движения!   Внимание,
прибываем!

   Над аппаратом зажигается сигнал. Этот сигнал  всегда  будет  гореть  во
время "пребывания на иной планете". Долгое время ничего не происходит.

   Хыбек. Пан профессор, может быть, это безлюдная планета?

   Слышны медленно приближающиеся шаги.

   Тарантога. Тихо!

   Из-за  приоткрытой   двери   просовывается   голова   Существа.   Дверь
открывается.  Существо  входит  в  комнату.  Оно  невероятно   похоже   на
обыкновенную деревенскую бабу. На спине большой мешок. Существо совершенно
не замечает ни профессора, ни  Хыбека,  неподвижно  сидящих  за  столиком.
Существо оглядывается, потом медленно начинает развязывать мешок.



2

   Существо. Фу, как высоко! Не для моих ног.  Хозяйка!  (Снимает  мешок.)
Едва дошла. Ой! Куда ни посмотри, везде галенты сидят, верещат,  пристают,
на что это похоже? Нельзя спокойно пройти! Хозяйка! Я яйца принесла! Опять
куда-то подевалась... (Выходит в прихожую.)
   Хыбек. Пан профессор, что это значит? Ведь это же местная, из  деревни.
Видно, заблудилась...
   Тарантога. Исключено! Прицельник показывает, что мы в созвездии Ориона.
Четвертая планета слева...
   Хыбек. Но она же из деревни!
   Тарантога. Ну и что? На других планетах тоже могут быть деревни.
   Хыбек. Простите, но она говорит о яйцах! Это обычная баба,  торговка...
Наверно, ошиблась этажом, а дверь была не прикрыта...
   Тарантога. Вы так думаете? Можно спросить  ее,  с  какой  она  планеты,
только она, наверно, не знает.
   Хыбек. Может, заглянуть в мешок? (Встает.)
   Тарантога. Лучше не надо! Оставьте! Так нельзя.
   Хыбек (нюхая). Немного молочком отдает, а немного хлевом...  Профессор,
это действительно деревенская баба. И мешок... (Существо возвращается.)
   Существо. Чтой-то это вы? Вы - здешний?  (Увидела  Тарантогу.)  Что,  в
гости к хозяйке приехали?
   Хыбек. Нет, мы тут живем. А не ошиблись ли вы, ба-бонька?
   Существо. Это в чем же? Я яйца принесла. - А хозяйки нет?  Так,  может,
вы возьмете? Яички что надо!
   Хыбек. Нет! Нет! Идите. Нам яйца не нужны.
   Существо. Как хотите. Но яйца-то какие! Только взгляните.  (Протягивает
яйцо величиной с дыню.)
   Хыбек. Бог ты мой!
   Тарантога. Ага, вот видите! Разве я не говорил? Это Орион!  (Обращается
к существу.) Моя милая, хозяйки нет, но это ничего.  Мы  можем  взять  эти
яйца...
   Хыбек. Да! Да! Как только она... вернется, мы ей отдадим...
   Существо. Ну, так как? Уж и не знаю. Вы берете, значит, или не берете?
   Тарантога. Берем! Конечно берем! Только скажите,  пожалуйста,  чьи  эти
яйца?
   Существо. Как чьи? Мои! Вы что думаете, я по соседям стану собирать?  У
меня свое хозяйство! Яйца - свеженькие...
   Тарантога. Вы меня не так поняли. Меня интересует, милая, чьи эти яйца,
то есть кто их снес?
   Существо.  Шутки  шутите?  А  кто  бы  мог  снести?  Известно   кто   -
пштемоцль...
   Тарантога. А как он выглядит?
   Существо. Послушайте, что вы мне голову  морочите?  Что  вы,  пштемоцля
никогда не видели, что ли?
   Тарантога. Видели, видели, ну конечно же видели. Положите яйца на стол!
Садитесь, коллега!
   Существо. Значит, берете?
   Тарантога. Конечно. Благодарим за труды.
   Существо. "Благодарим" - это хорошо, а деньги где?
   Хыбек. Профессор, скажите, что хозяйка заплатит в другой раз.
   Тарантога. Это было бы нечестно. Моя милая, а почем эти яйца?
   Существо. По четыре мурпля, господа! Почти даром.
   Тарантога. Увы, моя милая, у нас сейчас нет наличных.  Может  быть,  вы
взяли бы себе что-нибудь взамен?
   Существо. Что-нибудь? Это что же? Что может быть другое вместо денег?
   Тарантога. Что  угодно.  Можете  взять  любую  вещь  из  этой  комнаты,
например вот эту вазу...
   Существо. Нет, господа! Я слишком стара для этого. Давайте-ка  платите,
или дело не пойдет!
   Хыбек. Профессор,  но  это  же  бесценный  для  науки  экземпляр.  Яйца
неизвестного существа! Заговорите ее, а я выключу! Яйца лежат за пределами
действия аппарата - вернемся, и они останутся нам!
   Тарантога. Нет, это было бы несолидно. Моя  милая,  послушайте!  Мы  не
можем вам заплатить мурплями, потому что у нас нет таких денег, а нет их у
нас потому, что мы прилетели с другой планеты. Мы прибыли к вам  издалека,
и нам совершенно необходимы эти ваши яйца, потому что  у  нас,  на  Земле,
таких нет. Мы дадим вам взамен что угодно.
   Существо. Хватит. Нижайше благодарю. Рассказывайте такие  штучки  своей
бабушке!  С  другой  планеты,  смотрите-ка!  Поодевались,  как   обезьяны,
проводов  понатягивали,  шнуров  понавешали   и,   пожалуйста,-"с   другой
планеты". Сказать правду? Яичек дармовых захотелось. (Закидывает мешок  за
спину.)
   Тарантога. Оставьте яйца, мы дадим вам все, что вы захотите!
   Существо (задерживаясь в дверях). Ну и настырный! Вы  что,  по-орионски
не понимаете, или как? Ну,  так  я  по-другому  скажу:  старая  перечница,
вместо  того  чтобы  наряжаться,  берись  за  честную  работу,  сам   себе
пштемоцлей выращивай, так будут тебе и яйца!

   Выходит,  хлопнув  дверью.  Профессор  выключает   аппарат.   Звуковые,
световые эффекты. Светлеет. Тишина.

   Тарантога. Мы на Земле...
   Хыбек. Забрала! Какая жалость! Пан профессор, что вы наделали?!
   Тарантога. Я наделал? Простите, но...
   Хыбек. Но почему она была так невероятно похожа на наших крестьянок?
   Тарантога. Потому, что тоже  была  крестьянкой.  Вы  слышали,  как  она
сказала: "по-орионски". Вы  не  понимаете?  Крестьянка  с  планеты  Орион,
ничего больше. Правда, невероятно человекообразна!
   Хыбек. Как она могла сказать "по-орионски", если они там не знают,  что
мы эти звезды называем Орионом?
   Тарантога. Потому что вы слышали не то, что она говорила,  а  лишь  то,
что переводил наш электронный мозг. Отсюда впечатление, что  она  говорила
по-польски. Юноша, прошу записать: "Контакт с homo rusticus orionesis, или
с человеком сельским орионским". И эти незнакомые выражения  тоже.  Вы  их
помните?
   Хыбек (пишет). Да.  Галента  и  пштемоцль.  Это,  должно  быть,  птица,
размером, наверно, со слона. А что может означать "галента"?
   Тарантога. Может быть, местные хулиганы? Жаль, жаль этих яиц.
   Хыбек. Надо было выключить, как я советовал. Тогда остались бы.
   Тарантога. Нет, так не годится. Вы кончили, Хыбек?
   Хыбек. Да, пан профессор.
   Тарантога. Хорошо. Совершим второй полет. Нашей целью будет  солнце  из
созвездия  Стрельца,  в  самом  центре  Галактики.  Я   только   установлю
прицельник... Готово, внимание!
   Хыбек. Пан профессор, а нельзя  ли  так  установить  прицельник,  чтобы
войти в контакт с существами более образованными?
   Тарантога.  К  сожалению,   это   невозможно.   Капацитроны   заряжены,
двигаемся!

   Эффекты. Появляется что-то вроде очень странного, низкого стола. В  нем
- отверстия, в каждом из них сидит один Каленусец. Всего их  трое.  Лицами
они повернуты друг к другу. Поверхность стола между ними  покрыта  богатым
узором. Кроме того, в ней  находятся  различные,  пока  закрытые  клапаны.
Каленусцы похожи на людей, совершенно лысы, на  этих  лысинах  могут  быть
различные вещи: например, дополнительные уши, носы или антенны.



3

   Каленусец 1. Коллеги, поступили новые  сведения.  Послушайте!  В  южном
полушарии наступило резкое повышение благосостояния.  Есть  многочисленные
жертвы. Бюро Прогнозов предупреждает, что возможен дальнейший,  угрожающий
рост жизненного уровня. Или вот  еще:  работники  Министерства  Блаженства
обнаружили во время  очередной  облавы  в  лесах  скопления  индивидуумов,
питающихся кореньями. По их словам, они сбежали от цивилизации, так как им
было так хорошо, что они не могли выдержать. Что вы на это скажете?
   Каленусец 2. Действительно, серьезное положение.
   Каленусец 3. А что делает НАПУГАЛ? Где их обещанные вулканы?
   Каленусец 1. Наверно, опять недовыполнение?
   Каленусец 2. Снижение выпуска продукции, говорите? Сейчас узнаем. Алло,
прошу соединить с НАПУГАЛом! Это Наивысшая Палата Ужасов  и  Галлюцинаций?
Говорит тайный МЕЖВЕДКОКОТ.  Что?  Не  слышно?  Тайный  Междуведомственный
Комитет  Конструктивных  Тревог"  говорю...  Да,  алло!  Где  там  главный
Инженер? Давайте его сюда!

   Каленусец 1 нажимает  кнопку.  В  столе  открывается  клапан,  из  него
вылезает голова Инженера.

   Каленусец 1. Инженер, что там с вашим новым объектом?
   Инженер. Вы имеете в виду вулкан?
   Каленусец 1. Да, он действует?
   Инженер. Он сейчас в стадии испытательного запуска.
   Каленусец 1. У нас есть другие сведения...
   Инженер. Были объективные трудности. Лава не хотела течь.
   Каленусец 1. Почему?
   Инженер. Кратер засорился.
   Каленусец  1.  Кратер,  говорите,  засорился.  Ну  и  что?  Почему   не
прочистили? Я за вас должен это делать? Не знаете, что происходит? У  меня
тут сообщения из страны. Наступило  резкое  повышение  жизненного  уровня.
Отмечаются многочисленные случаи благосостояния. Вы слышите?
   Инженер. Слышу.
   Каленусец  1.  И  что?  Жизненный  уровень  повышается,  благосостояние
сумасшествует, а вы мне тут бормочете что-то про объективные трудности? Вы
должны запустить вулканы в серийное производство,  понятно?  Искусственные
наводнения, искусственные взрывы вулканов, землетрясения - вот что сегодня
нужно больше всего. Мы чувствуем колоссальную недостачу в опасностях, да и
страхов маловато. Лозунг дня: больше жизненных невзгод  для  масс!  Только
благодаря им возродится дух самопожертвования, надежда на  лучшее  завтра,
героизм и всеобщая молодцеватость. Ясно?
   Инженер. Ясно.
   Каленусец 1. Ну! Привет!

   Голова исчезает, клапан захлопывается.

   Каленусец 2. Ну и работает этот НАПУГАЛ! Их последнее  наводнение  было
чистым посмешищем...
   Каленусец З. А что делает ВЫПУГАЛ?
   Каленусец  1.  Послушаем.  Алло,  соедините  меня  с   Высшей   Палатой
Универсально-Глобального Амбулаторного Лечения! Алло! ВЫПУГАЛ. Это  Тайный
МЕЖВЕДКОКОТ. Есть там кто-нибудь из правления? Включите его на меня!

   Каленусец 1 нажимает  кнопку,  открывается  клапан,  появляется  голова
Доктора.

   Каленусец 1. Как дела, Доктор?
   Доктор. Скверно, господин председатель! Наши работники спешат к жертвам
благосостояния днем  и  ночью,  но  в  последнее  время  усилились  случаи
бедствия,  являющегося  результатом  роста  благосостояния.  Эту   опасную
болезнь  можно  победить   только   более   интенсивным   ухудшением   или
затруднением жизни...
   Каленусец 1. Но, Доктор, зачем вы рассказываете нам вещи, которые знает
любой ребенок? Я спрашиваю, что вы делаете?
   Доктор. Применяем широкую  гамму  медицинских  процедур.  Более  легкие
случаи вылечиваем дома или амбулаторным путем,  а  индивидуумов,  особенно
впечатлительных к тяготам благосостояния, изолируем в наших ужасницах.
   Каленусец 1. А почему население бежит в леса?
   Доктор. Проявление достойной сожаления темноты. Кроме того, мы получаем
слишком мало индивидуальных медикаментов. Раздражительницы,  кошмарнипы  и
череподавилки,  имеющиеся  в  продаже,  -  это  старые,   слабодействующие
модели...
   Каленусец 1. Так сделайте соответствующую заявку в Ведомство. Привет!

   Голова исчезает, клапан захлопывается.

   Каленусец 1. Коллеги, надо действовать! До сих пор  Тайный  МЕЖВЕДКОКОТ
охватывал только НАПУГАЛ и ВЫПУГАЛ. Теперь пришла необходимость включить в
дело Министерства  Низменных  Инстинктов  и  Централь  Ночных  Кошмаров  и
Видений. Есть какие-нибудь предложения?
   Каленусец 2. Я считаю, что, вместо того чтобы дискутировать, мы  должны
как можно скорее слиться. Иначе мы не разработаем ничего.
   Каленусец 1. Согласен. Коллеги, сливаемся!
   Каленусец 3. Под столом или над столом?
   Каленусец 2. Под столом.
   Каленусец 1. Над столом.

   Вытаскивает откуда-то гибкую трубку, один ее конец приставляет к голове
2-го, а другой - себе ко лбу.

   Тарантога.  Господа,  простите,  пожалуйста!  Мне  кажется,  вы  жители
планеты Каленусии...
   Каленусец 1. Не мешайте!  Конференция!  Евфрозий,  я  еще  не  чувствую
твоего сознания.
   Тарантога. Простите, господа, но речь идет о деле величайшего значения.
Мы прибыли к вам  таким  необычным  способом,  чтобы  вступить  с  вами  в
контакт, как раса разумная, населяющая отдаленный звездный мир...
   Каленусец 2. Что он там плетет? Выключайтесь, а  то  я  вас...  ух  как
напугаю!
   Тарантога. Господа, уверяю вас,  вы  имеете  дело  с  жителями  далекой
планеты, которые благодаря новому изобретению...
   Каленусец 1. Не хочет отстать! Кто это?
   Каленусец 2. Это тот тип с Земли, о  котором  нам  говорили  вчера.  Он
построил первый телетактор на самодельных элементах и возомнил о себе  бог
весть что...
   Каленусец 1. С Земли...  Земля...  Земля...  А,  вспоминаю!  Это  такая
съеженная скорлупка, полная воды, замерзшая с двух сторон, в  самом  диком
уголке Галактики...
   Каленусец 3. Она самая!  У  Космоса  тоже  есть  свои  забитые  досками
провинции. Эй, вы там, выключайтесь! Нам не о чем говорить!
   Тарантога. Господа, мы  жаждем  с  вами  связаться  от  имени  науки  и
человечества!
   Каленусец 2. Настойчивый, как старый робот. Послушайте, вы знаете с кем
разговариваете? Едва восемьсот тысяч лет назад вылезли из пещер, и уже вам
потребовались космические контакты? Между нами и вами сорок миллионов  лет
развития. Понимаете? Развивайтесь  следующие  тридцать  девять  миллионов,
тогда поболтаем, а сейчас прошу выключиться.
   Тарантога. Но наше эпохальное изобретение...
   Каленусец 1. Нет, это неслыханно! Господин волосатый, ваше  изобретение
у нас что-то вроде игрушки: таким способом у нас  путешествуют  детишки  в
люльках.
   Каленусец 2. Это электронные люльки.
   Каленусец 3. А детишки синтетические и телеуправляемые.
   Каленусец 1. Ясно? О том, что вы собираетесь сюда влезть и  мешать,  мы
знали уже три недели назад.
   Тарантога. Как это возможно?
   Каленусец 2. Не верит!
   Каленусец 3. Может быть, дать ему понюхать антиматерии?
   Каленусец 1. Не надо. Попробуем по-хорошему. (В микрофон.)  Дайте  сюда
Малый Мозг.

   Сбоку выдвигается что-то вроде стены, представляющей собой  электронный
мозг. Стена может походить на гротескное лицо; различные циферблаты, огни,
динамики и т. п.

   Каленусец 1. Сообщи последние сведения с Земли.
   Мозг.  Как  доносит   Каленусианское   Космическое   Агентство,   некий
Тарантога, представитель слаборазвитой расы существ подмыслящих,  домашним
способом уже три  недели  строит  первый  земной  телетактор.  Электронная
Комиссия по Делам Слаборазвитых Планет обсудила три  возможности.  Первая:
возвратить  указанного   Тарантогу   в   эмбриональную   стадию.   Вторая:
ликвидировать Солнечную систему со всеми планетами и  Землей.  Третья:  не
делать ничего. По предложению электронного  стратега  операционной  группы
принято третье предложение. Наш  корреспондент  с  Юпитера  сообщает:  "На
Земле родился ребенок, который на двадцатом году жизни, вероятно,  откроет
формулу Галараманаса и общую теорию пересадки от сознания к сознанию..."
   Каленусец 1. Достаточно.

   Мозг отступает и исчезает.

   Тарантога. Господа, прошу вас только об  одном!  Скажите,  где  родился
этот ребенок!
   Каленусец 1. Это совершенно  секретное  сообщение.  Прощайте,  господин
волосатый!
   Тарантога. Но, господа, так нельзя. Ведь...
   Каленусец 2. Ничего не поделаешь. Подайте мне череподавилку!

   В столе открывается клапан, рука подает череподавилку.

   Хыбек. Пан профессор, я должен на них кинуться?
   Тарантога. Нет. Соблюдайте спокойствие!
   Хыбек. Пан профессор, он целится!

   Профессор выключает аппарат. Немного дыма, может быть  вспышка,  и  все
исчезает.

   Хыбек. Как это  записать,  пан  профессор?  Встреча  с  расой  чересчур
развитой?
   Тарантога. Может быть, она и была развитой, но  невоспитанной.  Как  он
меня называл? "Господин волосатый"?
   Хыбек. Интересно, что даже в космосе  встречается  хамство.  Сейчас,  я
только закончу запись. "Глухая галактическая провинция, забитая  досками".
Вот, пожалуйста! Уж лучше космическая крестьянка. Но что они  там  делали?
Зачем им эти искусственные вулканы и череподавилки?
   Тарантога. Кажется, они страдают от чрезмерного благосостояния и  таким
образом пытаются хоть немного его уменьшить. Увы, этой проблемы мы  понять
не в состоянии. Капацитроны заряжены, можно лететь. Внимание! Наша цель  -
земноподобная планета в созвездии Большой Медведицы.

   Звуковые, световые  эффекты.  Тишина.  Появляется  участок  оплавленных
руин, рядом лежит большой металлический шар. Около него Робот с квадратной
головой. У этой головы есть крышка.



4

   Робот. Татата-татата-татата-тата.  Татата-татата-тата-та-та.  Нет,  тут
подошла бы, пожалуй, более сильная рифма. Интересно, ничего  в  голову  не
приходит.  Попробуем  по-другому...  (Открывает  крышку  головы,  вынимает
оттуда лампу вставляет другую закрывает голову.)
   Татата-татата-тата-цветы.
   Татата-татата-тата-винты.
   Цветы-винты. Это уже что-то. Гораздо лучше...
   Тарантога. Простите...
   Робот. Татата... Что? А, человек!
   Тарантога. Действительно. А вы, кажется, здешний Робот? Не правда ли?
   Робот. Я? Робот? Недурно. Я - Электронный Стратегический Мозг I  Класса
для Комбинированных Тотальных Операций на  Суше,  на  Море  и  в  Воздухе.
Троекратно засыпанный, дважды  полностью  сожженный  и  собранный  заново,
многократно отмеченный за  всеобщее  заражение  атмосферы.  Сейчас,  ввиду
отсутствия другого занятия, занимаюсь искусством...
   Тарантога. Искусством? Вот как ... И что вы делаете?
   Робот. Стихи сочиняю. Я делал это и раньше,  но  между  бомбардировками
никогда не было времени, чтобы отшлифовать  форму.  Собственно,  я  создал
элегию. Желаете послушать?
   Тарантога. С удовольствием, немного позже. А не могли бы мы перед  этим
встретиться с кем-нибудь из жителей планеты?
   Робот. С каким жителем?
   Тарантога. Ну, хм, с живым...
   Робот. С живым? С человеком? Но их, увы, уже  нет.  Впрочем,  вас  тоже
нет. Хотя мне кажется, что вас двое, но это невозможно.
   Тарантога. Почему вы считаете, что нас нет?
   Робот. Потому что вы только галлюцинация. У меня это время  от  времени
бывает, так что я в этом разбираюсь. Это у  меня  началось  после  третьей
контузии.
   Тарантога. Нет, уверяю вас, мы действительно тут.
   Робот. А, каждая галлюцинация так говорит. Не утруждайтесь. То, что вас
нет, нисколько не мешает. Я все равно могу вам продекламировать. Уж  лучше
такие слушатели, чем никаких.
   Тарантога. Мы охотно послушаем, но  лучше  немного  позже.  Вначале  мы
хотели бы...
   Робот. Через минуту может быть поздно.
   Тарантога. Почему?
   Робот. Мне не к чему объясняться перед галлюцинацией. Слушайте!  Элегия
о судьбе роботов под названием "Сиротья доля".

   Утром росистым брожу по полянам.
   В рощах зеленых стоит тишина,
   Кочки болотные скрыты туманом,
   Ветер тоскливо поет над курганом...
   Мне же сиротья судьба суждена...

   Реки взбухают и льды торосятся,
   Белки хвосты распушили свои,
   Вон головастики в лужах резвятся...
   А у меня только линзы искрятся.
   И даже сны проржавели мои.

   Сосны да ели, липы да буки...
   Дятел в лесу не устанет стучать...
   Мне же достались лишь вечные муки
   Жизни железной. Даже без скуки:
   Ведь не умеют диоды скучать!

   Птичкой хотел бы я в небо взметнуться,
   Или лягушкой зеленою стать,
   Рыбкою шустрою вдруг обернуться,
   Или личинкою в почву ввернуться...
   Роботом жизнь мне дано коротать!

   Нет, не заплачет никто над могилой,
   Снег почернеет, увянут цветы...
   Только роса, как слеза из глаз милой,
   На конденсатор мой капнет уныло
   И упадет на винты!..

   Робот. Неплохо, правда? Особенно окончание.
   Тарантога. Действительно, стихотворение впечатляет... Но,  может  быть,
вы все-таки скажете, где ваше человечество?
   Робот. А  его  уже  нет.  Так  что  мне  осталась  только  поэзия.  Мой
антиколлега в значительно худшем положении, бедняга! У него таланта  -  ни
на грош!
   Тарантога. Ваш антиколлега? Кто это?
   Робот. Стратегический Мозг противной стороны. Теперь-то  он  жалеет.  А
ведь я ему говорил, объяснял: "Не так, говорю, тщательно. Не до конца.  Не
всех сразу, а то будет... фарш!" А он: нет  и  нет.  Дескать,  обязанности
перед всеми, мол, приказ главнокомандующего, война-де тотальная.  Служака.
И вот вам результат! Материки затоплены водой испарившихся  океанов,  все,
что осталось,- выжжено, ни одной стратегической цели. Обоюдная  победа.  И
все потому, что избыток патриотизма.
   Тарантога. Что вы говорите! Но это же немыслимо! Ужасно! Чудовищно!
   Робот. Совершенно с вами согласен. Уж эта мне скрупулезность! Надо было
вовремя заключить мир, отстроилось бы то, другое, а  там,  глядишь,  можно
было бы начать сначала, а так что? Приходится слагать  сонеты.  По  правде
говоря, они мне уже боком выходят.
   Тарантога. А ваш коллега?
   Робот. Вы хотели сказать антиколлега? Ну что ж, некоторое время он  еще
командовал, отдавал приказы, бомбардировал, но в конце концов сбавил  тон.
Иногда захаживает ко мне, поигрываем в шахматишки.  Что-то  ведь  надо  же
делать. Может быть, вы играете в шахматы? Я охотно сменил бы партнера.
   Тарантога. Простите, но после того, что я  услышал,  просто  невозможно
сосредоточиться.
   Робот. Согласен. А жаль:  я  никогда  еще  не  играл  с  галлюцинацией.
Все-таки хоть какое-то разнообразие. Эх, паскудная доля!  (Встает,  скрипя
потягивается.) Ужасно скрипит в суставах. Это от влаги,  после  всех  этих
испарившихся океанов... (Подходит к шару и начинает слегка постукивать  по
нему ногой.)
   Тарантога. Это что?
   Робот. Супербомба. Оставил себе одну на память. Правда, я так и не знаю
точно: а может, и она тоже -  моя  галлюцинация.  Увлекательная  проблема,
правда? Тут я как-то раз пытался ее разрешить...
   Тарантога. А, может, лучше бы вам этого не трогать? А как вы пытались?
   Робот (поднимает с земли сломанную рукоятку). Потянул за  запальник,  а
он оторвался. Совершенно проржавел от влаги. Хотя, может  быть,  это  тоже
только  иллюзия?  Есть  у  меня  одна  мыслишка.  Попробую   по-другому...
(Начинает все сильнее бить по шару.)
   Тарантога. Прошу вас! Не делайте этого!
   Робот (переставая стучать). А то что?
   Тарантога. Бомба может взорваться.
   Робот. Скорее всего нет. Я вижу ее так же четко, как вас, а вас-то ведь
нет. Значит, и ее нет.
   Тарантога. Но она есть! Есть! Клянусь вам, есть!
   Робот (на минуту переставая стучать). Это вы так говорите! С логической
точки зрения это ошибка.  То,  что  одна  галлюцинация  говорит  о  другой
галлюцинации, не имеет никакого значения. Я  могу  спокойно  попытаться...
(Стучит сильнее, бомба начинает дымить.)
   Хыбек. Пан профессор, бежим!
   Тарантога. Дорогой робот, уверяю вас, что как пришельцы с Земли...

   Робот стучит изо всех сил, бомба дымит.

   Хыбек. Профессор, бежим скорее!

   Бросаются к выключателю. В этот момент блеск, дым,  грохот.  Когда  дым
рассеивается, оба, Хыбек и Тарантога, лежат под столиком.

   Тарантога. Что это было?
   Хыбек. Ну, кажется, я цел... А где робот?
   Тарантога. Вовремя я успел выключить. Я думаю...
   Хыбек. О чем?
   Тарантога. Может быть, на сегодня хватит?
   Хыбек. О пан профессор, попытаемся еще раз! В конце концов  мы  найдем,
наверно, планету, жители которой уделят нам малую толику своих изобретений
и научных открытий. Какой это будет триумф!
   Тарантога. Ну и энтузиаст же вы, юноша. Не сдаетесь так легко, да?  Ну,
пусть будет по-вашему, летим,  но  только  в  последний  раз...  (Садятся.
Профессор проверяет кабели.) Аппаратура действует прекрасно. Наша  цель  -
Крабовидная туманность. Внимание!



5

   Появляется белый ящик величиной с холодильник, в нем окошко, в  котором
видна женская головка. Прелестная, оригинальная  прическа,  исключительная
красота.

   Голова   прелестной   блондинки   (мелодично).   Приветствую   вас   на
Грелирандрии. Я - старшая звездная космического отеля нашей планеты.  Сюда
направляют всех путешественников, прибывающих с иных солнечных систем  при
помощи таких приспособлений, как то,  которым  воспользовались  вы.  Какое
время суток сейчас на вашей планете, в том месте, в котором вы находитесь?
   Тарантога. Вечер.
   Голова. Следовательно, добрый вечер, дорогие гости. Чем можем служить?
   Тарантога. Мы - в системе Крабовидной туманности?
   Голова. Совершенно верно!
   Тарантога. Можем ли мы задавать вам вопросы?
   Голова. Не только вопросы,  вы  можете  выражать  желания,  которые  мы
исполним по мере своих возможностей. Именно для этого я тут и сижу.
   Тарантога. А кто вы?
   Голова. Я - невидимый автомат  для  исполнения  желаний  наших  дорогих
гостей из космоса.
   Тарантога. А вы не ошибаетесь? Я вас прекрасно вижу,  как,  впрочем,  и
этот ...э... шкаф, в котором вы находитесь. ..
   Голова. Это иллюзия, дорогие гости. Вы видите не меня,  а  такой  образ
женской красоты, который является вашим идеалом.
   Тарантога. Ах вот как? Ехм, мхм! А... простите... этот  шкаф,  он  что,
тоже не существует?
   Голова. Нет. Он существует лишь в виде пучка электромагнитной  энергии.
Все остальное - иллюзия, созданная для  удобства  наших  гостей.  Никакого
шкафа нет. Поскольку я могу свободно зондировать ваш  мозг,  я  вижу,  что
последнее время вы мечтаете о приобретении холодильника.  Видимо,  этим  и
объясняется ваша фата-моргана. Чем еще могу служить?
   Хыбек. Скажите, а могли бы мы встретиться с каким-нибудь вашим ученым?
   Голова. Ну разумеется. Тотчас же. Извольте пройти дальше.

   Шкаф и Голова исчезают, слышны различные звуки, как  будто  движущегося
лифта. Загорается длинная стрелка. Тарантога и Хыбек выходят. Лаборатория.
Несколько странных приборов, но в общем-то довольно пусто. По обе  стороны
сцены стоят два больших шкафа. При желании их можно принять  за  лифты.  У
каждого дверь, фронтом в зал, рядом с дверями  -  большие  кнопки,  как  у
лифта. Когда эти кнопки нажимают,  слышен  странный  звук,  а  над  шкафом
загорается   что-то   вроде   рефлектора-электронагревателя   -   антенна,
направленная к такой же антенне противоположного  шкафа.  Кроме  этого,  у
шкафа должна быть задняя стенка, которая открывается, чтобы  актеры  могли
оттуда выходить. Фон произвольный, например может быть черный  занавес.  У
каждого  шкафа  стоит  ученый.  Стало  быть,  их  двое.  Оба  в   халатах.
Нечеловеческие, странные физиономии.

   Ученый 1. Ну как? Попробуем еще раз?
   Ученый 2. Сейчас. Сначала надо покончить с Панкратием. Открывает шкаф в
нем - скелет. - Помогите мне.

   Выносят скелет и кладут где-то сбоку.

   Ученый 1. Неприятная история с этим Панкратием, верно?
   Ученый 2. Что делать. Наука требует жертв. Где следующая?
   Ученый 1. Уже ждет.

   (Кричит в сторону кулис.)

   Алло! Давай!

   Входит женщина. Ученый 1 провожает ее к первому шкафу, закрывает за ней
дверь, нажимает кнопку.


   Ученый 2. Ну?
   Ученый 1 (открывает дверъ шкаф пуст). Уже распалась. Можешь включать.

   Ученый  2  нажимает  кнопку  своего  шкафа,  открывает  дверь,  выходит
женщина, одетая так же, как первая, только ниже ростом.

   Ученый 2. Опять разница!
   Ученый 1. Минимальная.
   Ученый 2. Ну, знаешь! Будут рекламации! Присмотрись к  ее  лицу.  Кроме
того, она ниже.
   Ученый 1. Это электромагнитное смещение. Эффект Доплера.
   Ученый 2. Так не годится. Ты проверял контура?
   Ученый 1. Проверял. Попробуем теперь наоборот. Ладно?
   Ученый 2. Ладно.

   Снова вводят женщину в шкаф, нажимают кнопку.  Звонок,  свет,  как  при
каждом нажатии. Из шкафа первого ученого выходит третья женщина, еще более
низкая, чем две предыдущие.

   Ученый 1. Еще больше сократилась! Что же делать?
   Ученый 2. Придется применить усилитель. Пойдем, поможешь принести.

   Оба выходят. Входят Тарантога и Хыбек.

   Хыбек. Алло! Будьте любезны! Женщина уходит.

   Хыбек бежит за ней, возвращается один.

   Хыбек. Куда-то исчезла. Странные порядки. Алло! Никого...
   Тарантога. Кажется, мы заблудились...
   Хыбек. А это что? (Открывает шкаф.) Ага! Профессор! Лифт!
   Тарантога. Вы так думаете?
   Хыбек. Наверняка лифт. (Исследует шкаф изнутри.) Но внутри нет  кнопок.
(Находит кнопку рядом с дверью.) О, тут есть. Я  сяду,  а  вы  нажмите.  Я
поеду первым, а вы за мной.
   Тарантога. А кто нажмет мне?
   Хыбек. Я могу снова спуститься по лестнице.
   Тарантога. Разве что так.
   Хыбек. Профессор, мы  зря  теряем  время!  (Входит  в  шкаф.  Закрывает
дверь.)
   Тарантога (нажимает кнопку. Звук, свет). Что это? Кажется,  я  совершил
глупость. Хыбек! (Открывает дверь. Пусто.) Странно. Лифт стоит,  а  Хыбека
нет. Хыбек! Пан магистр! (Нажимает кнопку второй раз.)

   Входят оба ученых, неся усилитель. При виде Тарантоги ставят аппарат на
пол.

   Тарантога. Господа! Хорошо, что вы пришли! Кажется, лифт испортился.
   Ученый 1. Какой лифт?
   Ученый 2. Откуда вы тут взялись?
   Тарантога. Мы пришли с магистром Хыбеком  оттуда...  Он  поехал  первым
наверх. Этим лифтом...
   Ученый 1. Это не лифт.
   Тарантога. Нет? А что?
   Ученый 1. Телепортер.
   Тарантога. Не понимаю. Так где же все-таки Хыбек?
   Ученый 1. Вы нажимали кнопку?
   Тарантога. Да.
   Ученый 1. Ну, стало быть, вашего друга уже нет.
   Тарантога. Нет? Вы шутите!
   Ученый 1. Нет.
   Ученый 2. Досадно, конечно, но на  двери  комнаты  есть  табличка:  "Не
входить".
   Тарантога. Одна молодая особа сказала,  чтобы  мы  вошли...  Но  что  с
Хыбеком, ради бога?..
   Ученый 2. Мы  исследуем  проблему  пересылки  по  радиотелеграфу  живых
существ с места на место. Это передатчик...
   Ученый 1. А это - приемник...
   Ученый 2. Если вы действительно нажали кнопку, то ваш друг уже разложен
на атомы...
   Ученый 1. Да, но прошу не принимать этого близко к сердцу.
   Тарантога. Боже! Я разложил Хыбека на атомы и должен не принимать этого
близко к сердцу?!
   Ученый 1. Конечно. Сейчас ваш коллега появится в  приемнике.  Орибазий,
будь другом...
   Ученый 2. С усилителем или без?
   Ученый 1. А я зваю? Пусть будет без.
   Ученый 2. Включил.

   Из второго шкафа по очереди выходят два Хыбека.

   Хыбек 1. Странная история. Это, кажется, не лифт.
   Хыбек 2. У меняв голове закружилось, а потом я словно уснул.
   Хыбек и 1 и 2. Профессор! (Глядя друг на друга.) Вы кто?
   Хыбек 2. Хыбек..
   Хыбек 1. Хыбек.

   Сказали это автоматически. Потом удивились.

   Хыбек 1. Простите, как вы сказали?
   Хыбек 2. Я сказал: Хыбек. А что?
   Хыбек 1. Ничего. Только Хыбек - это я. Магистр Хыбек.
   Хыбек 2. Но не Януш. Януш - это я.
   Хыбек 1. Ничего подобного, это я.
   Хыбек 2. Тоже мне! Откуда вы тут взялись?
   Хыбек 1. Пришел с профессором.
   Хыбек 2. Неправда, это я! Профессор!
   Хыбек 1. Профессор!
   Тарантога. Мне кажется, я схожу с ума.
   Ученый 1. Сколько раз вы нажали кнопку?
   Тарантога. Раз. Ага, и потом еще раз. А разве  это  имеет  какое-нибудь
значение?
   Ученый 1.  Разумеется.  Вы  дважды  передали  своего  коллегу.  Дважды,
понимаете? Вот и все.
   Тарантога. Дважды? Что значит дважды? Так который же из них Хыбек?
   Ученый 1. Оба. Это ваш друг дважды.
   Хыбек 1. Что он говорит?
   Хыбек 2. Это невозможно! У меня есть удостоверение личности!
   Хыбек 1. У меня тоже! Есть только один магистр Хыбек. Я!
   Хыбек 2. Ничего подобного. Хыбек - это я!

   Смотрят друг на друга враждебно.

   Тарантога (к ученым). Господа! Не стойте так, сделайте что-нибудь!  Как
это могло случиться?

   Ученый 2. Очень просто. Вы дважды выслали одну и ту же  атомную  схему.
Вы сделали дублет.
   Хыбек 1. Довольно! Профессор, идемте к директору!
   Хыбек 2. Идемте, только я с профессором, а не вы!

   Начинают препираться.

   Голоса Хыбеков:
   - Отстань!
   - Только без рук!
   - Вы еще об этом пожалеете!
   - Бесстыдник!
   - Хам!
   Ученый 1. Господа! Успокойтесь! Успокойтесь! Сейчас мы все  приведем  в
порядок. (Начинает вталкивать их в шкаф.)
   Хыбек 1. Что, еще раз?
   Хыбек 2. Почему я? Пусть он войдет!
   Ученый 1. Вы должны войти оба! Оба! Орибазий, помоги мне!

   Оба ученых  вталкивают  Хыбеков  в  шкаф.  В  суматохе  Ученый  2,  или
Орибазий, попадает в шкаф вместе с обоими Хыбек а м и.

   Слышны голоса:
   - Не толкайтесь!
   - Ой! Нога!
   - Ну, что там еще?
   - Я не согласен!

   Наконец Ученый 1 захлопывает дверь и нажимает кнопку.

   Ученый 1. Уфф! Наконец-то.
   Тарантога. И что теперь будет?
   Ученый 1.  Порядок  будет.  Мой  коллега  включит  телепортер.  Сейчас.
Орибазий! Куда он подевался?
   Тарантога (показывает на шкаф). Туда. Вы его сами втолкнули.
   Ученый 1. Не может быть! Это точно?! (Открывает. Шкаф  пуст.)  Хм.  Ну,
это не так страшно... только надо как следует отрегулировать. Да, скажите,
а у вашего коллеги нет искусственной челюсти или мостика?
   Тарантога. Не знаю. А разве это имеет какое-нибудь значение?
   Ученый 1. Конечно. Мостик вызывает помехи.  На  всякий  случай  немного
отойдите.
   Тарантога. А что, может быть взрыв?
   Ученый 1. Нет, просто Орибазий не любит телепортации и может немного...
покричать. После передачи он долго не может успокоиться. Внимание!
   Нажимает. Из второго шкафа вываливаются Хыбек и Ученый 2. Они  срослись
между собой, на них соответствующим образом сшитый пиджак.
   Ученый 2. Евтаназий! Ты - подлец! Ты что, спятил, что ли? Зачем ты меня
выслал? Смотри, что произошло! (Рвется к нему.)
   Хыбек. Что такое? Перестаньте меня дергать!
   Ученый 2. Я тебе покажу, как телеграфировать коллег!
   Хыбек. Отсоединяйтесь!
   Ученый 2. Не могу! Не видите, что ли? Мы срослись!
   Хыбек. Я протестую!
   Ученый 1. Господа, не нервничайте! Все наладится. Я пропущу вас  сквозь
селекционный фильтр.
   Ученый 2. Как же, наладится! Этот фильтр никуда не годится!
   Хыбек. Не дергайтесь так, у меня голова мотается, как на веревочке.
   Ученый 1. Войдите, прошу вас, войдите. Ну войдите же опять!  Сейчас  мы
это исправим.
   У ч е н ы и 2. Не хочу!
   Ученый 1. Но, Орибазий...
   Ученый 2. А если не удастся?
   Ученый 1. Удастся, удастся...
   Ученый 2 (обращается, к Хыбеку). Не толкайтесь!
   Хыбек. Это вы толкаетесь! Ой! Осторожнее! (Входят.)
   Ученый 1. Господа!
   Ученый 2. Посчитаемся потом!

   Ученый 1 нажимает кнопку.

   Тарантога. И долго еще это протянется?
   Ученый  1.  Уважаемый,  эта  техника  в  зачаточном  состоянии.  Ошибки
неизбежны. Но у  нее  огромное  будущее!  Согласитесь:  какое  удобство  в
путешествиях!
   Тарантога. А их сейчас действительно нигде нет?.
   Ученый 1. Чего, удобств?
   Тарантога. Да нет, Хыбека и вашего коллеги.
   Ученый 1. Можете убедиться сами. Прошу! (Открывает дверъ - шкаф пуст.)
   Тарантога. Так где же они?
   Ученый 1. Они превратились в пучок радиоволн, плывущих с этой антенны к
той. (Смотрит на часы.) О, уже поздно! Мне пора на обед. Отступите немного
- включаю.

   Ученый 1 нажимает кнопку. Звук. Свет. Из шкафа медленно выходит  Хыбек.
Один. Мина самоуверенного идиота.

   Ученый 1. Прекрасно. Но где Орибазий? Орибазий! (Заглядывает в шкаф.)
   Тарантога. Как вы себя чувствуете, Хыбек?
   Ученый 1. Нет его! Что такое?  Ни  следа...  А!  Пожалуйста!  (Вынимает
что-то из шкафа.) Видите? Пряжки от помочей! От Орибазия передались только
пряжки! Остальное не передалось. Замирание.
   Тарантога. Какое замирание?
   Ученый 1. Обычный фединг, замирание радиоволн. Вы не слышали о фединге?
   Тарантога. Ужас какой-то! И как вы теперь поступите?
   Ученый 1 (снимает халат). Я? Пойду обедать.  В  нашей  столовке  совсем
недурно кормят...
   Тарантога. Как! А ваш коллега?
   Ученый 1. Он только тормозил развитие исследований.

   Хыбек, который с момента выхода из шкафа имел  мину  вполне  довольного
собою человека и делал себе  маникюр  перочинным  ножиком,  теперь  быстро
плюнул на ладонь, пригладил волосы и наступил на ногу Ученому 1.

   Ученый 1. Простите.
   Хыбек (спокойно, решительно). Вы из Бохни?
   Ученый 1. Как, простите? Не понял.
   Хыбек (конфиденциально, с чувством). А под зад хочешь?
   Тарантога. Но, пан магистр!
   Ученый 1. Сейчас... Кажется, были помехи.
   Хыбек. Веселый разговор.
   Тарантога. Коллега Хыбек, что вам...
   Хыбек. Тарочка-отарочка...

   Ученый бегом приносит откуда-то Протез Психики и надевает его Хыбеку на
голову. Это что-то вроде шлема с линзой и кабелем, который Ученый включает
в настенную розетку, а теперь манипулирует с протезом.

   Тарантога. А это что такое?
   Ученый 1. ПРОПС. Сейчас подстроим. (Крутит.)
   Хыбек. Вы знаете Крупку?
   Ученый 1. Нет, еще не то...
   Хыбек. Жаль. А то я бы вам прочел...
   Тарантога. Что с ним?!
   Ученый 1. Помехи. Затухание. Тут. (Показывает на голову Хыбека.) Ну,  а
сейчас как?
   Хыбек. Марысенька...
   Ученый 1. Что за Марысенька?
   Хыбек. Так, есть одна. Ничего!
   Ученый 1. Еще не то. А теперь?
   Хыбек. Одолжите сотняжку. Я отдам.
   Ученый 1. Кажется, немного получше... (Крутит.)
   Тарантога. Что вы, собственно, делаете?
   Ученый 1. Произошла атрофия  интеллекта,  так  я  подгоняю  ему  Протез
Психики. Сокращенно ПРОПС.
   Хыбек. Господа! Что за горшок вы напялили мне на голову?
   Ученый 1. О! О! Пожалуйста!
   Хыбек. Извольте сейчас же это забрать!
   Ученый 1. Прелестно! Превосходно! Сколько будет  восемьдесят  шесть  на
тридцать четыре?
   Хыбек. Смотрите, как бы я не начал вас учить математике!
   Ученый 1. Чуть многовато агрессивности... минуточку...  Модуляторчик...
готово...
   Хыбек. О чем вы, собственно, думаете? Вы знаете, кто я?
   Ученый 1. Порядок. Лучше не будет. Ваш коллега оптимально восстановлен.
Прошу больше не подкручивать усилитель интеллекта, потому  что  тогда  ваш
друг примется открывать и изобретать. Если  же  он  неожиданно  поглупеет,
подключите его к розетке, лучше всего на ночь, чтобы он подзарядился.  Вот
штеккер. Я кладу ему в карман, видите?
   Хыбек. Какой штеккер? И вообще, что все это значит? Профессор!
   Тарантога. Ничего, ничего! Так надо, дорогой мой... (К Ученому.) Как мы
можем попасть в дирекцию?
   Ученый 1. Идите со мной. Я вас провожу. Я иду в столовую, нам по пути.
   Тарантога. Это нормальные двери? Не телепортер?
   Ученый 1. Нормальные, нормальные... Идите. (Хыбеку.) Осторожнее, а то у
вас протез упадет! (Выходит.)
   Входит уборщица. Начинает уборку. Ставит щетку рядом со шкафом,  опирая
ее о кнопку. Звук, свет. Из шкафа вылетает Ученый 2,  без  пиджака,  брюки
поддерживает руками.

   Ученый 2. Евтаназий! Где этот стервец! Где он?!  Уборщица  не  обращает
внимания, Ученый 2 убегает со сцены. Темно.

   Кабинет Директора Института Грелирандрии. Директор - молодой человек  -
за столом. За ним большой экран, на который будут проецироваться различные
надписи. Рядом - большое окно,  через  которое  влезет  быгонь.  На  столе
микрофоны, кнопки, клавиши и т.п. Два кресла. Входят Хыбек  с  ПРОПСом  на
голове и Тарантога.

   Директор. Приветствую вас, господа! Присаживайтесь, пожалуйста! Мне уже
звонили... Кажется, произошло недоразумение?
   Тарантога. Ничего страшного. Мы не помешали?
   Директор.  Что  вы!  Прошу  вас,  садитесь,  садитесь!  Я  -   Директор
института. А вы, кажется, с Земли? Стало быть, вы - млекопитающие, не  так
ли?
   Тарантога. Действительно...
   Директор. По сему случаю прошу попробовать... (Подает  баночку.)  Прошу
вас, смелее, это наши пилюли для млекопитающих, прелесть...
   Тарантога. Благодарю...
   Директор.  Надеюсь,  это   маленькое   недоразумение,   случившееся   в
лаборатории, не нарушит наших сердечных отношений. Чем могу быть полезен?
   Тарантога. Скажите, не могла  бы  развитая  цивилизация  вашей  планеты
помочь нашей, земной науке?
   Директор. Ну  конечно,  конечно  же!  Помощь  другим  планетам  -  наша
слабость! С чего бы начать? (Нажимает кнопку. Сбоку выдвигается поднос, на
нем небольшие конусы.) Это  средство  от  быгоней.  Радикальнейшее!  Любой
быгонь от такой дозы гибнет на месте.
   Тарантога. А что такое эти быгони?

   Звонок. На таблице загорается надпись: "ГРЕЗОРОДЯЩИЕ НАПИРАЮТ".

   Директор (в микрофон). Алло! Семерка?  Немедленно  отогнать!  Отогнать,
говорю! Да. Пока все. (К профессору.)  Ну,  с  быгонями  покончено.  Кроме
того,  мы  можем   подарить   вам   чудесный   противозвездный   препарат,
патентованный под названием антизвездол. Вот рекламная проба... Есть у нас
и новые аппараты для чистки летающих тарелок. Какое количество  вы  хотели
бы взять? Одну ракету? Две?
   Тарантога. Нет, благодарим, вероятно,  нам  это  не  пригодится.  Может
быть, у вас найдется что-нибудь еще?

   Звонок. Надпись: "НАШЕСТВИЕ ЭМОРДАНОВ - СЕКТОР VI".

   Директор. А,  черт  побери!  Эморданы,  хорошенькое  дельце!  (Нажимает
кнопку. Надпись "СЕКТОР VI" гаснет, зато загораются слова: "СЕКТОР  XV"  и
"СЕКТОР  XXV".   Директор   лихорадочно   нажимает   бесчисленные   кнопки
одновременно крича в микрофон.) Алло! Секция двойников?! Прошу  немедленно
затоплять сверху донизу! Да!

   Надпись гаснет.

   Директор. Эморданы в это время года - редкость. К счастью,  у  нас  еще
было несколько сотен гриташков...  Да...  Вы  простите...  Нас  все  время
перебивают... Как там у вас с выхвостками?  Тяжеловато?  Догадываюсь.  Это
сущее бедствие! У меня на складе есть  новейшие  четвертолеты,  с  помощью
которых вы раз и навсегда избавитесь от  всех  выхвостков.  Вот  модель...
(Подает четвертолет, взятый из шкафа.)
   Тарантога. Но простите...
   Директор.  Ничего,  ничего.  Не   стоит   благодарности.   Межпланетная
солидарность - прежде всего. Как там у вас эмнегезы? Филуют? А часто?
   Тарантога. Собственно...

   Появляется надпись: "КРАЛОФИКЦИЯ". Директор бросается к кнопкам.

   Директор. Один момент... (Кричит в микрофон.) Внимание! Тревога  первой
степени! Запустить все ламиглатницы!
   Тарантога. Что бы у него попросить? Может, средство от облысения?
   Хыбек. Пан профессор, что-нибудь для долголетия!
   Тарантога. О, действительно!
   Директор. Я вас слушаю...
   Тарантога. А... может быть, какое-нибудь средство для продления жизни?
   Директор (достает из ящика банку,  полную  больших  пилюль).  Извольте.
Средство абсолютно безотказное в действии.

   На таблице надпись: "СУПЕРКРАЛОФИКЦИЯ".

   Директор. Одну минуту, господа... (В микрофон.) Тревога второй степени!
Секция  охлаждения!  Немедленно  дайте  мне   эту   секцию!   Что?   Алло!
Замораживайте  всех  ученых!  Как?  Нет,  не  штуками,  целыми   отделами!
Гуманистов  в  последнюю  очередь!  Последними,  говорю!  Быстро!  (Слышен
отдаленный гул.)
   Тарантога. Простите, что-нибудь случилось?
   Директор. Да нет, ничего особенного. Просто средство  предосторожности,
кралофикция всегда  начинает  с  ученых,  так  что  мы  на  всякий  случай
упаковываем их в наши подземные холодильники. О чем мы с вами говорили? Ах
да. О средстве для долголетия? Этот препарат, так  называемая  двувечность
долголетия, как вы видите, совершенно  безопасен,  принимать  следует  три
раза в день в течение двух недель... Простите...

   В комнату влетает Ученый 1, за ним Ученый 2 с атомным излучателем.

   Ученый 1. Господин директор! Господин директор!!
   Ученый 2. Директор тебе не поможет, стервец!
   Ученый 1. Не убивай меня! Я этого не переношу!!

   Ученый 2 стреляет, Ученый 1 падает.

   Директор. Фу, что за бесцеремонность! И вы, доктор,  не  могли  сделать
этого у себя? Неужели вы не видите - у меня гости! Так надымили...

   Ученый 1 лежа достает из кармана излучатель и в агонии стреляет. Ученый
2 тоже падает.

   Директор. Нет, настоящий скандал! Простите, ради  бога...  (Вытаскивает
за кулисы обоих мертвецов.) Простите мне эту неприятную сцену...
   Тарантога. Но это ужасно! Они - мертвы?
   Директор. В данный момент да. Но ведь у нас есть атомные схемы  ученых,
так что мы их воскресим. Другое дело, что они устраивают  такие  сцены  по
нескольку раз на неделе.
   Тарантога. Не может быть!
   Директор. Темперамент  ученых!  В  высокоразвитой  цивилизации  научные
споры зачастую кончаются на  атомном  уровне.  Так,  что  я  говорил?  Да.
Значит, средство для продления жизни...

   Слышен гром.

   Директор. Не обращайте внимания, мы переживаем довольно трудный период,
кажется... Ох!

   Надпись: "БАЛБОЛИЗ".

   Директор  (в  микрофон).  Алло!  Восьмая   секция!   Восьмерка!   Дайте
немедленно, алло! Почему ничего не слышно?

   Надпись: "КАКАЯ ОЧЕРЕДНОСТЬ ВЗРЫВОВ?"

   Директор  (в  микрофон).  Взрывайте   все,   что   удастся.   В   любой
последовательности, только  быстрее!  Давайте!  Не  тяните!  (Грохот.)  Ну
наконец-то у нас будет минута  покоя.  (Звонок.)  Алло?  Алло!  Отогревать
поочередно. Всех, конечно всех. Что? Лифты  остановились?  Тогда  оставьте
гуманистов под конец, не горит! Дорогие господа, это средство, которое  вы
видите, позволяет многократно продлить жизнь...

   На таблице надпись: "БЫГОНИ".

   Директор.  Простите,  пожалуйста,  вы  можете  одолжить  мне  средство,
которое я только что подарил?
   Тарантога (подавая). Ну конечно...
   Директор. Благодарю.

   В окно просовывается голова быгоня. Директор кормит его с руки,  быгонь
ревет, умирает, голова исчезает.

   Директор (садясь).  Ну  как?  Скажете,  плохое  средство?  Алло?  Пятая
секция? Пришлите две дюжины коробок противобыгонного. Что? Секции нет? Что
значит нет? Взорвана? Почему взорвана? В спешке? Как это "в спешке"? Какое
мне дело! Средство должно быть немедленно доставлено. У меня  инопланетные
гости... (К ним.) Уфф! Простите. Такие времена, что делать...

   Слышны рычание и гул.

   Тарантога. Что, собственно, происходит у вас на планете?
   Директор. А, ничего  особенного.  Эморданы,  конделаки,  быгони,  кроме
кралофикции - ничего нового. Разве только  то,  что  камчолы  в  последнее
время начали немного длинноусить.
   Тарантога. Это животные?
   Директор. Ха-ха-ха! Что за мысль? От животных у нас уже давно  и  следа
не  осталось!  Проще  сказать,  это  неудачные  побочные  продукты  нашего
производства...
   Тарантога. Живые?
   Директор. Конечно. У нас все живое.
   Тарантога. Не понимаю. Что значит - все?

   Хыбек от скуки манипулирует с ПРОПСом. Появляется  красивая  девушка  в
эффектном платье. Эта особа представляет собой  как  бы  воплощение  мечты
гимназиста  о  секс-бомбе,  о  суперкинозвезде.   Двигается,   соблазняюще
покачивая  бедрами.  Несколько  раз  проходит  перед  Хыбеком.   Остальных
присутствующих  игнорирует.  Понемногу  начинает  искушать  его  улыбками,
показывает ножку, наконец, принимается раздеваться. Хыбек вначале замирает
в изумлении, потом расплывается в улыбке, поворачивает кресло, чтобы лучше
ее видеть. Во время следующей пантомимы  Директор  и  Тарантога  беседуют,
словно ничего не происходит.

   Директор. У нас  и  фабрики  и  машины  -  все  живое.  Вот,  например,
несколько лет назад мы запустили инкубатор плавленых сырков. Производством
руководил искусственный мозг. Такой мозг, как вы  знаете,  небезотказен...
Он  неожиданно  разладился  и  начал  производить  быгоней.   По   ошибке,
понимаете?
   Тарантога. Вместо сырков?
   Директор. В определенном смысле. - С конделаками была другая история...
   Хыбек (тихо, не спуская глаз со стриптиза). Господин Директор, кто это?
   Директор. Кто "кто"?
   Хыбек (показывая головой). Эта дама...

   Девушка продолжает раздеваться.

   Тарантога. Какая дама?! О чем вы, Хыбек? Тут никого нет.
   Хыбек. То есть как нет, я же вижу...
   Директор. Кого вы видите?
   Хыбек. У вас что, глаз нет? Красивая девушка...
   Директор (встревоженный). Красивая?

   Хыбек, как лунатик, встает и идет к ней. Директор тянет его  к  креслу,
сажает.

   Директор. Может, вы удержите коллегу...

   Тарантога держит.

   Хыбек. Не заслоняйте!

   Директор  бегом  приносит  несколько  пробок  и  отвертку,  лихорадочно
возится  с  ПРОПСом.  Достает  перегоревшую  пробку.  Девушка   продолжает
раздеваться.

   Директор. Конечно!  Пожалуйста!  Пробка  перегорела...  (Показывает  ее
Тарантоге. После того как пробка вынута из ПРОПСа, девушка застывает,  как
статуя).
   Хыбек (обеспокоенный ее неподвижностью). Ну что там еще?

   Директор вставляет ему другую, новую пробку. По мере  того  как  он  ее
вкручивает, девушка быстро собирает свои вещи.

   Хыбек. Простите! Подождите! Не уходите!
   Директор. Еще? Ну, а сейчас? (Докрутил  до  конца.  Девушка  размеренно
уходит. Хыбек вскакивает, бежит за ней.)
   Тарантога. Что с ним?
   Директор. Ерунда! Электрическая галлюцинация. Перегорели пробки.

   Вбегает Хыбек.

   Хыбек. Ее нигде нет! Куда она попевалась?!
   Директор.  Это  была  иллюзия,  дорогой  мой.  Электрическая   иллюзия.
Небольшой дефект в вашем ПРОПСе. Отдохните.
   Хыбек. Эх, какая она была!
   Директор. Может быть, еще одну пробочку?
   Хыбек. Нет, благодарю.
   Директор (Тарантоге). На всякий случай я дам вам несколько запасных.  И
прошу следить, чтобы ваш товарищ не начал  на  собственный  страх  и  риск
манипулировать своим ПРОПСом! К несчастью, это большое искушение...
   Тарантога. Значит, эти протезы легко выходят из строя?
   Директор. Случается. Но чаще их портят сами хозяева. Умышленно.
   Тарантога. Зачем?

   Хыбек украдкой опять пытается ято-то подкрутить на своем ПРОПСе.

   Директор. Прекратите!

   Хыбек испуганно отнимает руку от ПРОПСа.

   Директор. Видели? Увы! Это одна из основных проблем нашей  цивилизации.
Цивилизация требует разума, поэтому мы создали ПРОПСы ... Однако открылось
широкое поле для различных злоупотреблений. В последнее  время  на  черном
рынке появились специальные, так называемые минусовые вкладки  к  ПРОПСам.
Они запрещены, но спрос огромен!
   Тарантога. Как они действуют?
   Директор.  Они  отрицательные,  то  есть  уменьшают  разумность!  После
включения  в  одну  минуту  человек  превращается  в  абсолютного  идиота!
Божественное ощущение!
   Тарантога. Вы, наверно, шутите?
   Директор. Что вы! Это общая мечта  -  хоть  на  часок,  вечером,  после
ужина...
   Тарантога. Стать идиотом? Невероятно! Кто хочет быть идиотом?
   Директор. Как кто? Каждый! Неужели вы не понимаете, сколь прекрасен мир
кретина?
   Тарантога. Что вы говорите? Но это же убожество духа...
   Директор. Тоже мне! Какое убожество? По-вашему, кретин убог  духом?  Вы
глубоко заблуждаетесь. Его душа - это райский  сад,  и  вход  в  этот  сад
ломаного гроша  не  стоит!  Человек  интеллектуальный  сначала  намучается
вдоволь,  прежде  чем  найдет  книгу,  удовлетворяющую   его,   искусство,
отвечающее его  запросам,  женщину,  душа  и  тело  которой  находятся  на
требуемой им высоте! Кретин же неразборчив, кретину все равно, лишь бы это
взволновало океан его воображения! Поэтому идиот всегда  и  всем  доволен!
Интеллектуальный человек только бы улучшал, переделывал, исправлял,  и  то
ему не так, и это плохо, а кретин доволен!
   Тарантога. Но ведь цивилизацию создал разум!
   Директор.  А  это  вы  откуда  взяли?  Простите!  Кто  начал  создавать
цивилизацию? Пещерный человек! Вы думаете, он был разумен? Что вы! Он-то и
был идиотом, он не отдавал себе отчета  в  том,  что  творил!  Цивилизацию
зачинали именно идиоты, а  разумные  люди  уже  пользуются  последствиями,
комбинируют, ломают себе голову, как  вот  я  за  этим  столом!  А,  кроме
того... как же скучны все эти модернистские повести,  все  эти  антидрамы,
антпфильмы, но что делать, скука не скука, разум обязывает! Но... вечером,
после работы, я надеваю себе такой малюсенький  отрицательный  протезик  -
вот он тут, в ящике,- и напеваю  себе  кретинские  песенки  о  ручейке  на
лужайке, о том, что сердце мое в забвении... и плачу, и стенаю, и так  мне
хорошо... И ничего не стыжусь... Может быть, у вас случайно есть  с  собой
какой-нибудь новый боевик, а?
   Тарантога. Нет...
   Директор. А жаль! Знакомые привозят с  Земли,  когда  ездят  туда.  Ну,
хватит об этом. Простите, заболтался! Так что же я хотел сказать? Ага!  Вы
хотели получить средство для продления жизни?
   Тарантога. Вы уже любезно дали нам...
   Директор. Да, правда... Вот тут - гарантия... Препарат продляет  жизнь.
Около сорока лет!
   Тарантога. На сорок?
   Директор. Не НА, а ДО. ДО сорока!
   Тарантога. Как это до сорока? Мы живем дольше...
   Директор. Не может быть?! Вероятно, у вас есть какое-то  более  сильное
средство?
   Тарантога. Нет, вообще без средства. Так живем...
   Директор. И долго?
   Тарантога. Бывает, что и до восьмидесяти, девяноста лет...
   Директор. Феноменально! Я должен распорядиться,  чтобы  это  проверили.
Так... Что там еще? Ага, средство против облысения... Увы,  господа,  этой
проблемы мы еще не решили. После того как вы  узнали  о  способах  решения
проблемы борьбы с быгонями, эморданами, грезородящими, а также  о  методах
соблюдения гигиены летающих тарелок, вы,  я  надеюсь,  вернетесь  из  этой
экспедиции на родную планету совершенно удовлетворенные! Счастливого  пути
и до свидания!

   Хыбек и Тарантога вновь оказываются на Земле, в квартире Тарантоги.

   Хыбек. Сплавили нас.
   Тарантога. Вы так думаете?
   Хыбек. Ясно! Маневр космической бюрократии. Отделались звуком. Пфе! Пан
профессор, в следующий раз это им не удастся!
   Тарантога. В какой следующий раз?
   Хыбек. А как же! Не можем же мы так... Располагая таким изобретением...
Кроме  того,  я  чувствую,  что  уже  привык.  Просто  надо  иметь  больше
уверенности.  Не  дадим  себя  сплавить.  Наверно,  у  вас  намечены   еще
какие-нибудь цели... Пан профессор...
   Тарантога. Даже и не знаю... А может быть, хватит на сегодня?
   Хыбек. Что вы!
   Тарантога. Ну тогда ... ладно. Есть тут  у  меня  на  примете  небесный
объект, называемый NGC 687/43 по большому звездному каталогу  Мессье.  Это
мне сообщил профессор Тромпка, астроном. Он предполагает, что  наблюдаемые
изменения светимости звезды вызваны искусственно.
   Хыбек. Искусственно?
   Тарантога.  Да.  Это  говорило  бы  о  наличии   столь   высокоразвитой
цивилизации, что ее представители по собственному  желанию  уменьшают  или
увеличивают светимость родной звезды.
   Хыбек. Так, как подкручивают фитиль керосиновой лампы?
   Тарантога. Вот именно.
   Хыбек. Так чего же мы ждем? Профессор, вперед!
   Тарантога. Ну и ну! Больше выдержки, юноша! Впрочем, в интересах  науки
можно попытаться. Приготовьте чистую бумагу и карандаш.
   Хыбек. Я готов.
   Тарантога. Прекрасно. Внимание, трогаемся.



6

   Звуки, феномены, проглядывают звезды,  какая-то  большая  туманность  в
углу между шкафом и окном, наконец становится совершенно темно,  и  только
слышны странные звуки. Потом на месте туманности появляется  нагромождение
белых абстрактных форм, которые с одной стороны напоминают извилины мозга,
но разделенные, а с другой образуют как бы  элементы  странного  огромного
безглазого лица, то есть и глаза и рот могут быть  пустыми  местами  между
элементами белой композиции.

   Лицо (звук исходит  неизвестно  откуда,  голос  низкий  но  мягкий  бас
огромного рассеянного добродушного существа). Взять... шесть  квинтильонов
звездного порошка... одну темную туманность... половину светлой... щепотку
космической  пыли...  смешать...  раскрутить...  до  появления  спиральной
лепешки. Хм, лепешка! А хорошая? Кто ее  знает?  Какой  "кто"?  Может,  я?
Хо-хо, большие трудности. Я? Да, я. Где?  Вероятно,  везде.  И,  возможно,
даже  еще  дальше.  И  все,  и  все  еще  я?  Ничего,  только  я?  О,  что
бесконечность. Хм. Слабо подходит. Может, добавить пару белых карликов?
   Хыбек. Кто это?
   Тарантога. Наверно, местное Существо.
   Хыбек. Сам себе читает кулинарные рецепты?
   Тарантога. Скорее всего космические, что-то о звездах. Тише...
   Лицо. Что я говорю?  Шаровое  или  спиральное  скопление?  Может  быть,
больше не перемешивать? Будет слишком горячо. Еще получатся комочки...
   Хыбек. Профессор, кажется, он бредит...
   Тарантога. Тихо, тихо же!
   Лицо. Я? Это кто, это я говорю? Скверно. Говорю и сам не  замечаю,  что
говорю. Наверно, в результате всеприсутствия. Что должно было быть теперь?
Спиральная галактическая лепешка...
   Хыбек. Пан профессор, он, кажется, совершенно спятил!
   Тарантога. Тихо!
   Лицо. А это что? Что это я все говорю и  говорю,  а  мне  кажется,  что
вовсе и не я говорю!
   Хыбек. Потому что это не вы говорите, а я.
   Тарантога. Пан Хыбек!
   Лицо. Ну?! Тут кто-то есть! Но что значит "тут"?  "Тут"  -  это  значит
где? Кто-то говорил?
   Хыбек. Да, я говорил.

   Отдельные элементы белых мозговых тканей, одновременно образующих  щеки
Лица, двигаются, складываясь в какую-то гримасу.

   Лицо. О?! Кажется, тут действительно кто-то есть. Не известно  где,  не
известно кто. Ау!
   Тарантога. Да! Простите, пожалуйста!  Мы  разумные  существа  с  Земли,
прибыли сюда...
   Лицо. Разумные существа?
   Тарантога. Простите, да.
   Лицо. Больше чем одно?
   Тарантога. Нас двое землян. Вы не желаете побеседовать?  Впрочем,  если
мы помешали...
   Хыбек. Нам хотелось бы, чтобы вы согласились.
   Лицо. Кто?
   Хыбек. Что "кто"?
   Лицо. Кто должен согласиться?
   Хыбек. Вы.
   Лицо. Что это такое "вы"?
   Тарантога. Если бы мы вас знали лучше, мы сказали бы "ты". Это вам ни о
чем не говорит?
   Лицо. Хм! "Вы". Где-то я уже это слышал... Хм.  "Вы"...  Это,  кажется,
когда есть больше чем один, а?
   Тарантога. Да, именно так.
   Лицо. Интересно. Стало быть, тебя больше чем один?
   Тарантога. Да, нас двое.
   Лицо. Очень интересно. Редкость. Откуда ты?
   Тарантога. Мы из Млечного Пути, из Солнечной системы, с планеты Земля.
   Лицо. С Земли? Что-то не помню. А что ты делаешь?
   Тарантога. Я - ученый, я построил аппарат, на котором мы прибыли, а мой
спутник - молодой любитель и поклонник астронавтики.
   Лицо. А ведь и верно, тебя тут двое. Удивительно. Не могу привыкнуть. А
что ты делаешь со звездами?
   Тарантога. Пока еще ничего. Мы не так развиты, как вы.
   Лицо. Вы? А, это я. Да, да. Хорошо. Пусть будет вы. Так,  значит,  тебя
двое? А как ты выглядите?
   Тарантога. Вы нас не видите?
   Лицо. Нет.
   Тарантога. Почему?
   Хыбек. Может, вам что-нибудь в глаза попало?
   Лицо.  Нет,  ничего  не  попало.  Я  вижу  совсем  неплохо.  Туманность
формируется, спиральные рукава развертываются. Неплохо построена. Неплохо.
Магнитные эффекты... Ого, уже  появились  первые  сгустки,  протопланетные
тоже! Ну, хорошо, это еще займет некоторое время, а пока можно поговорить.
О чем шла речь? Ага, о зрении. Я смотрю не внутрь, а  наружу.  Внутри  для
меня нет ничего интересного...
   Тарантога. Это должно означать, что мы находимся внутри?
   Лицо. Хо-хо, а где же? Конечно. А у тебя глаза внутри?
   Тарантога. Нет.
   Лицо. Жаль.
   Тарантога. Почему?
   Лицо. Это была бы еще одна аномалия.
   Тарантога. А какая первая?
   Лицо. То, что тебя двое. А из чего ты, собственно, состоите, а?
   Тарантога. Вас интересует материал? Мы созданы из белка.
   Лицо. Из белка? Сейчас... сейчас, надо поискать...
   Тарантога. Где?
   Лицо. Ха... В просторах  моей...  информации...  Белок?  Ага...  Что-о?
Ты-из белка? И тебя - двое? Невероятно!
   Тарантога. Почему?
   Лицо. Ты - жидкие? Ты вливаетесь в сумерках в пещеры  и  пульсируете  в
них? А на заре проходите метаморфозу?
   Тарантога. Нет. Ничего подобного! Мы никуда не вливаемся и не  проходим
никаких метаморфоз. Кроме того, мы не жидкие.
   Хыбек. Вы перепутали нас с кем-то еще.
   Лицо. Возможно... Сейчас ... Просторы... Того... Ну, просторы! Ага! Ох!
Это вы... - Может быть, вы люди?
   Тарантога и Хыбек. Да, люди!
   Лицо. О, протуберанцы! А может быть, вам только  кажется?  У  вас  есть
ручки и ножки?
   Тарантога. Есть руки и ноги.
   Лицо. Есть? Хорошенькая история? О,  что  за  удар!  Люди!  О,  люди!..
Только двое? Ну, это еще не так плохо... А что, вас больше не замесилось?
   Тарантога. Тут нас двое, но на Земле несколько миллиардов.
   Лицо. Уже несколько миллиардов? Так быстро?  Не  ожидал.  Я  этого  так
боялся!.. О, что за встреча! О, это я... это вы.. да, чудовищно! Просто не
знаю, что и сказать!
   Тарантога. О чем вы?
   Хыбек. Что случилось?
   Лицо. Увы!  Ничего  невозможно  сделать!  Я  бессилен!  Простите  меня,
простите! Я могу только молить вас  понять  меня.  Это  случайно,  честное
слово...
   Хыбек. Это какое-то недоразумение...
   Лицо.  Если  бы  так,  если  бы!  Но   боюсь,   что   это   трагическая
действительность. У меня еще была слабая надежда, что не заквасилось,  но,
вижу, напрасно я так думал...
   Хыбек. Но вы ничего плохого нам не сделали!
   Лицо. Вам нет, а вас - да.
   Тарантога. Как, простите, вы сказали? Нас?..
   Лицо. Да, вас... Но, клянусь, это просто по рассеянности, случайно,  по
недосмотру! Я просто перестал мешать, солнечница у меня снизу подгорела, и
получились сгустки. Потом при охлаждении все  и  выскочило...  свернулось,
получился клеевидный раствор, из этого раствора - всякие там  желе,  а  из
желе возникли вы через несколько миллиардов оборотов вокруг Солнца... Я уж
и сам не знаю, как мне вас просить...
   Хыбек. О чем вы говорите?
   Тарантога.  Минутку...  Не  хотите  ли  вы  этим   сказать,   что   все
человечество создали вы?
   Хыбек. Этого быть не может!
   Лицо. Случайно, клянусь! Не умышленно!  Я  чересчур  протяженный,  меня
чересчур много, избыток является моим главным врагом, несчастьем,  ужасом.
Я хотел сделать обычную солнечницу. А когда вернулся, было уже поздно...
   Тарантога. Вы в этом убеждены? По имеющимся у нас данным, мы возникли в
ходе биологической эволюции, из животных...
   Лицо. И животные тоже были? Вот это  история!  Всегда  одно  и  то  же!
Животные, да? Не хотел! Даю вам честное слово, не хотел! Как могу стараюсь
этого избежать, потому что знаю, что это за неприятность...
   Тарантога. Что, неприятность?
   Лицо. Человечество. Может быть, у вас и цивилизация есть?
   Тарантога. Конечно есть!
   Лицо. О небо! И цивилизация тоже! Что же будет, что будет? И  вы  очень
злитесь на меня?
   Тарантога. По правде говоря, у нас еще не уложилось в голове то, что вы
нам сообщили. Нам необходимо это продумать. Но вы, случайно,  все-таки  не
ошибаетесь?
   Лицо. Можно проверить точнее. Вы розовые внутри?
   Тарантога. Да.
   Лицо. И у вас непарная голова и от восьми до девяти отверстий?
   Хыбек. Сейчас сосчитаю.
   Тарантога. Коллега, в этом нет необходимости! Да, это совпадает!
   Лицо. А щупальца какие-нибудь есть?
   Тарантога. Нет.
   Лицо. Это точно? Никогда не щупаетесь?
   Тарантога. Почему же, случается, но не щупальцами.
   Лицо. Но все-таки бывает? А внутри что-нибудь стучит?
   Тарантога. Сердце? Да, бьется.
   Лицо. Всегда?
   Тарантога. Да, но...
   Лицо. Сейчас! А клапан у вас есть?
   Тарантога. Какой клапан?
   Лицо. Ага, нет. Неплохо. А придатки есть?
   Тарантога. Как они выглядят?
   Лицо. Такие небольшие крылышки.
   Тарантога. Нет. Вот видите!
   Лицо. Еще минутку! А не склеиваетесь ли  вы  время  от  времени,  чтобы
потом расклеиться и распустить почки?
   Тарантога. Уверяю вас, никаких почек мы не распускаем.
   Хыбек. Стало быть, это не мы!
   Лицо. Ах мои бедные  люди,  это  вы,  это  вы!  Ведь  мне  ни  разу  не
приходилось видеть вас вблизи. Когда ваша солнечница пережарилась,  я  был
так расстроен этим случаем и неминуемо грозящими последствиями, что бросил
ее и удалился, надломленный,  а  ваш  внешний  вид  воссоздал  дедуктивным
методом  на  основе  знания  других  случаев   пережарки...   при   помощи
математики. Из этого у меня получились ручки, ножки, клапаны,  придатки  и
почки. Так вы говорите, что почек нет? А что есть?
   Тарантога. А зачем нужны почки?
   Лицо. Для продолжения рода. Чтобы вас было все больше, увы...
   Тарантога. Ага! Нет, мы не отпочковываемся.
   Лицо. А как вы это делаете?
   Тарантога. Рождаемся.
   Лицо. Не может быть!
   Тарантога. Почему?
   Лицо. Чрезвычайная редкость. Космический феномен! Они рождаются...  Кто
бы мог подумать! И как вам это нравится?
   Тарантога. Мы считаем это нормальным...
   Лицо. Бедняги!
   Тарантога. А что вы, собственно, делаете, если можно узнать? Что это за
солнечница?
   Лицо. То есть как, что я делаю? Неба никогда не видели?
   Хыбек. Вы имеете в виду звезды? Почему же, видели. Ну и что?
   Лицо. Что? Это  мне  нравится!  Неужели  вы  не  заметили,  что  звезды
шаровые, а туманности спиральные?
   Тарантога. Заметили.
   Лицо. И не задумывались над этим? Почему шаровые, спиральные, а?
   Тарантога. Потому что они вращаются.
   Лицо. Может быть, сами по себе?
   Тарантога. Мы так и думали. А разве не так?
   Лицо. Не так? Что за святая наивность! Они  вращаются  от  помешивания.
Понимаете?
   Тарантога. Так это вы помешиваете? А можно спросить, зачем?
   Лицо. Именно для того, чтобы не пригорело!
   Тарантога. Странные вещи! Означают  ли  ваши  слова,  что  вы...  хм...
перемешиваете галактики для  того,  чтобы  в  них  не  появились  разумные
существа?
   Лицо. Как раз наоборот, для  того  и  помешиваю,  чтобы  появились,  но
нормальные.
   Тарантога. Так, значит, мы ненормальные?
   Лицо. Ах... так вы об этом не знали?
   Тарантога. Нет.
   Лицо. О тензор! Что я  наделал?  Зачем  я  им  сказал?  О  турбулентная
пертурбация! Простите! Мне так неприятно. Но разве мог я знать?
   Тарантога. Ничего, ничего. Может быть, вы нам объясните, каких разумных
существ вы считаете нормальными?
   Лицо. Я? Дорогие мои, об этом  слишком  долго  говорить.  Не  проще  ли
будет, если, вернувшись к себе, вы  осмотритесь  на  собственной  планете,
чтобы отметить, что таи ненормального.
   Хыбек. Однако мы хотели бы...
   Лицо. Если вам этого так хочется,  я,  разумеется,  могу  в  нескольких
словах... Ох! Великие небеса, опять! Опять! Опять!
   Хыбек. Что опять случилось?
   Тарантога. Вам плохо?
   Лицо. Плохо?.. Это все из-за вас! Из-за вас!
   Хыбек. Что это значит?
   Лицо. Вы заговорили меня. И опять пригорело -  один  спиральный  рукав,
снизу, на триста парсеков, и опять у  меня  убежала  солнечница,  и  будут
сгустки, и возникнет белок! И опять  будет  эволюция,  и  человечество,  и
цивилизация,  и  мне  придется  объяснять,  извиняться,  сгибаться  вдвое,
просить прощения, что это я случайно, что нечаянно... Но это вы, а  не  я!
Это вы наделали! Идите уж, знать вас не знаю...
   Хыбек. Э, так не пойдет! Извинения извинениями, а вы должны вести  себя
иначе!
   Лицо. Что?
   Хыбек. Да. Если считаете, что нас обидели, то извольте компенсировать!
   Лицо. Что я должен сделать?
   Хыбек. Просим дать нам -... э ... машину  для  исполнения  желаний!  Вы
это, наверно, сможете?
   Лицо. Для исполнения желаний?
   Тарантога. Но... коллега Хыбек... может быть...
   Лицо. Хорошо. Пожалуйста. Как хотите.  Для  исполнения  желаний?  Проще
всего. Но предупреждаю: с желаниями надо осторожнее! Вот ваша машина...  А
теперь прощайте. Задали мне хлопот. О люди, люди!..
   Хыбек. Вы нам, кажется, тоже.

   При последних словах Лица  на  сцену  въезжает  машина  для  исполнения
желаний,

   Хыбек. Пан профессор, мы можем возвращаться!

   Профессор нажимает кнопку, звуки, Лицо исчезает, но машина  остается  в
кабинете Тарантоги.

   Тарантога. Ну и ну, а вы недурно начинаете, юноша!
   Хыбек. А вы как хотели бы, профессор?  Вот  плоды  нашего  путешествия.
Разве это была скверная мысль? Она пришла мне в голову в последний момент.
   Тарантога. Юноша, я вами недоволен. Я вижу, вы не отдаете себе отчета в
том, какова разница между космическим  путешествием  и  хождением  в  роли
просителя. Вы использовали ситуацию. Такая нескромность может  бросить  на
нас тень. Кроме того, если  уж  вам  так  приспичило,  надо  было  просить
что-нибудь более полезное...

   Профессор останавливается, видя, что Хыбек вообще его не  слушает,  так
как стоит и внимательно осматривает машину для исполнения желаний.

   Хыбек. Тут какие-то надписи, но я  не  могу  прочесть,  потому  что  не
по-нашему написано... О, есть! (Нашел  листок  на  шнурке,  привязанный  к
машине  словно  этикетка  с  ценой.  Читает.)   "Универсальная   модель...
исполняет  любые  желания   без   ограничений.   Изготовитель   но   несет
ответственности за несчастья, причиняемые в связи с деятельностью аппарата
третьим лицам..." Тоже мне! "Во время исполнения желаний катастрофического
характера аппарат может быть уничтожен..."
   Тарантога. Это, дорогой мой, звучит не особенно ободряюще!  Что-то  мне
кажется, не придется нам воспользоваться этим приспособлением.
   Хыбек. Но, пан профессор! Для начала мы  можем  потребовать  что-нибудь
небольшое, пробное... (Машине.) Прошу мяч для пинг-понга.

   Из машины выпадает белый мячик.

   Тарантога (встает, удивленно поднимает). Откуда  вам  в  голову  пришла
мысль с этим мячиком?
   Хыбек. Не знаю. Так. Мне  почему-то  показалось,  что  это  мелочь.  Во
всяком случае, действует... Ну! (Набирается духа.) О чем бы теперь? Хотите
стать султаном?!
   Тарантога. Глупости!
   Хыбек (машине). Пусть профессор Тарантога станет властелином мира!

   Машина начинает работать, светясь и скрежеща.

   Тарантога (машине). Пусть профессор Тарантога останется тем,  кем  был!
(Машина скрипя замирает.)  Пан  Хыбек,  прекратите  эти  глупые  шутки.  И
вообще, надо больше думать и действовать осмотрительнее!
   Хыбек. Простите. Я больше не буду. А я могу стать властелином мира?
   Тарантога. Нет!
   Хыбек. Почему? Разве вам это мешает?
   Тарантога (зло). Вы последний человек,в руки которого я отдал бы судьбы
мира!
   Хыбек. Почему? Если бы не я, мы вернулись бы ни с чем.
   Тарантога. После того что мы узнали,  это  было  бы,  пожалуй,  не  так
плохо...
   Хыбек (машине). Ну, тогда прошу  сто  злотых.  (Машина  позванивает.  К
профессору.) Так вы поверили в сказки, что рассказывал этот странный  тип?
Я нет... Ого, есть! Пожалуйста! (Показывает стозлотовый билет, вынутый  из
машины.)
   Тарантога. Но...
   Хыбек (быстро машине). Прошу бриллиант, но большой! Большой!  Или  нет,
пять бриллиантов! (Машина скрежещет.)
   Тарантога. Довольно! Никаких бриллиантов и денег!
   Хыбек. Ну вот, уже были готовы и исчезли. Профессор,  не  мешайте,  это
нехорошо! (Машине.) Кучу золота!
   Тарантога.  Никакого  золота,  ясно?  Пан  Хыбек,  мое  терпение   тоже
небезгранично. Не смейте превращать мой кабинет в склад денег и  фальшивых
банкнот! (Машина останавливается.)
   Хыбек. Почему фальшивых? Это первоклассная сотенная, посмотрите!
   Тарантога. Фальшивая, потому что была отпечатана не Эмиссионным Банком.
   Хыбек. А золото?
   Тарантога. Не  нужно  нам  золото.  И  вам  не  стыдно  отдавать  такие
распоряжения? Уж лучше бы узнали, сколько правды содержится в словах  того
существа. Почему вы не слушаете, что я говорю?
   Хыбек (машине). Пусть пан профессор будет в хорошем настроении! (Машина
звякает. Тарантога начинает смеяться.)
   Тарантога. Ха-ха-ха! Тоже мне... ха-ха... но я...ха-xa... ей-богу... не
могу!.. Хо-хо-хо... Здорово... но...  ха-ха-ха...  (Кричит  сквозь  смех.)
Ха-ха, хочу быть ярым, ха-ха, злым хочу быть! (Машина дребезжит. Профессор
перестает  смеяться.  Кричит.)  Хватит  с  меня!  Вы  себе  слишком  много
позволяете!
   Хыбек (быстро машине). Прошу мешок золота и  чтобы  профессор  перестал
мне мешать...
   Тарантога.  Нет!  Чтобы  мне  тут  никакого  золота  не  было  и  пусть
немедленно он замолкнет!

   Машина скрипит. Хыбек онемел. Делает отчаянные жесты, дикие мины,  что,
мол, не может говорить, машет руками, молитвенно складывает их.

   Тарантога. О, наконец-то покой! (Хыбек строит  умоляющие  мины.)  А  вы
перестанете?  (Хыбек  усиленно  кивает  головой.)  Даете   слово?   (Хыбек
утвердительно кивает.) Хорошо. (Машине.) Пусть начнет говорить...
   Хыбек. Вы поступаете не  по-человечески!  В  конце  концов  эту  машину
придумал я. (Профессор  открывает  рот.  Хыбек  кричит.)  Хорошо,  хорошо!
Молчу! Придумайте что-нибудь другое. Знаю - долголетие!  Теперь-то  оно  у
нас в кармане! Теперь будет наше! Но сначала вернем назад время!
   Тарантога. Зачем?
   Хыбек. Таким образом вы станете моложе, сможете еще  многое  совершить.
Сделаем так: сначала вернемся на... скажем, десять лет, а  потом  попросим
долголетия. Или бессмертия! Пусть время отступит на десять лет!

   Машина грохочет, за окном светает, одновременно электрическая  лампа  в
комнате гаснет.  Во  время  дальнейшего  обмена  фразами  машина  грохочет
громче, смена дня и ночи происходит все быстрее, то загорается лампа, и за
окном ночь, то лампа гаснет, за окном становится  светло.  Этот  ритм  все
ускоряется, переходит в мигание, наконец в серость, потом наступает полная
тишина, в которой слышен стихающий гул машины.

   Тарантога. Сейчас... надо подумать...
   Хыбек. О чем?
   Тарантога. Это легкомысленно - машина может исчезнуть.
   Хыбек. Почему бы ей исчезнуть?
   Тарантога. Потому что в прошлом машины быть не может. Она тут сейчас.
   Хыбек. Ничего подобного! Не бойтесь. Скорее! Скорее!
   Тарантога. Хыбек! Что вы там наделали! Хыбек...
   Хыбек. Все будет хорошо.

   Темнота. Наступает тишина. Постепенно светлеет. Оба сидят  на  стульях.
Нет ни машины, исполняющей желания, ни аппарата для путешествия в  космос.
Яркий день. Профессор без бороды, волосы лишь чуть-чуть  тронуты  сединой.
Хыбек выглядит примерно так же, как в начале путешествий, но без  очков  и
ПРОПСа.

   Тарантога (как бы просыпаясь). А это что?
   Хыбек (робко, сейчас это юный студент). Простите...
   Тарантога. Ничего. Небольшое  головокружение...  (Смотрит  на  Хыбека.)
Простите, кто вы?
   Хыбек. Я - Хыбек. Януш Хыбек.
   Тарантога. Я - Тарантога. Но откуда вы тут взялись?
   Хыбек. Я? Не знаю... Как-то даже странно... (Осматривается.) Где я?
   Тарантога. У меня. Это моя квартира, и я как раз думаю, что привело вас
сюда... Вы не знаете?
   Хыбек. Нет...
   Тарантога. Я тоже нет. Простите, а кто вы?
   Хыбек. Я учусь в институте. Кончаю товароведческий, в будущем году буду
писать магистерскую...
   Тарантога. Хм. И  вы  не  припоминаете,  что  вас  ко  мне  привело?  Я
профессор точных наук.
   Хыбек (вскакивает). Пан профессор? Ох, простите, пожалуйста.  Прошу  не
обижаться, я действительно не знаю (про себя), как я мог сюда попасть.
   Тарантога (поднимает со стола газету). 27 апреля 1951 года. Странно.  Я
мог бы поклясться, что пятьдесят первый год уже давно был.
   Хыбек. Да?
   Тарантога. Ну-с, юноша! Ситуация - довольно своеобразная... оба  мы  не
знаем,  что  скрестило  наши  пути...  Может  быть,  у  вас  есть  ко  мне
какое-нибудь дело?
   Хыбек. Не могу припомнить... Ей-богу нет.
   Тарантога (встает). Ну, в таком случае... У меня срочная работа.
   Хыбек. Из области астронавтики?
   Тарантога. Я не интересуюсь астронавтикой.  Откуда  это  пришло  вам  в
голову?
   Хыбек. Это мое тайное увлечение. Не обижайтесь, пожалуйста!
   Тарантога. А на что бы мне обижаться? (Провожает  его  к  двери.)  Если
вспомните, зачем вы были у меня, пожалуйста, позвоните.
   Хыбек. Ох!
   Тарантога. Что случилось?
   Хыбек. Я нашел сто злотых! Тут, в маленьком карманчике! Сто злотых!
   Тарантога. Поздравляю и  надеюсь,  вы  не  обидитесь,  если  я  с  вами
распрощаюсь?
   Хыбек. Что вы! Мне было очень приятно. Пан профессор, простите...
   Тарантога. Итак, до свидания...
   Хыбек. До свидания. Позвольте откланяться! (Выходит.)

   Профессор прохаживается по комнате.

   Тарантога. Симпатичный паренек. Провал памяти, что ли? Ну и  я  тоже...
Странно. Откуда ему пришла  в  голову  эта  астронавтика?  А  может  быть,
действительно  ею  заняться?  А   если   попробовать?   Да,   это   мысль!
(Поворачивается и идет к столу.)



    Станислав Лем.
    Белая смерть

   -----------------------------------------------------------------------
   Stanislaw Lem. Biala smierc (1964). Пер. с польск. - К.Душенко.
   "Собрание сочинений", т.6. М., "Текст", 1993.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 11 April 2001
   -----------------------------------------------------------------------



   Арагена была планетой, застроенной изнутри; ибо владыка ее,  Метамерик,
который ширился по экватору на триста и шестьдесят  градусов  и  опоясывал
свое государство, будучи не только его главою, но и щитом,  желая  уберечь
подвластный  ему  народ  энтеритов  от  космического  вторжения,  запретил
касаться на планете чего бы то ни было, хотя бы малейшего камушка. По этой
причине дики и мертвы оставались  материки  Арагены;  лишь  топоры  молний
обтесывали кремниевые горные гряды, а  метеориты  покрывали  сушу  узорами
кратеров. Но внутри, на глубине десяти миль,  начиналась  зона  неутомимых
трудов энтеритов; высверливая  родную  планету,  они  заполняли  ее  нутро
кристаллическими садами и городами из золота  и  серебра,  возводили  дома
вниз крышею в форме додекаэдров или икосаэдров,  а  равно  гиперболические
дворцы, в зеркальных куполах которых можно было увидеть себя увеличенным в
два-десять тысяч раз, как в театре гигантов, - ибо питали они  влечение  к
блеску и геометрии и зодчими были изрядными. По светопроводной сети качали
под землю свет и, фильтруя его через изумруды, алмазы либо  рубины,  имели
по хотению своему то  рассвет,  то  полдень,  то  сумерки  розовые;  а  от
собственных форм в  такое  восхищение  приходили,  что  весь  их  мир  был
зеркальный;  держали  они  повозки  хрустальные,  дыханием  газов  горячих
движимые, без окон, но сплошь прозрачные и, путешествуя, смотрели на  себя
же самих в  зеркальных  фасадах  дворцов  и  храмов  -  как  множественные
предивные их отражения скользят,  соприкасаются  и  радугой  переливаются.
Даже собственное небо имелось у них, где в паутине из ванадия и  молибдена
переливались шпинели и иные кристаллы горные,  которые  они  выращивали  в
огне.
   Метамерик был их монархом наследственным, а вместе  с  тем  вековечным,
ибо имел прекрасный, холодный, многочленный корпус,  в  первом  сочленении
которого помещался разум; когда же, по прошествии тысячи лет,  разум  этот
дряхлел и кристаллические сети стирались от царственного мышления,  власть
переходила к следующему сочленению и так далее, а было их  у  него  десять
миллиардов. Сам Метамерик был  потомком  ауригенов,  которых  ни  разу  не
видел; всего-то и знал он о них, что, когда угрожала им  гибель  от  неких
ужасных существ, которые космоплаваньем занимались и  ради  него  покинули
родимые солнца, ауригены поместили все свои знания и всю свою жажду  бытия
в атомные микроскопические зерна и засеяли ими скальный грунт Арагены. Это
имя дали они планете потому, что оно  напоминало  их  собственное;  но  не
поставили на ее скалах вооруженной стопы, чтобы на след  свой  не  навести
жестоких преследователей, и погибли все до единого, тем  только  утешаясь,
что врагам их, именуемым белыми, или бледными,  невдомек,  что  не  вконец
извели они ауригенов. Энтериты, которых породил Метамерик, не обладали его
знаниями о столь удивительном происхожденье своем: история ужасного  конца
ауригенов, а также начала энтеритов запечатлена была в везувийском  черном
пракристалле, укрытом в самом ядре планеты.  Тем  лучше,  однако,  знал  и
помнил ее их владыка.
   Из  каменистых  и  магнетитовых  глыб,  которые  выламывали  неутомимые
зодчие, расширяя подземное свое  королевство,  велел  Метамерик  соорудить
ряды рифов и забросить их в пустоту. Адскими кольцами кружили  они  вокруг
планеты, преграждая к ней доступ. И космоплаватели обходили  подальше  эти
места, прозванные Гремучей Змеей, ибо там неустанно сталкивались  огромные
летающие  колоды,  базальтовые  и  порфировые,  порождая   мощные   потоки
метеоритов; и была эта местность  рассадником  всех  кометных  булыжников,
всех болидов и каменных астероидов, заполонивших систему Скорпиона.
   Камнепадами  сыпались  метеориты  и  на  саму  Арагену,  бомбардируя  и
перепахивая ее, фонтанами искр обращая ночь в день и тучами пыли - день  в
ночь. Но даже  малейшее  сотрясение  не  достигало  державы  энтеритов;  а
смельчак, что дерзнул бы приблизиться к их планете и не разбил бы  корабль
в  скаловоротах,  увидел  бы  только  каменный  шар,  похожий  на   череп,
испещренный ямками кратеров. Даже ведущим в  подземелья  воротам  энтериты
придали вид покореженных скал.
   Тысячелетья никто  не  посещал  Арагену,  и  все  же  Метамерик  ни  на
мгновение не ослаблял требования быть настороже.
   Но однажды отряд энтеритов, вышедший  на  поверхность,  увидел  как  бы
громадный фужер, ножка которого застряла в нагромождениях скал, а вогнутая
часть, обращенная к небу, была разбита и продырявлена  во  многих  местах.
Тотчас привели туда астронавигаторов-многоведов, и те пришли к заключению,
что перед ними корпус звездного корабля из сторон неведомых.  Корабль  был
очень велик. Лишь вблизи  было  видно,  что  он  имеет  форму  удлиненного
цилиндра, носом врезавшегося в  скалы,  что  покрывает  его  толстый  слой
окалины  и  копоти,  а  его  задняя,  чашевидная  часть  своим   строением
напоминает величайшие  своды  подземных  дворцов.  Из-под  земли  выползли
машины с клешнями, с крайней  осторожностью  извлекли  дивный  корабль  из
грунта и спустили  его  в  подземелье.  Затем  отряд  энтеритов  разровнял
воронку, вырытую носом корабля, чтобы стереть всякий след чужого вторжения
на планету, и наглухо закрыл базальтовые ворота.
   В главной  ученой  обители,  устроенной  со  светозарным  великолепием,
покоился черный, как будто на углях спекшийся корпус, а ученые, сведущие в
своем ремесле,  направили  на  него  зеркальные  грани  самых  светоносных
кристаллов и вскрыли алмазными остриями верхний панцирь; под ним  оказался
другой, белизны небывалой, что несколько их встревожило, когда  же  и  эту
оболочку   разгрызли   карборундовые    сверла,    обнаружилась    третья,
непроницаемая, а в ней - плотно пригнанная дверь, открыть которую  они  не
сумели.
   Старейший ученый, Афинор, тщательно исследовал дверь и выяснил: открыть
замок можно лишь словом заветным. Каким - не знали они и знать  не  могли.
Долго перебирали они слова - и "Космос", и "Звезды", и "Вечный Полет",  но
дверь даже не дрогнула.
   - Не знаю, хорошо ли мы поступаем, стараясь проникнуть  в  корабль  без
ведома короля Метамерика, - сказал наконец Афинор.  -  Ребенком  я  слышал
легенду о белых созданьях, что преследуют по всему Космосу любую в металле
возникшую жизнь и истребляют ее из мести, поскольку...
   Здесь он осекся и, подобно всем остальным, с великим ужасом уставился в
борт корабля, огромный словно стена, ибо при его последних  словах  дверь,
доселе безжизненная, внезапно дрогнула и распахнулась.  Открыло  ее  слово
"месть".
   Кликнули ученые на помощь воинов и  в  сопровождении  оных,  нацеливших
свои искрометы, вступили в душную, недвижную  тьму  корабля,  освещая  его
кристаллами, белыми и лазурными. Аппаратура  была  почти  вся  разбита,  и
долго бродили они между ее руин в поисках космоплавателей, но не нашли  ни
команды, ни малейших ее следов. Стали  они  раздумывать,  не  был  ли  сам
корабль существом разумным, кои бывают весьма велики: их король  величиной
тысячекратно превосходил неизвестный корабль, оставаясь, однако ж,  единой
личностью. Но обнаруженные ими узлы электрического мышления были  мелки  и
рассредоточены; а значит, чужой корабль не  мог  быть  ни  чем  иным,  как
только машиной летающей, и без команды был мертв, как камень.
   В одном из закоулков палубы, прямо у  бронированной  стены,  наткнулись
ученые на жижу разбрызганную, подобную краске алой, которая, когда  они  к
ней склонились, персты их серебряные запятнала; из лужицы извлекли обрывки
странной одежды, мокрые и красные, да кучку щепок -  не  слишком  твердых,
известковых. Бог весть почему ужас  объял  их  всех,  стоявших  во  мраке,
лучами кристаллов проколотом. А  король  проведал  уже  об  этой  истории;
тотчас прибыли его посланцы со строжайшим наказом уничтожить чужой корабль
со всем его содержимым, а пуще всего  король  наказывал  предать  атомному
огню чужаков-космоплавателей.
   Ученые отвечали, что там ничего не было, только тьма,  да  покореженные
останки, да внутренности стальные,  да  прах,  краскою  алой  запачканный.
Задрожал королевский посланец и немедля велел атомные котлы разжигать.
   - Именем короля! - возгласил он.  -  Алая  краска,  вами  найденная,  -
вестник погибели! Ею питается  белая  смерть,  которая  одно  лишь  умеет:
мстить безвинным за то, что они существуют...
   - Ежели то была белая смерть, нам она уже не опасна, ведь корабль мертв
и все, кто на нем путешествовал,  полегли  в  кольце  оборонных  рифов,  -
отвечали они.
   - Бесконечно могущество бледных  существ  -  погибая,  они  многократно
возрождаются  заново,  вдали  от  мощных  солнц!  Делайте  же  свое  дело,
атомисты!
   Страх охватил мудрецов и ученых при этих словах. Однако не поверили они
роковому пророчеству, полагая возможность  погибели  слишком  невероятной.
Подняли корабль с его ложа, разбили его на платиновых наковальнях, а когда
он распался, окунули в жесткое излучение, и обратился он в мириады летучих
атомов, которые  вечно  молчат,  ибо  атомы  не  имеют  истории;  все  они
одинаковы, откуда бы ни были родом - хоть с ярких солнц,  хоть  с  мертвых
планет, хоть из существ разумных - добрых или дурных, ведь материя одна  и
та же во всем Космосе, и не ее надлежит опасаться.
   И все-таки даже  атомы  собрали  они,  и,  заморозив  в  единую  глыбу,
выстрелили к звездам,  и  лишь  тогда  сказали  себе  с  облегчением:  "Мы
спасены. Нам уже ничто не грозит".
   Но когда ударили молоты  платиновые  по  кораблю  и  тот  распался,  из
обрывка одежды, кровью запачканного, из  распоротого  шва  выпал  незримый
зародыш, столь  малый,  что  сотню  таких  закроет  песчинка.  А  из  него
народился ночью, в пыли и во прахе, меж валунами пещер, белый побег; а там
и второй, и третий, и сотый, и дохнуло от  них  кислородом  и  влагою,  от
которой ржа перекинулась на плиты градов  зеркальных,  и  сплетались  нити
незримые,  прораставшие  в  холодных  внутренностях  энтеритов,  а   когда
пробудились они, уже несли в себе гибель. Не прошло и  года,  как  полегли
они до последнего. Остановились в пещерах машины, погасли  кристаллические
огни, зеркальные купола источила коричневая проказа; когда  же  развеялись
последние крохи атомного тепла, наступила тьма, а в  ней  разрасталась,  с
хрустом пробивая скелеты,  проникая  в  ржавые  черепа,  затягивая  пустые
глазницы, - пушистая, влажная, белая плесень.
