– Гляди-ка, мужик хлеб печет, а она дрова колет. Больной он, что ли?
Но хозяин был совершенно здоров. Просто на Лосьве не принято делать различия между мужской и женской работой. Женщины колют дрова, гребут, рыбачат, ходят на охоту, если только в доме нет маленьких детей. Может быть и так: жена тащит лодку на бечеве, а муж сидит в лодке и управляет. Но это только в том случае, если он лучше знает фарватер. Женщины здесь ростом не ниже и силой не уступят мужчинам.
Хозяева сели за стол, никого не приглашая, и наши проводники, не медля, подсели к ним.
– А вы что ж, не голодные? – спросил Тимофей.
Мы переглянулись. Очевидно, упрашивать не полагалось. Ирина первая, с обычным для нее умением всюду держаться непринужденно, взялась за ложку. Студенты последовали за ней. Поколебавшись, я отозвал Левушку, послал его в лодку принести бутылку вина и рыбные консервы из неприкосновенного запаса и сам присоединился к обедающим.
Обед был на диво. Нас угощали ухой из свежей рыбы, вяленым мясом сохатого, копченым медвежьим окороком (в жизни не ел ничего вкуснее!) и соленой семгой. Эта семга была такая же, пожалуй, не лучше, чем та, которую мы покупаем в московских «гастрономах», но только в Москве мы приобретаем обычно двести граммов или полкило, а здесь целая рыбина была поставлена на стол. Ее резали толстыми ломтями, как хлеб.
В дом входили всё новые люди. Видимо, каждому хотелось послушать новоприбывших. Больше всего было женщин. Пришли два старика; один из них – настоящий красавец, с высоким лбом, курчавой черной бородой, косая сажень в плечах. Его загорелый лоб, брови и скулы пересекали глубокие белые шрамы, но они не портили лица, только подчеркивали его суровое величие.
Хозяин поставил на стол наполненные граненые стаканы. Маринов пригубил и отставил. Он был занят разговором, выспрашивал о предстоящем пути: обо всех порогах и обнажениях. Наши проводники и старик со шрамом отхлебнули треть стакана. Я захотел показать свое молодечество и опрокинул стакан сразу. Глотнул и… так и остался с открытым ртом. Мне показалось, что мне прижгли пищевод и желудок. Несколько секунд я не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть – окаменел с вытаращенными глазами. Оказывается, в стакане был чистый спирт, причем наливалась порция на весь вечер. Полагалось прихлебывать и запивать водой.
Мой нечаянный подвиг привлек общее внимание. Тимофей сказал:
– Лихо пьют москвичи!
Чернобородый старик усмехнулся одобрительно и подвинул мне чайник с водой, а Ларион сразу потянулся за моим стаканом наполнить еще раз.
Ожог прошел. Я вдохнул воздух и почувствовал, как тепло из груди поползло в голову. «Только бы не опьянеть, – подумал я. – Надо следить за собой». Я поочередно проверил свои руки и ноги, обнаружил, что все они на месте, и мысленно приказал себе меньше делать движений и меньше говорить.
Горизонт у меня, как бывает у пьяных, сузился. Я потерял из виду хозяина, Маринова, Ирину. Голоса слились, стали нечленораздельным гулом. Я видел только то, на что смотрел в упор, – преимущественно загорелое чернобородое лицо напротив с косыми белыми шрамами.
– Откуда шрамы эти? – спросил я с непосредственностью пьяного.
Старик усмехнулся:
– В тайге подобрал.
– Вертикальная история вышла, – непонятно высказался невидимый Тимофей.
Голос его прозвучал где-то сбоку, возле левого уха. Я повернул голову и убедился, что проводник сидит рядом со мной.
– Какая вертикальная?
– Да уж такая, «с крючком». Междоусобный разговор с медведицей… Да ты расскажи, Иван Сидорович. Москвичу интересно.
– Говорено много раз, – отмахнулся чернобородый старик.
– А ты уважь гостя! – наставительно сказала красивая пожилая женщина. (Как я узнал потом, жена Ивана Сидоровича, Пелагея.) И, обратившись ко мне, начала сама: – Медведицу он встретил в тайге, шатуна. Непутевые они, шатуны, самый бестолковый зверь… Известно, коли не доспал, всё кувырком идет.
– Прошлой осенью было, в Кудрявой пади, отсюда четыре дня ходу… – продолжал ее муж.
Так они и рассказали вдвоем всю историю, не мешая друг другу, не перебивая, а как бы дополняя. Иван Сидорович излагал сухие факты, его жена вносила эмоциональную окраску, как бы исполняла роль древнегреческого хора, который заменял ведущего и примечания к тексту.
7
Во всем виновато было ружье Ивана Сидоровича. Когда-то оно было очень хорошим, а потом износилось. Вообще на Лосьве ружья долго не живут, потому что их не чистят, считают, что на чистку не стоит тратить времени, лучше купить новое. Но Ивану Сидоровичу жалко было расставаться со старым ружьем, привык к нему, и било точно…
– Он у меня мужик обстоятельный – за одно держится… – пояснила Пелагея.
Прошлой осенью оба они охотились километров за сто от дома. У них была там избушка, очень удобная, аккуратная. Все было прилажено, чисто, много дров и бересты, соль, мука, припасы в особом амбарчике и даже банька.
Снег уже упал, на болотах еще таял, а на пригорках лежал сплошным ковром. Белка надела серую шубку, охотничий сезон начался. И вот Иван Сидорович ушел в Кудрявую падь, километров за двадцать от избушки. Ушел за белкой, а встретил медведицу с годовалым медвежонком.
– С медвежонком-то они злее, – вставила Пелагея.
Иван Сидорович не первый раз встречался в тайге с медведем. Тринадцать медвежьих шкур сдал он в факторию на своем веку. Он знал, что нужно делать. Каждое движение было у него рассчитано. Удивление, замешательство, лишние размышления не заняли даже четверти секунды. Ружье было заряжено дробью. Иван Сидорович переломил его точным движением – хотел выбросить патрон из ствола… И тут ружье подвело – экстрактор выскочил, а патрон остался в стволе. Иван Сидорович выхватил нож, хотел поддеть патрон острием, но патрон сидел туго и не поддавался. Считанные секунды были истрачены. Медведица приблизилась и встала на задние лапы. Выставив вперед надломленное ружье, Иван Сидорович нащупал топор (здесь носят его за спиной между лопатками) и вытащил его. Топора медведица опасалась – ревела, но ближе не подходила. Но, как только Иван Сидорович оставлял топор и обеими руками брался за ружье, чтобы вытащить злосчастный патрон, медведица снова наседала на него, как будто понимала, что ружье отказало.
– С топором-то на медведя хитро. Пулей враз осадил бы. А топор совсем негодящий инструмент, – подтвердила Пелагея.
Отмахиваться изломанным ружьем было неудобно. Иван Сидорович пробовал напугать медведицу криком. На Лосьве верят, что медведь боится ругани. Но эта медведица была не из пугливых. Стояла и ревела сама – ругала охотника на своем языке. Передышки, чтобы вытащить патрон, она не давала. В конце концов Иван Сидорович бросил изломанное ружье, решил биться с медведицей топором и ножом.
– А нож-то в левой руке, – пояснила Пелагея.
Бросив ружье, Иван Сидорович сделал шаг вперед и замахнулся топором. Медведица, словно боксер лапой, отбила удар. Топор вылетел и попал охотнику в ногу. В руке остался только нож. Иван Сидорович сумел ухватить медведицу за гриву и стал ее колоть, стараясь добраться до сердца.
– А боли-то он не почуял сгоряча, – вставила жена.
Охотник вцепился в медвежью шкуру и тыкал ножом в живот. Медведица рванулась. Иван Сидорович переступил и, не устояв на разрубленной ноге, упал. Падая, он постарался перевернуться на спину, а нож выставил вверх, думал, что медведица навалится на него, и единственная надежда – распороть ей брюхо. Но медведица взревела и бросилась наутек. Только тогда Иван Сидорович почувствовал боль в разрубленной ноге. И по лицу, разорванному когтями, текла кровь. Кровь заливала глаза; от боли и слабости мутило. Преодолевая тошноту, Иван Сидорович разрезал сапог, кое-как завязал ногу рубахой, полежал немного, затем срубил костыль и потащился в обратный путь.
– А как по тайге с костылем! Нога-то проваливается в болото, – перебила жена. Глаза у нее расширились, дыхание стало короче. В который раз она слышала эту историю и все еще переживала заново.
– Только отошел, гляжу – медведица. Сдохла, проклятая! – сказал Иван Сидорович и задумался.
– А я ждала родимого, – продолжала Пелагея. – Не спала ноченьки. Чует сердце – горе. Холод, снег идет, ветер гудит. Под утро уже слышу подвывает кто-то по-звериному. Вышла наружу, гляжу – за речкой на той стороне мой Иван Сидорович стоит на четвереньках и воем воет. Я кричу ему: «Ты что, пьяный?» Он, как услышал мой голос, повалился на бок и сомлел. Я испужалась, свету не взвидела. Как была, в валенках, сиганула в реку, перебежала бродком, гляжу – белый весь и молчит. Мужик-то здоровый, тяжелый, как я перетащила его, не помню. А вода-то холоднющая, боюсь – уроню, намокнет он, обледенеет, и конец моему Сидоровичу. В избушку втащила, так на полу оставила. На полати поднять силушки-то нет…
Три дня Пелагея лечила мужа таежными лекарствами – отпаривала ногу в бане, мазала медвежьим салом, березовым дегтем. Нога все же начала синеть. На третий день Пелагея взвалила мужа на нарты и повезла за триста километров в районную больницу.
– Ведь по болоту, по грязюке тащила, а все ж таки на пятый день дошла. И как дошла – сама удивляюсь, – говорила она.
В больнице хотели отрезать ногу, но Иван Сидорович не дался. Тогда его отправили на самолете в Югру. Ногу все-таки удалось вылечить. Сейчас Иван Сидорович уже ходил на охоту, правда немного прихрамывал.
– Наука – великое дело! – сказал он с уважением.
А Пелагея заключила:
– Беда без врачей. Смотри, куда ездили!
8
Я выслушал этот рассказ с напряженным вниманием. Мне в буквальном смысле приходилось напрягать внимание, потому что спирт мешал мне сосредоточиться. Я помогал себе, морщил лоб, хмурил брови, неотрывно глядя в рот рассказчику… И в общем, понял и даже запомнил. Вместе со мной, кажется, слушал только Тимофей. Он одобрительно поддакивал, вздыхал, в самом трагическом месте некстати рассмеялся. И долго кашлял и всхлипывал, приговаривая:
– Ишь ты, как получилось, «с крючком». Ты хотел с нее шкуру снять, ан тебе же и досталось.
Видимо, его привлекали неожиданности, то, что кинематографисты называют «поворот».
В середине рассказа раздался гулкий выстрел. Оглянувшись, я увидел хозяина дома у открытого окна с дымящейся двустволкой в руках. «Палит спьяну, как бы не пристрелил кого», – подумал я. Но другие не обратили внимания, а мне рассказывали про медведицу. Я не мог одновременно слушать и беспокоиться. Хозяин вышел из дому и вскоре вернулся с парой убитых уток-крохалей. Он небрежно бросил добычу в угол, и никто не стал удивляться, расспрашивать или хвалить. Оказалось, что, сидя у окна, он увидел стаю уток на реке, спокойно взял ружье, зарядил дробью, выстрелил и даже попал.
Разговор перешел на ружья, стрельбу, охоту. Каждый стал хвалить свое ружье. Ларион достал старинный дробовик и, выйдя наружу, выпалил в стену. Грохнуло так, как будто обвалился потолок. Здесь, на Лосьве, в заряды кладут очень много пороха, чтобы дробь летела дальше, от этого и звук выстрела сильнее. У Лариона нашлись подражатели. Хозяин принес лист бумаги, прикрепил к стене, начертил от руки круги и черное яблочко, и все начали стрелять по очереди. Вскоре выяснилось, что самый меткий стрелок – Ларион. Но тут вмешался Иван Сидорович. Ларион попал в яблочко три раза, Иван Сидорович – четыре раза подряд. Ларион сшиб кружку с глиняного горшка, Иван Сидорович – чурку с чайного стакана. Ларион прострелил свою шапку на лету, Иван Сидорович – свою.
Тимофей, взявший на себя обязанность экскурсовода, наклонился к моему уху:
– Они старые супротивники – Иван и Ларион. Тоже промеж них была история «с крючком»…
Но моя голова уже не вмещала историй «с крючками». Храня достоинство, я молча поднялся и дошел до двери, никого не задев, хотя мне пришлось диктовать себе: «Двигай правой ногой, теперь левой, колено согни, подними ступню, теперь ставь подошву покрепче. Утвердился? Можно приниматься за правую ногу…»
Наши палатки были поставлены у самой реки. Я спустился благополучно, только дважды упав по дороге. Но, когда я стал на колени у спального мешка, меня словно кувалдой стукнули по голове. Проснулся я уже утром.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ
1
Старосельцево – деревню, где мы остановились, – Маринов отметил на карте еще в Москве. Именно здесь он рассчитывал найти следы нефти.
Охотники тоже ищут следы. Вообще в работе геолога и охотника много общего. В глухом лесу охотник выслеживает невидимого, схоронившегося от глаз зверя. Невидимый, спрятанный под землей минерал ищем мы. Зверь прячется, но его выдают следы. Они тянутся многоверстным хвостом, и в любой точке охотник может наступить на него. Он видит отпечатки лап, обгрызенную кору, волоски, капельки крови на траве, косточки съеденной добычи и, держась за след, как за веревочку, идет к логову зверя.
Минерал скрыт под землей, но на поверхности бывают следы. Следы нефти, например:
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36
Поиск книг  2500 книг фантастики  4500 книг фэнтези  500 рассказов