А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

О'Санчес

Проект «Филипок»


 

Тут находится бесплатная электронная фантастическая книга Проект «Филипок» автора, которого зовут О'Санчес. В электроннной библиотеке fant-lib.ru можно скачать бесплатно книгу Проект «Филипок» в форматах RTF, TXT и FB2 или же читать книгу О'Санчес - Проект «Филипок» онлайн, причем полностью без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Проект «Филипок» = 18.64 KB

Проект «Филипок» - О'Санчес => скачать бесплатно электронную фантастическую книгу


О`Санчес
Проект «Филипок»

Оригинал

Был мальчик, звали его Филипп. Пошли раз все ребята в школу. Филип взял шапку и тоже хотел идти. Но мать сказала ему:
– Куда ты, Филипок, собрался?
– В школу.
– Ты ещё мал, не ходи.
И мать оставила его дома. Ребята ушли в школу. Отец ещё с утра уехал в лес, мать ушла на поденную работу. Остались в избе Филипок да бабушка на печке. Стало Филипку скучно одному, бабушка заснула, а он стал искать шапку. Своей не нашёл, взял старую отцовскую и пошёл в школу. Школа была за селом у церкви. Когда Филипок шёл по своей слободе, собаки не трогали его, они его знали. Но когда он вышел к чужим дворам, выскочила Жучка, залаяла, а за Жучкой большая собака Волчок. Филипок бросился бежать, собака тоже за ним. Филипок стал кричать, споткнулся и упал. Вышел мужик, отогнал собак и сказал:
– Куда ты, пострелёнок, один бежишь?
Филипок ничего не сказал, подобрал полы и пустился бежать во весь дух. Прибежал он к школе. На крыльце никого нет, а в школе, слышно, гудят голоса ребят. На Филипка нашёл страх: «Что, как учитель меня прогонит?» И стал думать, что ему делать. Назад идти – учителя боится. Шла мимо школы баба с ведром и говорит:
– Все учатся, а ты что тут стоишь?
Филипок и пошёл в школу. В сенцах снял шапку и отворил дверь. Школа вся была полна ребят. Все кричали своё, учитель в красном шарфе ходил посередине.
– Ты что? – закричал он на Филипка.
Филипок ухватился за шапку и ничего не говорил.
– Да ты кто?
Филипок молчал.
– Или ты немой?
Филипок так напугался, что говорить не мог. Филипок рад бы что сказать, да в горле у него от страха пересохло. Он посмотрел на учителя и заплакал.
Тогда учителю жалко его стало. Он погладил его по голове и спросил у ребят, кто этот мальчик.
– Это Филипок, Костюшкин брат, он давно просится в школу, да мать не пускает его, и он украдкой пришёл в школу.
– Ну, садись на лавку возле брата, а я твою мать попрошу, чтоб пускала тебя в школу.
Учитель стал показывать Филипку буквы, а Филипок их уже и немножко читать умел.
– Ну-ка, сложи своё имя.
Филипок сказал:
– Хве-и-хви, ле-и-ли, пе-ок-пок.
Все засмеялись.
– Молодец, – сказал учитель. – Кто же тебя учил читать?
Филипок осмелился и сказал:
– Костюшка! Я бедовый, я сразу всё понял. Я страсть какой ловкий!
– А молитвы какие знаешь?
Филипок стал читать Богородицу, но все слова говорил не так.
Учитель засмеялся и сказал:
– Ты погоди хвалиться, а поучись. С тех пор Филипок стал ходить с ребятами в школу.

Филипок Андрея Платонова

Филип уродился мальчиком, по причине мужского смешения родительских хромосомных наследственностей, и считал это справедливым.
– Горький реверс бытия получается, товарищ бабушка, унизительный вполне! – Эти начальные разъяснительные слова Филипок обратил в сторону печки, на которой серьезно укрепилась бабушка Филипка, как любительница теплых ощущений в спине и с целью не упустить дальнейшего развития своего преклонного возраста.
– Грамота – дело заковыристое, – не смолчала бабка в ответ.
Все дети из соседских семей, заранее расплодившиеся по окрестным избам, уже достигли школьного рубежа, только Филипок не доставал до него возрастом и естественными размерами.
Мать не отпускала Филипка учиться, ошибочно беспокоясь о его физическом благополучии, и Филипок горевал.
Отец разомлел посреди обрадованной семьи и не спешил; находчиво используя протяженность зимнего ночного времени, он ушел партизанствовать к себе в леса только под утро. Мать, навсегда утомленная социальной несправедливостью жизни, также затемно покинула избу – для исполнения поденных пролетарских работ.
– Ну-ка, останови кто теперь! – твердо сказал Филипок себе, уснувшей бабке и остальному опустевшему пространству избы. Но не нашлось желающих преграждать ему путь, поэтому Филипок почувствовал себя готовым к познанию жизни посредством грамоты, арифметики и иных умственных предметов, изобретенных для образования человечества.
– Была бы у меня шапка, – негромко терзался Филипок, – то и зимнюю ледовитость воздуха оттолкнул бы от себя, ничего унизительного к ней не чувствуя… Пришлось нахлобучить отцов треух, старый, с исчерпанным ресурсом пользования, и переразмерный Филипку, в силу общей неспелости его организма.
Зимняя ночная природа потекла навстречу Филипку, набивая в его небольшую грудь холод и тревогу перед неожиданностями начатого пути, который направлял его за село, к школе возле церкви. Своя слобода не затронула Филипка ни собаками, ни иными какими неприятными впечатлениями, потому что он обладал перед всеми ними привилегиями знакомства, но чужая собака Жучка, и последовавший за нею Волчок залаяли на Филипка и стали получать от этого удовольствие, видя, что он боится произведенного лая и капающих на него сверху животных слюней, потому что поскользнулся и упал.
Не имея никакого знакомого для Филипка имени, по причине случайного появления на месте происшествия, вступился за него чужой бесстрашный человек, и собаки, чутьем осознав его серьезность и готовность к беспрекословному нанесению пинков, отступили.
– Вот ведь животное фулюганство! А ты чего разлегся посреди населенного пункта?
Но Филипок не ответил ему находчивыми словами, а побежал дальше, в намеченную сторону.
Нашлась и школа. Взойдя на крыльцо, Филипок еще через дверь услышал гул уплотненного учениками пространства и мысли его затмились от наступившего страха: бежать надо, пока не настигли и не прогнали, как несерьезного элемента населения.
В это время мимо крыльца шла прохожая женщина с пустыми ведрами, но Филипок даже обрадовался этому предрассудку из-за сопроводительных женских слов:
– Все неграмотность ликвидировают, а ты стоишь тут, носом ведра считаешь, как контра, теорию от практики отличить не пробуешь! Чего стоишь?
Филипок внял убедительным доводам, набрал дополнительного воздуха в оба легких и вошел. Шапку же, взволнованный опасениями имущественной жалости, спрятал на себе.
Гул от голосов стал громким, а от свободного пространства почти ничего и не осталось – столько насело в него учеников самого разного пола и возраста.
– Что? – Перед Филипком остановился бородатый человек в красном революционном шарфе поверх всякой остальной одежды.
Филипок смолчал, бесполезно думая как преодолеть страх и ответить на этот человеческий крик убедительно, чтобы все осознали его честность.
– Кто таков будешь? Из революционного пролетариата, или так себе, сельскохозйственный крестьянин?
Филипок чувствовал, как в нем просыпаются предрассудки воспитания и заставляют держать шапку, как будто от жадности. Язык внутри рта вдруг забыл о полезных свойствах речи и удрученно не желал вышевеливать ответные слова. Рыдания в нем поднялись повыше, будто мамкино тесто в горшке, от груди к самому горлу, потом к глазам и полились испуганными слезами.
Учитель ощутил свойство жалости к небольшому человеку и стал гладить его голову, чтобы утешить и отвлечь подальше от слез. На его вопрос – чей это мальчик, сквозь беспорядочный ворох посторонних слов пробилось постепенное объяснение, что это Филипок, кровный родственник и малолетний брат Костюшки, он сознательно отверг материнский запрет на получение образовательных знаний и направился за этим событием в школу.
– Вон как! Ладно, – согласился учитель. – Зовут меня товарищ Толстой. Присаживайся рядом с единоутробным родственным человеком Костюшкой, а твою мать я постараюсь склонить убеждениями к правильному решению вопроса. Слова, буквы знаешь?
– В одних толк знаю, а другие вприглядку, товарищ Жирной – не сплоховал с ответом Филипок.
– Ну-к, прочти вот эту вот словенцию?
– Хвэ… лэ… хва… фал… фало… фалло… Филипок!
Все засмеялись.
И учитель засмеялся громким смехом взрослого человека, внутренне понимающего всю правду происшедшего жизненного случая.
– Молодец! Почти правильно смикитил. Кто же учил тебя печатному тексту языка?
Филипок осмелел от одобрительных речей и окруживших его человеческих сочувствований, поэтому ответил сразу, прочными словами:
– Брат мой Костюшка. Я по-пролетарски, классовым чутьем все враз про буквы понял. Я до знаний – человек бдительный, товарищ Толстый.
– А зачем тебе грамота, раз ты классовое чутье молитвенно в себе выучил? И что ты знаешь о непротивлении злу насилием?
– То и слышал о геройском непротивлении злу дотошным и неумолимым ревоюционным насилием! Вырасту и буду на трибунальной основе давить богатейскую кровососную гаду. Чтобы крупно хрустела под бедняцким лаптем чуждая всему неимущему пролетарьяту угнетающая белая кость, а за нею пианины, теплицы и прочее империалистическое имущество!
И опять громко рассмеялся товарищ Толстой, потирая корявые мозолистые руки, в которых бушевала сознательная радость от понимания предстоящих педагогических достижений.
– Русло в тебе пока и не глубокое, но правильное, товарищ Филипок. Углубляй его старательным хождением в нашу школу. Учись. И стал Филипок учиться.

Филипок Алексея Толстого

Долгой была черная январская ночь одна тысяча девятьсот седьмого года от Рождества Христова и умирала медленно. Волчье солнце – луна, словно огромный рыбий пузырь, зацепилась брюхом за вершины далекого ельника, да никак не хотела уходить, утру место уступать. А тут еще под самый рассвет ударило ядреным морозцем – даже волкам зябко в чистом поле, неприютно.
По деревенским избам, в заледеневших оконцах там и сям замелькали огоньки – деревенские рано встают – все дела переделать и летнего дня не хватит.
Филипок притаился на печке и ждал, пока батя отхаркается тяжелым кашлем, сунет топор за тугой кушак и уйдет в зимний лес, по добычу. Да только по нынешним временам тяжела добыча достается: редко когда зажиточный путник проедет по этим местам в одиночку. А то и в одиночку, да с револьвером – поди-ка, подступись с топоришком, когда а коленях слабость и в голодном брюхе кишки ирмосы друг дружке поют.
Мать перекрестила батю исхудалой рукой, проводила с поклоном, лучину поправила, подошла к печи, посунулась вплоть – спит Филипок, младшенький, кровиночка любимая… – материны губы задрожали. Положила земной поклон на святцы в углу и пошла в люди, поденную работу искать – бате в одиночку семью не прокормить, болеет батя. Мамка – мастерица людям гадать, и воском, и на толокне, и с зеркалом. Каждому ведь хочется вызнать про то, что будет, а пуще – о том что было и почему случилось, а мамка берет недорого и обещает несуетно, благолепно…
Бабка не в счет, она не выдаст, и спит покуда. – Филипок белкой вымахнул с печки – да в сени! Армячок, лапти, кушак по крестцу, платок на плечи – для пущего тепла… А шапку-то мамка убрала – догадалась, что Филипок захочет в школу ушмыгнуть – надежно спрятала. Филипок потоптался в сенях, вернулся в горницу – студено на дворе, без шапки – и думать нечего идти, весь поморозится. Старая отцовская шапка, свалявшаяся, молью траченная – по самые плечи нахлобучилась на Филипка, да все на глаза наезжает, свет застит. Меха, считай, что и нет, одно название, что соболь, зато ушам тепло и щеки не поморозит.
Дорогу Филипок знал: за околицу и все прямо, до самой церкви, а там и школа бок в бок.
Светало. Дорога была укатанная, местами желтая и скользкая от людской и лошадиной мочи, не то чтобы крива, но с ухабами и изворотами – куда без этого в русском селении?
В своей слободе – и собаки все свои, одной свистнешь, на другую топнешь – не тронут, а тут увязались за Филипком, налетели чужие дворовые: Жучка, сволочь мелкая и досадистая, а за нею Волчок. Этот поспокойнее Жучки, не такой привязчивый, но росту волчьего и клыки волчьи же: тяпнет – как пилой отрежет. Закричал Филипок, разъехались ноги врозь на скользкой дороге – упал, а собаки над ним ярятся, вот-вот на желтые зубы подхватят.
– Ну-ка брысь! Я вас!.. Вышел до ветру мужик из избы, увидел такое дело, да пинками и отогнал собак – гавкают из-за плетня, а ближе уже не походят – понимают, где сила.
– Откудова такой взялся? Почто один бегаешь? Или по чужим дворам шныряешь, промышляешь? – Ничего не ответил Филипок на эти мужиковы слова, растерялся, а вместо того подхватил полы армяка повыше, словно поп рясу, – и чесать что есть духу, до самой школы!
Оглянуться впопыхах не успел – вот она школа. Избенка невелика, но ладно рублена – с высоким крыльцом! Над крыльцом навес, а на крыльце пусто. Вытянул шею Филипок, шапку оттопырил, ухо бережно наклонил к дверям – слушать, что там творится… Да только и вслушиваться не надо: такой крик и вой стоит – у Филипка душа в пятки. Страшно так-то войти: зайдет – и его выпорют до количества. Назад идти – собаки скалятся, злобой изнывают… Шла мимо баба с ведром, вода аж дымится в ведре, льдинками потрескивает, а бабе хоть бы что: одета копной, щеки налитые – сытые, такой мороз нипочем. Поставила ведро в снег, подперла кулаком сдобный бок и Филипку весело, нараспев, чтобы далеко слышно стало:
– Что задумался, добрый молодец? Ай, неучем сладко жить, под дверьми стоять?
Сама глаза закрыла, нос наморщила, грудью трясет и пальцем на Филипка показывает – смеется.
Филипок сообразил – это она над ним насмехается, лучше внутрь зайти, чем с бабой спорить, на потеху себя выставлять. В сенях – шапку долой, не кабак чай.
Народу в школе – не продохнуть, воздух тяжелый; этот кричит, тот вопит, а мимо всех мужик грузно похаживает, красный шарф красной же ручищей теребит. Зверовидный: борода на все лицо, усы с нахмуренными бровями мешаются. Видать, что выпивши.
– Это еще что за чадо приблудное? А? Порот сегодня, аль нет еще?
Филипок хвать шапку, чтобы бежать, ан ноги к полу приросли, сомлели.
– Кто таков, спрашиваю? Отвечай, не то в пол вобью!
Стоит Филипок, весь без памяти от страха, молчит.
– Э, да ты немой, я погляжу. Что ж, полечим. Сенька, розги!
Филипок понял, батю вспомнив: пропадет сей же час, если жалости к себе из глаз не нашмыгает. Губы скривил, брови вздернул повыше – слава те господи, брызнули слезы.
Все засмеялись было, но мужик – сразу видно, что он – учитель здешний, обернулся в полтела – притихли мертво, муха со стены повалится – и то слышно будет.
– Не плачь чадо, – протянул лапищу к Филипковой голове, да не за виски таскать, а вовсе даже наоборот: погладил.
– Так кто он таков, кто знает?
– Костюшкин брат. Его мать в школу не пускают, дохтур сказал, что он в развитии отстает.
– Вон как. Ладно, мать его я знаю, я ее по-своему уговорю. – Учитель засопел, одна рука в карман полезла, другая в бороду – чесать.
– Вставай с лавки, Костюшка, что разлегся? Очисть место брату и сам садись, коли сможешь.
Учитель подошел к столу, плеснул из штофа в немалых размеров чарку, сверху узкую, а в корне пузатую, широкую, прозрачного стекла. Пальцами зацепил из тарелки фаршированный огурец, широко отворил квадратную бороду и с маху выплеснул туда чайного цвета жидкость. Хорошо крякнул, выдохнул, сел на лавку и только тогда укусил огурец за бурый с зеленью торец. В воздухе вкусно запахло тушеной зайчатиной и почему-то клопами. Все кто был в избе – сглотнули жадно.
– Буквы знаешь? Какие?
– Если разобраться – то все смекаю! – смело ответил Филипок, куда и слезы подевались! Лицо чистое, словно умытое, в ясных глазах приветливость! Ох, и ловок Филипок, ох и проворен!
– И розгой сечь могу, и плясать, и доску протирать.
– А ну, прочти!
– Сэ а, тэ рэ… сра… сра… срак…
– Абстракционизм. А говоришь – все выучил… Цыть всем! Молитвы знаешь?
– Какие?
– Ну, какие… Что батя каждый день читает…
– Знаю. Филипок полез было нерешительно рукой к поротой-перепоротой заднице, почесать, остановился: велят, значит читай…
– Э, нет, хватит! – засмеялся учитель и опять подался волосатой грудью к столу – за штофом. – Я тебя про настоящие молитвы спрашивал, поповские, а не те, что твой батя пьяный в избе творит. На первый раз прощу баловство, потом не жалуйся. Х-хо!.. У-у… Софи! Квасу!
В классную комнату вплыла тетка в кокошнике, в сарафане рытого бархата, красные каблуки без малого по пяти вершков, – дородная, румяная, в руках золотой поднос, а на подносе простой деревянный ковш с квасом.
– Откушай, батюшка, на доброе здоровье! Нонче к твоему сиятельству делегация из Москвы просилась неурочно, так я им завернула оглобли, однако же визитки приняла, как велено, а у кажной правый уголок зогнут.
– Правильно. Ух, ядрен квасок. Ах, свежесть в нем мужицкая, прелестная! Учитель встал, вдруг ожег синим взглядом из под косматых бровей голые руки, плечи той, кого он назвал Софи, тем же взглядом обежал, ощупал дальше – спелую грудь, пышные бока, чуть перезревшие, но все еще тугие ягодицы за просторным сарафаном… Потянулся – суставы сладко затрещали под мужицкой шелковой рубашкой.
– Кха… Пойдем-ка в комнаты, да посмотрим, что ты там напереписывала за вчерашний день… – Потом вспомнил и оборотился на покрасневшего Филипка, зрачки в зрачки.
– Прыток отрок, да смотрю – падок на скоромное. Берем тебя в нашу артель, учиться. Но если когда за нерадение шкуру с задницы спущу, али указку о спину изломаю, али за уши – да Москву смотреть позову, али еще каким насилием попотчую – не обессудь, непротивлению злу учиться пришел. Вырастешь, вьюнош, воспитаешься, выучишься на крепкого кулака, а то и на мироеда – сам спасибо скажешь, в ножки поклонишься!
Учитель взболтал на слух непрозрачный штоф, налил остатнюю чарку, поставил на стол, постучал ногтем по хрустальному боку:
– На!
Филипок пошире уперся лаптями в крашеные половицы, поискал глазами образ, широко, по-мужицки перекрестился троеперстно, глубоко вдавливая щепоть в лоб, плечи и пупок, принял в правую руку чарку, взвесил и не спеша, но единым духом, как учил отец, выцедил ее до дна. Зайчатину, понимая вегетарианские приличия, кусать не стал, только занюхал ею. Огонь привычно потек, побежал по жилам, аж искры полетели в повеселевшее сердце – с самого крещения не разговлялся так-то вкусно…
– Буду учиться, – подумал Филипок, – теперича меня отсюда шкворнем не выковырнешь.

Филипок Катаева

…и самому понять, что погоня за совершенством не имеет начала и конца, подобно тому, как на безумных творениях гениального Эшера, вода, силою своего движения вращающая мельничное колесо, бежит дальше и дальше вниз, по геометрической спирали ступеней, до тех пор, пока волшебным образом не возвращается в ту самую точку пространства, откуда она попадает на влажные лопасти того же самого мельничного колеса…
Но бесконечно возвращаясь памятью к истокам своего бытия, мы, тем не менее, обретаем или надеемся обрести нечто новое, более совершенное, важное, интересное нам и тем, кто самым краешком рассеянного своего сознания соприкоснется с прошлым, которое настоящее и пока даже будущее для него, маленького мальчика, по зимней предрассветной, едва ли не ночной дороге бегущего на первый в жизни урок.
А иначе зачем бы мы встретились на этих страницах – я, вы, дорогой читатель, Лев Толстой и мальчик, бегущий в школу по дороге, еле видной в предутренней тьме, освещенной одним лишь хрупким полумесяцем, вкупе с двум соседними звездочками похожим на огорченный смайлик, но хорошо укатанной, и от этого блестящей, как бы тонко смазанной салом, словно блины испеченные на масленицу. Впрочем, до масленицы в то январское утро было еще далеко.
Нет смысла описывать мальчика, его семью, деревенскую избу начала двадцатого века, точно так же бесполезно, и бы сказал – вредно для романа (повести, рассказа, новеллы – все равно), – пускаться в подробные описания: во что одета девушка, спешащая на свидание, какую косметику и в каком количестве применила она, ибо моды так зыбки, прихотливы и переменчивы, и автор рискует вместо юной и привлекательной модницы описать старомодную грымзу, не имеющую ни малейшего представления о вкусе и современности. В двадцать первом веке, переполненном иными средствами воздействия на наше с вами сознание, для сочетания букв и слов, легших на бумагу или монитор, достаточно детали, жеста, эпитета, сравнения… А порою довольно и простого отточия… Надо ли говорить, что эти самые эпитеты и детали должны быть мастерскими, единственно верными, безошибочно выбранными из вороха бесконечных сравнений и никому не нужных подробностей, иначе…
Понимая все это, сам, увы, пишу именно иначе, во-первых, потому что привык и, во-вторых, назло времени, с которым у меня давние и неразрешимые разногласия.
Что-то, на склоне лет, я разлюбил глаголы.
Неразрешимые ничем, кроме времени, хотел дописать я, но вовремя остановился.
Итак, отец, а за ним и мать, укутанная в старомодный ветхий шушун, затемно ушли на заработки; бабушка мальчика тихо уснула на печи, ибо русская печь лучше всего на свете приспособлена, чтобы в долгие зимние часы согревать, убаюкивать и отдавать натруженным крестьянским спинам живое и живительное тепло.
Мальчик же наскоро и украдкой собрал из одежды, что сумел найти, включая огромную отцовскую шапку, то и дело сползающую на лоб, шею, на правое и левое ухо, но никак не желающую находиться там, где ей положено быть по прямому назначению, и побежал в школу. Украдкой, потому что мать считала его слишком маленьким и пыталась уберечь на свой лад от большого мира, ждущего неосторожного путника за самым порогом.
И точно: стоило мальчику миновать знакомые плетни и завалинки, как на него налетели две собаки, Жучка и Волчок. Вполне возможно, что их звали как-то иначе, скажем, Лесси и Мухтар, память иногда изменяет мне, все чаще смешивая в единый букет времена, события, города и людей, но – пусть будут Жучка и Волчок, долой все лишнее!
Собака Жучка, небольшая, тонконогая, похожая на миниатюрный спортивный снаряд, под названием «конь», только с хвостом и головой, однако же отнюдь не конскими, а совершенно собачьими: клыкастенькая, мягкие черные ушки подпрыгивают на острой голове в такт лаю, а хвост не пушистый, но скорее гладкий, загнутый, весьма похожий на рукояти тросточек, невероятно популярных среди одесских модников того времени. Волчок был побольше и лаял басом. Судя по кличке, в нем было сходство с волком, впрочем, не помню, да и какая разница, на что походил этот пес, если никакого мало-мальски серьезного влияния на эти и последующие события, ни Жучка, ни Волчок оказать не успели. Мальчик заплакал, но остался цел и невредим.
Я назову его Филипок. Почему бы и нет?
Отрок, Селянин, Златокудрый – любое из имен подошло бы, пришлось бы ему впору, так же как и стихи, впоследствии рожденные им, пришлись впору его родной рязанской земле и отныне неотделимы от нее, как и сами рязанские просторы, с их неяркой, прозрачной, подлинно российской красотой, неотделимы от чудесной его поэзии.

Проект «Филипок» - О'Санчес => читать онлайн фантастическую книгу далее


Было бы неплохо, чтобы фантастическая книга Проект «Филипок» писателя-фантаста О'Санчес понравилась бы вам!
Если так получится, тогда вы можете порекомендовать эту книгу Проект «Филипок» своим друзьям-любителям фантастики, проставив гиперссылку на эту страницу с произведением: О'Санчес - Проект «Филипок».
Ключевые слова страницы: Проект «Филипок»; О'Санчес, скачать бесплатно книгу, читать книгу онлайн, полностью, полная версия, фантастика, фэнтези, электронная
Поиск книг  2500 книг фантастики  4500 книг фэнтези  500 рассказов