А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Поэтому для такого похода он разыскал нужного человека на острове Гарз (где можно найти, если поискать, все, что угодно) и приволок его к Бирагу, выговорив себе за это в походе особые права. Человек, найденный им, выплывая временами из дыма арьяка, способен был говорить и давать указания, если от него потребуют, и даже яснее и точней, чем будь он в здравом рассудке. Он бродил вокруг строящихся по его словам машин точно во сне, подкручивая, примеряя, порой принимаясь ругаться тонким голосом, любовно поглаживая рукояти, — эти машины когда-то были его жизнью, а теперь — единственным из его жизни, что выплывало в распадающемся уме. А потом Толдейг уволакивал его на свой корабль и позволял надышаться опять зельем, и отправиться в шелковые чертоги, где поют неведомые птицы и остромордые черные звери встают на задние лапы, чтобы откусить краешек от солнца.
Но метательных машин он вокруг монастыря соорудил порядочно, целых семь штук, и самая большая катапульта бросала камнями в крепостную стену с западного, сильнее всего укрепленного конца монастыря, все в одно и то же место, день за днем, пока не сделала там пролом, и постепенно стала этот пролом от верха стены углублять все больше. А остальные вели поединок с метательными машинами монастыря, пытаясь помешать им разбить катапульту-гиганта. Время от времени хитромудрым монахам острова Мона удавалось повредить ее, и тогда снова арьякварт, злобно грозя в сторону монастырских стен высохшим кулаком, бродил вокруг нее и ощупывал повреждения. В середине этого дела часть нетерпеливых капитанов, пошедших с ним, Бирагом, заставила его полезть на стены еще раз; булавы монахов и секиры ратников отбросили их уже с самих стен, и снова равномерное «бух! бух!» камней пошло, как раньше… Таковы были последние новости на острове Иллон.
Вернувшись от начальника порта, Гэвин заявил, что Иллоном он уже сыт так, что обратно горлом лезет, и что чиниться они будут на острове Кажвела. Опять приказал. Как будто он теперь до конца похода намерен был обходиться без совета.
Кажвелу еще зовут Птичим островом, потому что каждую весну и осень огромное множество птиц отдыхает на нем, пролетая на теплые острова из холодных или на холодные из теплых, через полосу пустынного моря, на котором единственная суша — цепочка Дымящихся Островов, да еще вот Кажвела недалеко от ее конца.
Остров Кажвела, на котором много поколений спустя показывали место, где была стоянка Гэвина, — это всего-навсего песчаная коса, заросшая вечно шелестящим тростником, песчаная коса, точно оторвавшаяся неведомо когда от своего острова и заплывшая далеко в море. Люди там не живут, а пираты с Внешних Островов в то время любили это место и частенько тут останавливались, даже порой зимовали. Зимовать тут можно с удобствами, если осенью набить перелетных птиц.
О Кажвела! Вот рассказ наш вместе с кораблями и приплыл на твои берега.
Море было серым, словно дома. Умываясь пеной, «Дубовый Борт» рычал, как сытый зверь. Звук воды, бегущей по обшивке… Осенью он долго снится, пока не приходят ему на смену лесное безмолвие и стон ветвей на морозе.
Если бы на свете было только это — звук воды, бегущей по обшивке. И больше ничего…
— Кажвелу видно, — сказал Фаги, кормщик.
Они возвращались. Незачем всем стоять без дела, если чинится только половина судов. Вторая половина разбрелась и отдельный поиск наудачу. Особенной удачи «Дубовому Борту» не выпало. В виду Яйна-Кнлат, возле островка Певкина, они увидали лодки певкинийцев; те, разглядев, какой именно одинокий парус приближается к их берегам, тут же повернули назад, но было уж поздно. Гэвин озлился. «Я им покажу, кто здесь охотник», — сказал он. И «Дубовый Борт» разорил Певкину не хуже, чем хиджарские «чистильщики» в облаву восемь зим назад.
Сколько ни разоряй, все одно в те времена вновь и вновь объявлялись на Певкине беззаконные люди, сбежавшие отовсюду, откуда только возможно сбежать, с татуировкой вокруг глаз, какой метят в тех краях по приговору преступников, или с отметинами на плечах, изобличающими беглых рабов. Жестоко море вокруг Певкины, и жестока ее бесплодная земля, а еще жесточе — те, кто поселяется на ее берегах. Но взять с этих полунищих прибрежных грабителей было нечего, кроме только сундучка с серебром, который певкинийскпй предводитель припрятал от собственных же людей, и четырех женщин, ревевших от страха, — как ни худо жилось пленницам на Певкине, от перемены своей доли не ждали они ничего хорошего.
И вот теперь «Дубовый Борт» возвращался. Из туманов, которыми дарит ее холодное течение, Кажвела вставала впереди. Но почему-то Гэвин ответил кормщику:
— Это еще не она. Это тучи.
— Кажвела, — спокойно возразил тот. И, снимая с крепления рулевое весло, прокричал протяжно, будто в небо: — Луши-и-и эй! Посматрива-ай!
— Нету еще ничего, — отвечал тот с мачты.
— Это тучи, — упрямо сказал Гэвин.
— Я хожу кормщиком на «Дубовом Борте», не на «Крепконосой», — миролюбиво проговорил Фаги, кормщик. — Или я перепутал?
«Крепконосая» — так называлась однодеревка Xюсмера.
— Это «Дубовый Борт», верно. А вот это, — Гэвин кивнул на горизонт под краем паруса, — тучи.
— Слева-а! — крикнул Луши с мачты. (Гэвин невольно вскинул голову.) — Слева и вперед (и он указал расстояние так, как частенько делают моряки — в длинах своего корабля) на сорок!
Мели. Мели на подходе к Кажвеле.
Положено, чтобы капитан не перечил кормщику в таких вещах. Точно так же, как кормщик капитану — насчет того, как в бою с кораблем обходиться, а уж куда идти, тем более. Конечно, случается, что у капитана есть талант и к кораблевождению тоже, Корабельные Траппы все были из таких, и Гэвин был из таких. А Хюсмер, как он был рыбак и человек, к плаваниям привычный, покуда бродил среди своих родных островов, обходился сам и, только отправляясь в незнаемые южные моря, вынужден был взять кормщика, знакомого с ними. Делиться же, властью над своим кораблем с чужим, непривычным человеком он не сумел, отчего и пошли на «Крепконосой» ее беды.
Фаги, не отвечая больше ничего Гэвину, стал командовать смене, чтоб переносили парус, дозорщик с мачты выкрикивал еще направления и расстояния. Гэвин, стиснув зубы, стоял рядом.
А ведь ему всего лишь хотелось, чтоб покой одинокого плавания продолжался еще чуть-чуть.
Хотя что значит «всего лишь»? Ничего себе «всего лишь»! Неведомо для самого Гэвина это означало: он не хотел видеть в Кажвеле Кажвелу, как до самого мыса Хелиб боялся поглядеть на Метки Кораблей.
Птичий остров встречал их своими мелями. Гэвин все стоял на корме. Через некоторое время Фаги сказал ему:
«Дай-ка мне гребцов, капитан». Мог бы сказать прямо бортовому, но сказал Гэвину. Вдобавок к парусной смене усадили на весла три дюжины человек. Потом мачту и вовсе пришлось спустить и поставить на нос несколько человек с шестами, чтоб отталкивали «змею» от песка, как на речке. Гэвин прошел на нос, к ним, и некоторое время он и Фаги работали, как всегда, спокойно и слаженно. Как будто ничего не случилось.
«Имо рэйк киннит» — так это звучало на языке, на котором Гэвин повторял эти слова про себя. «Как бы ничего не было», «как ни в чем не бывало». Или еще так: «Притворимся, что ничего не было». Тоже правильный перевод. Но люди запомнили этот случай, и для Гэвина он выглядел совсем не хорошо.
Когда корабль подходил к берегу, чернохвостая крачка закружилась над ним. Если эта птица добралась уже сюда из страны своих гнезд, где летом не заходит, а зимою не всходит солнце, — осень и вправду катит по островам. И Звери, бредя ночами по Небесному Пути, говорили о том же. Через две дюжины ночей пора настанет поворачивать носы кораблей на север.
А Кажвела вся точно клонилась на ветру, наискось расчерчена была побуревшими тростниками. Синели Соленые озерца между рядами дюн, шатры надувало, как паруса, и только кое-где приземистые деревья со странно перекрученными узловатыми ветвями не шевелились, и жесткие их листья торчали наперекор наклону всего мира. Над плоскою Кажвелой возвышались мачты двух кораблей: еще одно судно южной постройки добавилось к килитте с корабельным лесом, которая так и не доплыла до острова Гийт-Кун, оттого что северяне в Добычливых Водах разживаются деревом для починки своих кораблей, так же как бараниной для своей похлебки.
От Йиррина Гэвин узнал, что это «Конь, приносящий золото» повстречал тарибн с пенькой; в другое время Сколтис на него бы не позарился, но тут привел с собою и теперь позволял каждому, у кого не хватало (или кому казалось, что не хватает), брать пеньку с этого корабля безо всякого расчета. «У нас хватило и так», — сказал Йиррин. Он был теперь единственным человеком, с которым Гэвин все еще мог разговаривать. А с остальными говорил Гэвин-с-Доброй-Удачей, которого он пытался удержать в себе так, будто бы само по себе это было делом достойным и хорошим, и совершенно искренне ухитряясь не замечать, что у него это не получается, да и не могло получаться, ибо нет сил на свете, способных вернуть прошлое.
Тот Гэвин — тот, что был еще хотя бы год назад — и не вздумал бы обращать внимания на этот тарибн. Точнее, на то, кто именно привел его. Тот Гэвин зашел бы к Сколтисам вгости, сказал бы: «Ну, хвалитесь — что у вас за обнова?», а выслушав, самолично отправился бы на суденышко — посмотреть, в каком оно виде, облазил бы его с кормы до носа (он любил корабли — всякие корабли, иногда даже южные), а потом сказал бы Сколтису — или Сколтену, — кто там отправился бы его проводить: «Хорош! Молодцы, что догадались». И было бы в этой похвале столько безотчетной самоуверенности и уверенности в своей власти, до которой Дому Всадников все одно не достать, что Сколтен подумал бы: вот так, наверное, хвалят короли своих удачливых латников. А Сколтис спросил бы себя уж в который раз, как же это он ухитрился на одном из пиров праздника Середины Зимы объявить, что отправится в Летний Путь с Гэвином вместе. На этих пирах всегда хвастаются будущими подвигами. А потом приходится исполнять сказанное и порою жалеть о том, что сорвалось с языка.
А нынешний Гэвин выслушал Йиррина и не сказал в ответ ни слова.
На берегу, искромсанном ветром, костровой с корабля рыбаков проговорил, возясь с непослушным пламенем: «Да что за непогода, гаснет и только». Парень, только что подтащивший ему еще охапку тростника, оглянулся в сторону «Дубового Борта». Это всегда само собою в таких случаях получается, и костровой оглянулся тоже. Или, может быть, наоборот, — сперва костровой поглядел, а потом и другому дружиннику (звали его Кьеми, сын Лоухи) голову просто-таки само собой развернуло вслед за его взглядом. «Дубовый Борт» не видно было за дюной, но оба они знали, что именно там он стал, придя с час назад. А шатер для Гэвина тогда еще не поставили, иначе эти двое взглянули бы на шатер.
— А ты слыхал, о чем Йолмер врет? — сказал костровой.
А второй, выслушав, что именно врет Йолмер, хмыкнул:
— Да уж. Этот может. Этот такое скажет, что и Знающая не разберет. Он ведь всех одновременно оговаривает — интересно, а сам он в какие свои верит слова?
Подошел еще кто-то третий — заметил:
— А в такие слова, которые ему осенью будут припоминать, — насчет дочки Борна!
Они засмеялись. Они были ребята молодые и отчаянные — они по-настоящему смеялись даже сейчас. На рыбацкой однодеревке народ большею частью такой и был — молодые и отчаянные, из-за своей отчаянности они и гибли больше всех…
А Йолмер среди прочих предположений какое-то время назад сказал вот что: мол, Гэвин попросту надорвался, с дочкою Борна шутил да перешутил. Когда до Борна, сына Норна Честного, дошли его слова, тот (он был человек скорее спокойного нрава, но в этом походе подпал под Ямхирово влияние) пришел к Йолмеру и сказал, что, мол, когда «мирная клятва» кончится, он с Йолмером поговорит по-серьезному. «Моя сестра не для твоих речей», — сказал он. Даже и заклады были сделаны, как полагается. Это с Йолмером-то, про которого раньше считали, что от него даже и вреда никакого не может быть!
В конце концов и до Гэвина дошло это — капитану любую новость должно сообщать, — и он осердился крепко. Не на Йолмера — на того он по-прежнему считал ниже себя обращать внимание. На Борна.
— Это мое дело! — сказал ему тогда сын Гэвира и тот ответил:
— Это не твое дело! Если ты покупаешь женщину из дома Борнов, Гэвин, — это еще не значит, что ты уже купил весь дом Борнов до пятого колена!
Такой вот разговор был семь ночей назад. Перед тем, как «Дубовый Борт» отплыл от Кажвелы…
Третий потом ушел от костра, а Кьеми задержался. Его тянуло поговорить. Тянуло так, как тянет человека в огонь или в пропасть.
— Дурак врет, врет, да и правду соврет, — сказал он, помолчав.
Они с костровым были, как уж говорено, ребята молодые и с Зеленым Ветром в головах. Они сейчас испытывали почти благоговейное удивление перед дерзостью собственного ума.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82
Поиск книг  2500 книг фантастики  4500 книг фэнтези  500 рассказов