А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Я вспомнил все, что так нравилось мне когда-то в выпивке. И тут же подумал, что восемь лет воздержания стоят того, чтобы выпить за них как следует. Когда стюардесса пошла обратно, я с милой улыбкой вернул ей пустой стаканчик и попросил еще. И она тут же дала мне новую порцию.
Я лениво оглядел салон, чтобы посмотреть, кто еще летит в этом самолете, и алкоголь в моих венах тут же превратился в лед: через два ряда впереди меня, в последнем ряду салона первого класса сидела моя сестра Эйприл. На секунду глаза наши встретились, но Эйприл тут же снова отвернулась и стала смотреть в серое ничто за бортом самолета, подперев подбородок ладонью. Я так давно не видел ее, что успел забыть, в какое тяжёлое состояния приводили меня ее появления. На меня нахлынула любовь, смешанная, как всегда, с горем и грустью, и немного со злостью. Я жадно вбирал глазами ее образ – волосы, руки, скучающее выражение лица. На Эйприл по-прежнему было то же платье, в котором она умерла. Она снова посмотрела на меня, и я чуть было не встал со своего места и не кинулся к ней. Но тут же поймал себя на том, что вижу перед собой железные пуговицы на форме стюардессы, которая успела снова встать между мной и Эйприл. Я глянул ей в лицо, и девушка сделала шаг назад.
– Могу я чем-то помочь вам, сэр? – спросила она. – Еще водки?
Я кивнул, и стюардесса пошла к бару, чтобы" принести мне еще порцию. Место Эйприл было пусто.
4
Несколько минут я растерянно прогуливался по аэропорту Миллхейвена в поисках такого же серого призрака, как я сам, но так и не узнал толстоватого лысеющего джентльмена в красивом сером костюме, который внимательно разглядывал пассажиров моего рейса, пока тот не встал прямо передо мной.
– Тим! – воскликнул он и рассмеялся, и тут я разглядел наконец знакомое лицо Джона Рэнсома и улыбнулся ему в ответ. С тех пор, как мы виделись последний раз в Кэмп Крэнделл, он прибавил не один фунт, зато на голове здорово убавилось волос. Если не считать странного затравленного выражения лица, стоявший передо мной мужчина вполне мог бы быть председателем какой-нибудь крупной страховой компании. Джон обнял меня, и к нам вернулось на секунду все то, что мы пережили во Вьетнаме, только теперь это было уже очень далеко, и мы выжили в этой ужасной войне.
– Почему я всегда встречаю тебя в каком-нибудь странном виде? – сказал Джон.
– Потому что, когда я вижу тебя, я не представляю, во что еще вляпаюсь, – ответил я. – Но это, как всегда, временно.
– Меня не смущает, что ты пьешь, – успокоил меня Рэнсом.
– Не торопись с выводами, – сказал я. – Просто мысли о возвращении в родной город немного выбили меня из колеи.
Конечно, Рэнсом ничего не знал о моей прошлой жизни – мне еще предстояло объяснить ему, почему меня так увлекала личность Уильяма Дэмрока, предположительно совершившего убийства «Голубой розы». Между тем он разжал объятия и отступил на шаг назад.
– Пойдем возьмем твой багаж, – сказал он.
Рэнсом вел машину в восточную часть города, а я едва узнавал родные места. Строения из стекла и бетона почти повсеместно сменили прежние старые кирпичные с потемневшими от времени фасадами. На месте автостоянки разбили небольшой зеленый парк, на месте мрачноватого городского концертного зала построили новый комплекс залов и театров, который назвали Центром исполнительских искусств.
Иногда мне казалось, что мы едем вдоль декораций, выстроенных для съемок какого-то фильма – все эти новые здания казались иллюзорными, ими словно прикрыли настоящее лицо прошлого. После Нью-Йорка Миллхейвен казался невыносимо чистым и спокойным. Неужели тревожный, полный беспорядка город, который я помню, исчез под множеством косметических швов?
– Наверное, Аркхэм-колледж выглядит теперь как Стэнфорд, – предположил я.
Рэнсом усмехнулся.
– Нет, Аркхэм все тот же. Мы скоро проедем мимо.
– Но как ты-то там оказался?
– Если задуматься об этом всерьез, что я лично стараюсь делать как можно реже, это действительно кажется странным.
Я ждал продолжения.
– Я пришел туда ради одного человека, Алана Брукнера, который был главой богословского факультета. Он был очень знаменит в своей области, по-настоящему знаменит – считался одним из трех-четырех корифеев. На последнем курсе я перечитал все его работы. Конечно, он был единственным настоящим ученым в Аркхэме. Думаю, там ему в первый раз предложили работу, и потом он не мог даже помыслить о том, чтобы оставить колледж ради более престижной должности. Престиж вообще ничего для него не значил. Как только в колледже поняли, каким сокровищем обладают, они предоставили Брукнеру полную свободу действий в надежде, что он привлечет других специалистов своего уровня.
– И он привлек тебя.
– Да, но мне, конечно, далеко до уровня Алана Брукнера. Он был единственным в своем роде. Как только в Аркхэме появлялись другие знаменитые богословы, им хватало одного взгляда на колледж, чтобы вернуться обратно туда, откуда они приехали. Алан действительно привлек сюда много талантливых выпускников, но чуть позже и эта затея в общем провалилась. Если уж говорить честно, – Джон покачал головой и на секунду замолчал.
Мы проезжали мимо больших приземистых домов на Авеню Гете. Улица почти не изменилась, хотя вязы, которыми она была усажена с обеих сторон, давно засохли.
– Насколько я понимаю, ты очень сблизился с этим профессором, – я успел забыть его фамилию.
– Можно сказать и так, – кивнул Рэнсом. – Я женился на его дочери.
– О, – воскликнул я. – Тогда расскажи поподробнее.
После Вьетнама Рэнсом поехал в Индию, и там он постепенно вернулся к жизни. Он учился, медитировал, снова учился, снова медитировал, искал спокойствия и наконец обрел его. Конечно, он навсегда остался человеком, которого завалило однажды грудой мертвых тел, но теперь он стал также человеком, который выбрался из-под этой кучи живым. У него был наставник, который помог Рэнсому посмотреть иначе на все, что ему довелось пережить. Рэнсом был членом группы, где кроме него было всего несколько не индийцев, а наставником, точнее, наставницей, была молодая женщина потрясающей красоты по имени Мина.
Через год Джона перестали мучить кошмары и неожиданные приступы страха. Он увидел другую сторону абсолютной тьмы, в которой оказался во Вьетнаме. Мина вернула его миру цельным, здоровым человеком. Потом Рэнсом три года учился в Англии и еще три года в Гарварде. Лишь очень немногие из его знакомых знали, что Рэнсом был одним из знаменитых «зеленых беретов». Потом Алан Брукнер вернул его в Миллхейвен.
А через месяц после того, как Джон начал работать под началом Брукнера, он встретил его дочь Эйприл.
Джону всегда казалось, что он влюбился в эту девушку, как только увидел ее впервые. Она зашла в кабинет за какой-то книгой, когда Джон помогал ее отцу работать над сборником статей и эссе. Эйприл была высокой блондинкой спортивного телосложения лет двадцати с небольшим. Она твердо пожала Рэнсому руку и сказала, улыбнувшись:
– Я рада, что вы помогаете отцу разобраться во всем этом. А то, предоставленный своим порокам, он так и путал бы Ворстеланг и вайнапти. Впрочем, он и сейчас иногда их путает.
Эйприл приятно удивила Джона, употребив термины из брентано и санскритской философии. Он никак не ожидал такого от девушки с внешностью теннисистки. Эйприл и ее отец обменялись несколькими вполне добродушными колкостями, затем девушка подошла к полкам с художественной литературой и протянула руку за нужной ей книгой.
– Я ищу книгу, продиктованную автором самыми низменными уголками его сознания, – сказала Эйприл. – Что вы посоветуете – Раймонда Чандлера или Уильяма Берооуза?
Рэнсом улыбнулся еще шире – дело в том, что диссертация, над которой он работал, называлась: «Концепция чистого сознания».
– "Долгое прощание", – сказал он. – Впрочем, наверное, она недостаточно низменная.
Снова одарив Рэнсома улыбкой, Эйприл вышла из комнаты.
– Низменные уголки сознания? – повторил Джон, вопросительно глядя на Алана.
– Не стоит удивляться, – сказал тот. – Первым словом Эйприл было «виртуоз».
Рэнсом спросил, действительно ли девушке известна разница между Ворстелунгом и вайнапти.
– Конечно, не так хорошо, как мне, – улыбнулся Брукнер. – Кстати, почему бы вам не пообедать с нами в пятницу?
В пятницу Джон явился в дом профессора в своем лучшем костюме. Они мило беседовали за обедом, но Эйприл была настолько моложе его, что Джон не решился пригласить ее на свидание. Он вообще плохо представлял себе, что такое свидание, и был почти уверен, что у них с Эйприл Брукнер разные понятия на этот счет. Она наверняка захотела бы играть в теннис или танцевать почти до ночи. Она наверняка любит подобные развлечения. Рэнсом был гораздо сильнее физически, чем казался на первый взгляд (особенно в строгом костюме). Он бегал, неплохо плавал, но совсем не умел ни играть в теннис, ни танцевать. Представления Рэнсома о приятно проведенном вечере сводились к обеду в ресторане с бутылкой хорошего вина, Эйприл же выглядела так, словно предпочла бы такой перспективе несколько часов стрельбы из лука или лазания по горам. Он спросил девушку, понравился ли ей роман Чандлера.
– Весьма пикантная вещь, – насмешливо произнесла Эйприл. – В начале герой заводит себе друга, а к концу книги он начинает его тихо ненавидеть. И еще он так одинок, так одинок, что самые эмоциональные отрывки книги посвящены почему-то либо сценам насилия либо барам.
– Освободите меня от этой юной леди, Рэнсом, – сказал Адам. – Иногда я начинаю ее побаиваться.
– Ее первое слово действительно было «виртуоз»? – спросил, смеясь, Джон.
– Моими первыми словами была фраза «старческий маразм», – сказала Эйприл.
Примерно год назад воспоминания об этой фразе перестали казаться кому-либо забавными.
Отношения Джона и Эйприл были весьма необычными. Девушка, казалось, постоянно оценивала его с точки зрения каких-то собственных стандартов. Она была очень рассудительна, даже слишком рассудительна для женщины. Позже Джон узнал, что два года назад Эйприл отказалась выйти замуж за молодого человека, с которым вместе закончила Чикагский университет, потому что, по ее словам, вдруг поняла, что ненавидит все его метафоры. А как можно жить с человеком, который не понимает реальность метафор?
Мать Эйприл умерла, когда девочке было четыре года, и она выросла гениальной дочерью гениального отца. Закончив университет, она стала вести дипломные работы в миллхейвенском отделении университета штата Иллинойс. Она никогда не хотела преподавать, но ей хотелось быть рядом с отцом. Рэнсому иногда казалось, что Эйприл вышла за него замуж, потому что не могла придумать себе другого занятия.
– Почему я? – спросил ее однажды Джон.
– О, ты был самым интересным из всех наших знакомых, – ответила Эйприл. – Не вел себя как хам, оказавшись рядом с красивой девушкой. Всегда заказывал в китайских ресторанах именно то, что надо, любил экспериментировать, и мои шутки не выводили тебя из себя. И еще ты не вел себя так, словно главной твоей миссией в этой жизни является наставлять меня на путь истинный.
Когда они поженились, Эйприл ушла из университета и устроилась на работу в брокерскую контору. Джон был уверен, что она не выдержит и шести месяцев, но Эйприл в очередной раз поразила его тем, как быстро и с каким удовольствием изучила законы бизнеса. Года через полтора она уже была ходячей энциклопедией-путеводителем по крупным и мелким фирмам, о которых помнила все до мельчайших деталей. Она знала, как удается тому или иному президенту договариваться со своим советом директоров, какие фабрики вот-вот разорятся, знала о новых патентах, старых отчислениях и неудачливых держателях акций.
– Это не сложнее, чем знать все об английской поэзии шестнадцатого века, – любила повторять Эйприл. – Люди приходят ко мне с трясущимися от жадности руками, и все, что от меня требуется, – это рассказать им, как получить еще больше денег. И когда я делаю это, они отчисляют деньги в пенсионный фонд. А если дело выгорает, то готовы целовать мне ноги.
– Вы испортили мою дочь, – сказал ему однажды Брукнер. – Она стала машиной для зарабатывания денег. Единственное утешение для меня состоит в том, что не придется провести старость в комнате, за окном которой мигает неоновый знак.
– Для Эйприл это всего-навсего игра, – сказал ему тогда Джон. – Теперь она считает своим учителем Жака Дерриду.
– Я стал вдруг на старости лет капиталистом, – продолжал жаловаться Брукнер. – Ты ведь понимаешь, что для скромного преподавателя из Аркхэма весьма необычно иметь так много денег.
Со временем брак их переродился в непростое, но, в общем, мирное партнерство. Эйприл любила говорить Джону, что она – единственный юппи на свете, обладающий чувством юмора. По достижении тридцати пяти лет, Эйприл собиралась бросить работу, родить ребенка, распорядиться повыгодней их собственными деньгами и научиться отлично готовить, а также начать претворять в жизнь свои проекты по изучению местной истории.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103
Поиск книг  2500 книг фантастики  4500 книг фэнтези  500 рассказов