А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

— С детства, значит, вбитый страх. Потом только открыли, самое, вывели с глубинного уровня на сознательный. Я ведь по жизни десантник. Воин! Мне надо завоевывать! Горизонты! Высадиться и завоевать! Деньги, самое, власть, секс!.. На этом, самое, все стоит! На этом! На этом! — ярился безобидный, как головастик, дядя Женя и сильно бил себя по колену.
В дверь позвонили.
— Что сидишь? — холодно спросила Наталья. — Открой. К тебе же пришли.
Сигизмунд открыл. Влетела Аська, следом за нею — Вамба. Оба ржали.
Сигизмунд похолодел. Аська с ходу сунула ему в руки какой-то мягкий зеленый пакетик и затарахтела:
— Представляешь, Морж! Там на Невском какой-то хрен зеленый надули, воздушный, такую штуку рекламную! И две девки стояли как вареные, у них еще мешок был, они из этого мешка вот эти херовины всем раздавали! И мне дали! Ты гляди, гляди, чего тут написано!
Сигизмунд машинально глянул на пакетик. Это была рекламная пробная упаковка шампуня какой-то иностранной фирмы. Укрепляет волосы, питает от корней…
— Здесь, здесь гляди! — выплясывала вокруг Аська. — Ты здесь читай! Во — “шампунь с глюкасилом”! Слово-то какое! ГЛЮКАСИЛ! — Она повернулась к Вамбе. — Глюкалово! А? Помыл башку — и неделю глюки бродят!
— Иди в зад! — с готовностью отозвался Вамба. И заржал. Будто невесть какую удачную шутку отмочил.
Тут Аська наконец заметила Наталью и дружески поздоровалась.
— Приветик!
— Привеетикс, — поддержал и Вамба.
Наталья не ответила.
— А это кто у нас такой хороший? — заблажила Аська, завидев гигантского дядю Женю. — Ой, Морж! Где ты это нашел? Ой, кончу! Ой, умру! Вамба!..
Дядя Женя испугался. Съежился, переполз поближе к Наталье.
Вамба для пробы рыкнул. Гулко захохотал. От Вамбы сильно пахло пивом. Пояснил дружески:
— Махта-харья! Унзара скурин!
— Это мой шурин, — представил Вамбу Сигизмунд. — Собственно, это его кореша меч.
— Так ты шурину меч купил?
— Да нет, дружку… То есть, он сам его купил.
Оказалось, что Вамба сделал довольно большие успехи в русском языке. Выслушав диалог Сигизмунда с бывшей супругой, “скурин” ухмыльнулся и пояснил:
— Нэй купил. Убил — забрал! Так. Вавила — меньял. Многа авизьос — меньял. Так. Вавила — муди-дзон.
— Проводи нас, — процедила Наталья. — До двери.
Из окна Сигизмунд видел, как они идут по двору. Наталья явно пилила дядю Женю. Тот невозмутимо вышагивал впереди, задрав бородищу и счастливо держа под мышкой коробку с “Кама-сутрой”.

* * *
Наконец-то великая битва “Зима — Весна — 97” завершилась вялой и малоубедительной победой Весны. Вместе с грязноватым снегом растаяла в городе и последняя наличка. Денег у населения не стало вовсе. Замерло все. Создавалось странное впечатление, будто все федеральные, муниципальные и Бог еще знает какие бюджеты, что еще оставались в городе, были вброшены в эту битву, подобно тому, как два года назад все государственные деньги сожрала чеченская война.
По ого день-деньской толстомясые дяди жевали тему “недоимок”. Мол, все оттого, что собираемость налогов дерьмовая. Мол, поднимем сейчас собираемость — и завтра-послезавтра, максимум через месяц, наступит райская жизнь. Только бы собираемость поднять. Настойчиво убеждали обнищавший народ: в этом, мол, все дело.
Город угрюмо смотрел “Историю любви”, “Девушку по имени Судьба”, “Санта-Барбару”, “Даллас” и прочие бессмысленные тележвачки. Из навороченных кафе по утрам выносили на помойку скисшие пиццы и прочую невостребованную снедь. Там их находили и разогревали на костерках нищие. Любопытствующих домашних псов и алчущих бездомных собак нищие отгоняли палками и ножами. Сигизмунд знал об этом не понаслышке — кобель что ни день обеспечивал все новые прецеденты.
Повсюду на рекламных тумбах воздвиглись принципиально новые щиты. На них самодовольные хлыщи с лакейской улыбочкой изнемогали от желания поделиться деньгой с родимой налоговой инспекцией. И призывали граждан следовать примеру.
Проезжая мимо дома Натальи, Сигизмунд в который раз пожалел, что нет с собой видеокамеры — кадр глазам представал блестящий: вечно пьяная пожилая бомжиха в необъятном сером платке — известная обитательница станции метро “Горьковская” — как раз похмелялась пивком с чебуреком, сидя на тумбе под хлыщом.
Вообще народ к идее “недоимок” относился более чем прохладно. Как-то утром, выйдя из арки, Сигизмунд невольно глянул на самодовольного хлыща — раздражало его все это без меры. И не сумел сдержать удовлетворенного смешка. Кто-то не поленился — забрался на двухметровую высоту и приложил немало усилий, дабы вогнать ржавый железнодорожный костыль плакатному ублюдку прямо в радостный рекламный ярко-синий глаз. Не оскудела еще земля Русская!
На Вербное воскресенье с утра пораньше к Сигизмунду явилась Вика. Была странно возбуждена и одновременно с тем смущалась. Попросила разрешения поработать на компьютере.
— Только, Морж… Можно, ты пока в ту комнату ходить не будешь?
— Что это на тебя вдруг нашло?
— Просто. Одна идея. Потом расскажу.
Сигизмунд пожал плечами и отправился в гараж. Полдня возился. Когда вернулся домой, Виктория все еще бойко молотила по клавишам. На Сигизмунда не обратила внимания. Видно было — очень увлечена.
К вечеру явилась Аська, а с нею — весь вандало-фракийский кагал. Все были с веточками вербы и немного навеселе.
Едва завидев на вешалке куртку Виктории, Аська возопила:
— Так вот она где!
— Она просила ее не беспокоить, — предупредил Сигизмунд.
Аська повернулась к Вавиле.
— Представляешь, Вавилыч? Беспокоить ее нельзя!
“Вавилыч” солидно отозвался:
— Обзверет!
Вандалы явились не пустые. С собой у них было. Сигизмунда охватило совершенно сюрреалистическое ощущение, когда Вавила подмигнул ему голубым глазом и медленно развел в стороны полы куртки. В каждом из внутренних карманов плотно сидело по бутылке “Агдама”.
— У тебя зажрать чем есть, Морж? — деловито осведомилась Аська, пока Вавила выставлял бутылки.
— Хлеб есть, колбаса… Вы что, целыми днями теперь пьете?
— Да нет, это мы празднуем.
— Вербное воскресенье?
— Куда там, круче! Вавилу на работу взяли!
— Что?!
— Ну, к нам, в театр. Точнее, не к нам, а к тому старому режу, я еще ушла от него…
Старый реж, как явствовало из аськиного рассказа, оказался на диво необидчивым. Будешь тут необидчивым. Встретил он Аську на улице, начал ей ныть: вот, мол, послезавтра премьера, совершенно улетная новая трактовка “Идиота”, реклама уже есть, деньги твердые. Сорвется спектакль — все, труба. Спонсор серьезный, сил нет — если что, сразу его, режа, в асфальт закатает. А Рогожин, сука такая, запил. Шел пьяный по парку Лесотехнички, получил от кого-то в чавку, от кого — непонятно, за что — тоже. Может, перепутали его с кем, а может, и за дело. Теперь валяется в “скорой” на Будапештской — с проломленной башкой, похмельный и под капельницей. Играть не в состоянии…
В общем, Анастасия, нет ли у тебя, мол, актеришки подходящего типажа для Рогожина? Это реж так говорит. Насчет бабок, мол, не беспокойся — не обижу. С золота хавать будете — я ж говорю: спонсоры крутые. В общем, мать, не сомневайся.
Аська, естественно, тут же набила три мешка крутого плана и потащила к режу Вавилу. Мол, вот вам гений из Швеции. Улав Свенссон. По-нашему почти ни бум-бум, кроме “Ленин”, “перестройка” и “водка”, ничего не знает.
— И не надо! — завопил мокрогубый реж. — Так оно стремнее!
Рослый, голубоглазый, патлатый Вавила произвел на режа с первого же взгляда неизгладимое впечатление.
Затем от Вавилы потребовалось продемонстрировать гениальность. Подученный Аськой Вавила слегка ткнул режа под ложечку локтем и вымолвил:
— Мудо-дзон!
Реж пришел в неописуемый восторг. Аська сообщила, что гений только что испытал сатори. Мол, реж — дебил. Будда шведскому гению это сообщил. Реж — он все по старинке делает. Роль, сценарий, Станиславский… Все это — чушь! Улав сторонник системы Гордона Крэгга. В ней и взрос.
— А-а! — закричал реж. — Актер-марионетка!
— Точно! — ответствовала Аська. — А ты — тулово, понял? Где декорации? Декорации дай! Как он тебе без декораций проявится? Ты его поставь в декорации — он все сделает! Зрители обкончаются.
— И что? — потрясенно спросил Сигизмунд. — Что, этот мудозвон действительно Вавилу взял?
Аська закивала.
— Не засветимся? — озабоченно спросил Сигизмунд.
— Бог не выдаст, свинья не съест, Морж. Надо же парней как-то в свет вытаскивать. Ладно, Вавилыч, разливай.
Только успели пройти по первой, как появилась Вика. Вид имела расхристанный, глаза воспаленные. Безмолвно налила себе полстакана “Агдама” и заглотила, как извозчик.
— Э, Морж! — крикнула Аська. — Ты что тут с моей сестрицей сделал, урод?
— Она сама, — оправдался Сигизмунд.
Вика сидела неподвижно, водя глазами и ожидая, пока хмель начнет забирать. Все глядели на нее.
— Что уставились? — сердито спросила Вика. — Я работала. — И вдруг заговорила запальчиво: — Достало! Ни поговорить, ни поделиться!.. Информация — цены нет, а тут молчи!.. Я рассказ написала. Морж, ты мне распечатаешь?
— Ленточку только сменю — и распечатаю, — растерянно отозвался Сигизмунд. — А про что рассказ?
— Про это.
— Улет, — сказала Аська и налила всем еще портвейна. — Давайте за нового писателя! Ура, товарищи!
— Ура, — поддержал раб.
Вика сказала что-то Вамбе с Вавилой.
— Я им объяснила, о чем мы тут базарим. А то они по-русски не все еще понимают.
Судя по реакции вандалов, они не очень-то поверили викиному объяснению. Вамба потребовал, чтобы ему показали, как это Виктория работала. Где это она работала? Сигисмундс говорит, полей у него нет.
Глаза у Вамбы уже расползались — портвейн забирал свое.
— Йаа, — горячился Вамба, — да, да! Где-е работа?
Вика машинально переводила, когда Вамба перескакивал на родной язык: “Пахать — работа. Сеять — работа. Жать — работа. Работа — мучиться”.
— У них одно и то же слово обозначает “работу” и “мучение”, — пояснила Вика.
— То ли дело у нас, славян! — возрадовалась Аська. — Мы народ трудолюбивый. Это все историки пишут. Славяне любили труд. Только тех, кто любит труд, славянинами зовут.
— У нас тоже однокоренные, — сказал Сигизмунд. — “Страда” и “страдать”.
— Ну ты, Морж, филолог! — восхитилась Аська. — Ну ладно, на сегодня мы свое отстрадали, так что давайте допьем портвейн да и пойдем себе. Виктория, ты остаешься?
— Нет, я с вами.
— Слушай, — сообразила вдруг Аська, — а жинка-то твоя где?
— Спит она, — ответил Сигизмунд. — Она теперь по шестнадцать часов в сутки дрыхнет.

РАССКАЗ ВИКИ
Одни считают дьявола испанцем, другие — немцем. По этому признаку люди разделяются на романистов и германистов.
Поздней осенью 1941 года германистами были почти все.
А Мирра, хоть и называлась “германистом”, в дьявола вовсе не верила и о нем почти не задумывалась. Она была коммунистом, атеистом и сознательным научным работником.
В Ленинграде свирепствовал голод. Брат Мирры ушел с ополчением и сгинул где-то под Старой Руссой; от него вестей так и не пришло, зато пришло письмо от сына соседки, с которым вместе уходили. Соседкин сын тоже больше не отзывался, так что решено было, что погибли оба. Только оплакали, как проклятые фрицы разбомбили дом, и соседку свою Мирра потеряла.
Перебралась в другое жилье, где все вымерли еще в середине осени. И тут неожиданно привалила удача — свела знакомство с одной чрезвычайно ушлой бабушкой. Та по давним партийным связям получила доступ на помойку Смольного, о которой в городе ходили легенды. Отбросы с той дивной помойки по дешевой цене продавала Мирре, так что та почти что и не голодала.
Что бы сказал дедушка, владелец часовой мастерской в Витебске, если бы увидел, как все нажитое уплывает в жадные лапки старушки-партийки? “Береги себя, Мирра”, — вот что бы он сказал.
Кутаясь в необъятную, молью траченую, семейную шаль, сидела Мирра в Государственной Публичной Библиотеке, под черной, будто бы скорченной лампой. Сегодня дали свет и можно было заниматься делом, а не в бомбоубежище время попусту расходовать. Ее очень раздражали эти вынужденные отсидки среди оцепеневших от страха людей с безнадежными глазами. Хотелось совсем другого: в три рывка распахнуть три тяжеленные двери, одну за другой (как в боксе детской поликлинике, куда ее водил давным-давно покойный дедушка), в три прыжка подняться по плоским, как в Критском дворце, ступеням, приспособленным к степенной ходьбе, но никак не к бегу, схватить книги и погрузиться в работу. Ибо любила Мирра свою работу, как ничто иное, и потому могла быть счастлива в этом страшном, погибающем мире.
Редкая красавица была Мирра, с огромными черными глазами в махровых ресницах, которые росли, казалось, в три ряда, с гордыми бровями, с большим, трагически изогнутым ртом. Ежедневная близость смерти придавала ее прекрасному лицу почти неземную одухотворенность.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62
Поиск книг  2500 книг фантастики  4500 книг фэнтези  500 рассказов