А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


- Но постойте... Что это он мне плел о планах
мобилизации?.. О тысячах вариантах оригинала?..
- О, это был шифр, опознавательный шифр, пароль. Вы,
видимо, его не понимали, потому что это был их шифр, а он
наверняка решил, что вы не хотите понимать, а значит, уже знаете
о его предательстве. Мы ведь все носим нагрудные дешифраторы...
Он расстегнул мундир на груди и показал мне спрятанный
под рубашкой плоский аппарат. Я тут же вспомнил, как офицер,
который ехал со мной в лифте, прижимал руку к сердцу.
- Вы упомянули об интриге. Чья это была интрига?
Офицер побледнел. Его веки задрожали и опустились,
несколько секунд он сидел с закрытыми глазами.
- Сверху,- прошептал он.- Сверху явно метили в меня, но
ведь за мной нет никакой вины... Если бы вы воспользовались хотя
бы частью своих широких полномочий и...
- И что?
- И замяли бы это дело, то я сумел бы...
Он не договорил. Затем какое-то время с близкого
расстояния изучал поверхность моего лица.
Я видел блестящие, как стекло, белки его застывших,
расширенных глаз. Пальцами рук, сложенных на коленях, он гладил,
мял, дергал материал мундира.
- Девятьсот шестьдесят семь на восемнадцать на четыреста
тридцать девять,- умоляюще прошептал он.
Я молчал.
- Четыреста одиннадцать... Шесть тысяч восемьсот
девяносто четыре на пять! Нет? Тогда на сорок пять! На
семьдесят!
Он заклинал меня дрожащим голосом. Я продолжал молчать.
Он встал, бледный как стена.
- Девятнадцать? - сделал он еще одну попытку. Это
прозвучало, как стон.
- Ага, значит, так? - сказал он.- Понимаю. Шестнадцать?..
Хорошо... Что ж... Прошу меня извинить.
Прежде чем я пришел в себя, он вышел в соседнюю комнату.
- Господин офицер! - крикнул я.- Подождите же! Я...
За приоткрытой дверью грохнул выстрел, вслед за которым
послышался звук падающего тела. Остолбеневший, со вставшими
дыбом волосами, я стоял посреди комнаты. "Бежать!" - зазвенело у
меня в голове, но в то же время, весь обратившись в слух, я
ловил звуки, все еще доносившиеся из комнаты. Что-то слабо
стукнуло, словно каблук ударился об пол. Еще один шорох... и
тишина, полная тишина. Через щель приоткрытой двери была видна
нога в форменной штанине. Не спуская с нее глаз, я попятился
задом к выходу, ощупью нашел ручку и надавил на нее.
Коридор - я проверил это двумя косыми взглядами - был
пуст. Закрыв за собой дверь, я повернулся и прижался к ней
спиной. Напротив, небрежно опираясь рукой о филенку, в
распахнутой двери неподвижно стоял приземистый офицер и не
отрываясь смотрел на меня. Внутри у меня все оборвалось. Я
перестал дышать, ощущая, как делаюсь все более плоским под его
слегка скучноватым ледяным взглядом. Его лицо, широкое,
толстощекое, выражало все более явное неудовлетворение и
недовольство.
Он извлек из кармана какой-то маленький предмет -
перочинный ножик? - подбросил его вверх раз, другой, третий, по-
прежнему не спуская с меня глаз, затем крепко схватил его,
провел указательным пальцем - с тихим треском выскочило лезвие.
Он попробовал его подушечкой большого пальца, усмехнулся одними
уголками губ, медленно прикрыл веки, словно бы говоря "да",
после чего отступил в свою комнату и закрыл дверь.
Я стоял и ждал. В тишине возник носовой певучий звук
поднимавшегося где-то лифта. Звук ослаб, исчез. Я снова слышал
лишь шум собственной крови. Наконец я оторвал руки от
лакированной поверхности двери. Мог ли он наблюдать за мной
через замочную скважину? Нет, она была маленьким черным
пятнышком.
Шаг... Затем второй, третий...
Я снова брел по бесконечным коридорам, сходившимся,
расходившимся, без окон, залитым светом, со стенами без единого
пятнышка, с вереницей сверкавших снежной белизной дверей,
измученный, слишком обессиленный, чтобы решиться на еще одну
попытку вторгнуться куда-либо, позволить вовлечь себя в еще один
из тысяч водоворотов, поджидавших меня за звуконепроницаемыми
перегородками. Время от времени я пытался отдохнуть, опершись о
стену, но стены были слишком гладкими, слишком вертикальными, не
давали надежной опоры.
Часы, не заведенные мною вовремя, встали неизвестно
когда, и я не знал, день сейчас или ночь. Иногда я ловил себя на
том, что двигался в каком-то трансе, теряя чувство реальности,
когда хлопанье какой-либо двери или звук трогающегося лифта
внезапно приводили меня в себя. Я пропускал людей с папками, в
коридорах то становилось совсем пусто, то офицеры целыми
процессиями двигались в какую-то одну сторону. Возможно, работа
шла здесь круглые сутки. Я видел, как люди выходили из
кабинетов, и видел других, которые их сменяли, но плохо помню,
что было со мной самим. Собственно, я не помню из этого
странствия ничего, хотя и двигался куда-то, входил в лифты,
куда-то ехал, выходил, даже отвечал, когда ко мне приставали с
какими-то пустяками - хотя, может, мне просто желали "спокойной
ночи".
Мое сознание не воспринимало ничего, только отражало
окружающее. Наконец, неизвестно каким образом, я очутился в
проходе, ведущем к туалетным комнатам. Пройдя в одну из дверей,
я обнаружил, что попал в похожую на операционную, сверкающую
никелированными трубками и кафелем ванную комнату с мраморной,
резной, словно саркофаг, ванной.
Едва усевшись на ее край, я почувствовал, что засыпаю.
Последним усилием я хотел погасить подсматривавший за мной свет,
но выключателя видно нигде не было. Некоторое время я сидел,
покачиваясь, на широком краю ванны. Отблески отраженного от
никелированных предметов света назойливо лезли в глаза,
вонзались в веки, поигрывали бликами на ресницах.
Несмотря на такую пытку, я все же заснул. Закрыв лицо
руками, сполз на что-то твердое, ударился обо что-то острое, но
боль нисколько меня не побеспокоила.
Сколько времени я проспал, не знаю.
Пробуждался я с трудом, долго, пробираясь через
бесформенные, загромоздившие вход в явь какие-то вязкие, хотя и
невесомые препятствия. Наконец я отбросил последнее - как крышку
гроба - и в мои зрачки полилось сияние, исходившее из голой
лампочки под высоким белым лепным потолком.
Я лежал навзничь возле мраморного основания ванны, и
кости мои ныли, словно после падения с высоты. Прежде всего я
поспешил стащить с себя одежду и вымыться под душем. В
серебряной полочке на стене я обнаружил стаканчик с жидким
ароматным мылом, оказалось здесь и мохнатое жесткое полотенце с
вышитыми на нем широко раскрытыми глазами, одно прикосновение
которого разгоняло кровь и заставляло гореть кожу. Проникнувшись
бодростью и свежестью, я поспешил одеться. До этой минуты я
совсем не думал о том, что буду делать дальше. Протянув руку к
задвижке, я вдруг впервые после пробуждения осознал, где
нахожусь, и острота этого открытия поразила меня, как
электрический разряд. Я словно бы ощутил неподвижный белый
лабиринт, который за тонкой перегородкой бесстрастно ожидал
моего бесконечного, как и он сам, блуждания. Я почувствовал сети
его коридоров, ловушки разделенных звуконепроницаемыми стенами
комнат, каждая из которых была готова втянуть меня в свою
историю, чтобы затем тут же выплюнуть.
От этой вспышки ясновидения я задрожал, в долю секунды
покрывшись потом. Я был готов выбежать наружу с отчаянным
бессмысленным воплем о помощи или с мольбой о милосердной
смерти. Но этот приступ слабости длился очень недолго.
Я глубоко вздохнул, выпрямился, отряхнул одежду, проверил
с помощью зеркала над боковым умывальником, выгляжу ли я должным
образом, и ровным, не очень быстрым, но и не слишком медленным,
в навязанном Зданием ритме, деловым шагом вышел из ванной.
Перед тем, как выйти, я поставил часы на восемь. Сделал я
это наугад, чтобы иметь хотя бы какое-то представление о ходе
времени, пусть даже и не ведая, день ли сейчас или ночь.
Коридор, в который я вышел, был боковым, редко посещаемым
ответвлением главного. По мере моего приближения к основной
магистрали движение вокруг меня усиливалось. Служебная
деятельность шла своим чередом. Я спустился на лифте вниз, питая
слабую надежду, что, может быть, попаду в столовую во время
завтрака, однако стеклянные двери были закрыты. В помещении шла
уборка. Я вернулся к лифту и поехал на четвертый этаж. Его я
выбрал лишь потому, что кнопка с этим номером блестела сильнее
других, словно ее чаще всего нажимали.
Коридор, в точности такой же, как и другие, оказался
безлюдным.
Почти в самом его конце, перед поворотом, у одной из
дверей стоял солдат. Это был первый не имевший никакого звания
военный, с которым я здесь столкнулся. Простой мундир был стянут
жестким ремнем. Он стоял как изваяние, по стойке "смирно", держа
в руках, обтянутых перчатками, темный автомат.
Он даже глазом не моргнул, когда я проходил мимо него.
Пройдя шагов десять дальше по коридору, я резко повернул и
двинулся прямо к той двери, у которой он дежурил. Если это был
официальный вход в помещения главнокомандующего, то было весьма
маловероятно, что он меня туда пустит. И все же я рискнул. Следя
за ним уголком глаза, я взялся за ручку двери.
Солдат по-прежнему не обращал на меня ни малейшего
внимания. Абсолютно безучастный, он всматривался в какую-то
точку на стене перед собой. Я вошел - и даже вздрогнул, так
велико было мое изумление. Напротив, за потрескавшейся балкой
притолоки, круто вверх спиралью поднималась лестница с
седлообразно вытоптанными ступенями.
Ступив на первую из них, я почувствовал, как мои ноги
охватывает пронизывающий до костей холод. Я опустил руку. Она
попала в струю стекавшего сверху морозного воздуха. Я начал
взбираться по лестнице. Наверху в полумраке бледным пятном
маячил проем приоткрытой двери. Я очутился на пороге погруженной
во мрак часовни. В глубине под распятым Христом стоял окруженный
свечами открытый гроб. Чуть колеблющиеся язычки пламени бросали
на лицо умершего слабые неверные отблески. По обеим сторонам
прохода, едва освещенного желтоватыми отсветами, темнели ряды
лавок. За ними угадывались загадочные, скрывающие в себе что-то
ниши.
Раздалось шарканье подошв по каменному полу, но
поблизости никого не было видно. Я медленно двинулся по проходу,
думая уже лишь о том, куда я направлюсь, когда покину часовню,
но тут мой взгляд, блуждавший среди колеблющихся теней,
остановился на лице умершего.
Я узнал его сразу, это безмятежное, словно отлитое из
чистого воска лицо. В гробу, укрытый до половины груди флагом,
укутывавшим ноги пышными, искусно уложенными складками, покоился
старичок. Его голова обрамлялась накрахмаленными кружевами,
выглядывавшими из-под погребального изголовья. Он лежал без
золотых очков, и из-за этого, а может, и потому, что он был
мертв, с его лица исчезла лукавая озабоченность. Он лежал
вытянувшийся, торжественный, окончательно со всем рассчитавшийся
и все завершивший. Я продолжал идти к нему, хоть и замедлив шаги
в усилившемся встречном потоке ледяного воздуха, веявшего,
казалось, от него самого. Поверх флага лежали его старательно
сложенные руки. Только мизинец одной из них не пожелал согнуться
и торчал то ли насмешливо, то ли предостерегающе, притягивая
взгляд своей непослушной оттопыренностью. Откуда-то сверху раз и
другой донеслась одинокая нота, более всего напоминающая сопящий
вздох неплотно закрытой органной трубы, словно кто-то неумело
пробовал тона на клавиатуре инструмента, но затем снова
наступила тишина.
Почести, оказываемые умершему, меня несколько удивили, но
это было чисто рефлекторно. В сущности, гораздо более меня
занимала моя собственная ситуация. Я неподвижно стоял у гроба -
ноги мои зябли все сильнее - вдыхая тепловатый запах стеарина.
Одна из свечей издала треск, я ощутил легкое прикосновение к
моему плечу, и в ту же секунду кто-то прошептал прямо мне в ухо:
- Ревизия уже состоялась...
- Что? - вырвалось у меня.
Это слово, которое я произнес, не совладав с голосом,
возвратилось с невидимого свода, растянутое глубоким,
усиливающимся эхом. Прямо за моей спиной стоял высокий офицер с
бледным, слегка одутловатым, лоснящимся лицом. Я заметил, что
нос у него слегка синеват. Между отворотами мундира белел
подвернутый вовнутрь жесткий воротничок.
Военный священник...
- Вы что-то сказали, отец?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34
Поиск книг  2500 книг фантастики  4500 книг фэнтези  500 рассказов