А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

А ведь именно камни, как все неживое, разрушаются неумолимо и безвозвратно - превращаясь в пыль и песок. И только живое противостоит этому неумолимому закону разрушения, потому что живое обладает удивительной способностью - каждое мгновение из хаоса творить гармонию. Эволюция увеличила потенциал живой материи,-у человека он во много раз больше, чем у амебы. Но почему он все же падает?
Амебе, с точки зрения стихийной природы, если угодно, даже нужна индивидуальная смерть - это самоедство,- чтобы ее ценой (отдав часть своего тела и, следовательно, энергии) начать новое строительство. Но человеческая смерть не имеет и такого смысла. На уровне человек она вообще, я был уверен, не имеет никакого смысла! Потомкам не нужна смерть отцов и пращуров - если, конечно, они не ждут наследства, не мечтают об освобождающемся чиновном стуле или месте премьера в театре, иди считают несправедливым, что бог не прибрал еще свекровь, бдительно храпящую за шкафом. Но ведь все эти застенчивые страсти дело преходящее. Не век же нам держаться за шкафы и стулья.
Амебы и человеки, человеки и амебы... Я думал о нашем (с Лео) методе задержки жизненного цикла у амеб.
Я уже отчетливо понимал, в чем наш промах. Во всяком случае, стала совершенно очевидна наша с Лео ошибка, когда мы пытались стимулировать жизнь до начала ее угасания. Она в этом не нуждалась! Это все равно, как если бы вздумали лечить аритмию сердца еще до того, как эта аритмия наступила...
Моя мысль перебросилась на Семена Семеновича и на его печень.
Вместо того чтобы отправиться на работу, я отправился в онкологический институт: там заместителем по науке работал Севка Анатольев. Мы служили с ним в армии. Он занимался проблемами происхождения рака, и в его руках была вся экспериментальная часть института.
Посверкивая своими золотыми очками, он подмигнул поощрительно, но R оттеном язвительного сочувствия:
- Давай, давай, может, тебе повезет, и тебе поставят золотой памятник еще при жизни, (Я слышал об этом посуле американцев.)
Как бы там ни было, Севка снабдил меня двумя морскими свинками-близняшками. Одной из них была привита саркома печени. Я. притащил их в институт и спрятал в термостатной. Я опасался Констанцы, не зная, как она примет моих подопечных.
Это было вечером. Я ушел из института, но мне пришлось вернуться. Толкнул дверь - заперта на защелку. Смотрю в дырочку, расцарапанную на матовом стекле. Констанца посадила свинку на ладонь и, забавно морща нос, нюхается с ней. А та тянется к ее носу. Шевелит усами от восторга. Потом смотрю: Констанца посадила ее на колени, за ушами теребит. Потом заулыбалась-вспомнила о чем-то? Погрозила пеструшке и захлопнула ее в клегку, а сама достала из сумочки какой-то пакетик - это была халва - и принялась сквозь прутья клетки кормить близняшек. Те хватали кусочки передними лапками, приподнявшись на задних,тянулись и проворно жевали.
Все же я постучал. Констанца защелкнула халву в сумочке, отнесла клетку в термостатную, одернула халат и, сделав холодные глаза, открыла мне.
- Что-нибудь забыли?
-Да.
Я зашел в термостатную и взял припрятанные там до поры женские замшевые туфли-подарок для Лики ко дню рождения. Констанца на днях обнаружила эти туфли..
Я неудачно пошутил тогда: "Ищу Золушку,-вам они, кажется, малы?"
- Да, знаете ли, я примеряла: они мне жмут,-ответила она язвительно и покраснела, отвернулась.
Выйдя из термостатной, я попытался сделать так, чтобы Констанца не видела коробки, висевшей на моем пальце, но это было наивно. Она тем более ее заметила. И тогда, все еще двигаясь боком, я спросил ее: как мои свинки?
Она снисходительно пожала плечами, устало и очень понимающими глазами посмотрела на меня.
- Вадим Алексеевич...-И вздохнула: -Мне очень нравятся ваши морские свинки.- Ее лицо вытянулось, остро выступил подбородок, и в глазах появился кошачий холодок.- Только ведь для вашей диссертации о нагуле беконного мяса нужны совсем не морские свинки,
И вышла из лаборатории.
А дома меня ждал сюрприз - Лео.
Лика выскочила открыть мне дверь,- я любил, когда она меня встречает, и потому позвонил. Она была необычайно оживленна и, вопреки своей обычной сдержанности, обвила мою шею, расцеловала, громко восхищаясь подарком, тут же надела туфли, сбросив с ноги старые, и, немножко приторно-просяще заглядывая в глаза, сказала:
- А у нас уже гость.
Я понял сразу, что это - Лео. Он предпринял очередную атаку.
- Ну, не серчай, старик,- сказал он, слоново ступая мне навстречу.- Я тоже хочу верить, что нас постигнет удача. Но надо все-таки отдавать себе отчет, что человек не протозоа. Он отличается от амебы, как счетно-решающее устройство от лаптя. Надо рассчитать свои силы и сосредоточиться на целесообразном.
Он поднял стопку и придвинул мне другую.
- Да; правда, выпейте и не портите дня моего рождения,- сказала Лика и налила себе.
И все мы выпили. Только я сказал, упрямо напрягая губы:
- Каждый - за свое.
- За свое пьют только те, кто себе на уме. И еще упрямцы,- сказала Лика нестрого и погладила меня по голове.
- Хо. Упрямцы, Джордано Бруно... Пойми, старик, век безрассудных аффектаций прошел. Сейчас все всё понимают. Науку шапками не закидаешь. Мы-дети атомного века. Наука и точный расчет лишают нас мнимой красоты бессмысленных поступков и бессмысленных жертв.
Он ждал от меня каких-то слов, но я молчал. И тогда он положил свою тяжелую и ленивую руку на мое плечо и сказал:
- Я, честно, хочу быть тебе полезным. Только, хо-хо немножко трезвости. Напрасно ты на меня ощерился. Давай-ка хлопнем по стакашку - за союз бессмертных.. И вы, Лика, поддержите коммерцию.
- Нет,- сказал я.
Это "нет" как будто сказал кто-то за меня. Я даже сам удивился. Но что я мог поделать. Он мне протягивал руку, и я мог бы, в конце концов, с ним работать,-разве мало вокруг нас людей, которые нам неприятны, но мы вынуждены с ними работать.
- Нет, Лео,- сказал я.- Мне не хотелось бы, чтобы в этом союзе были трезвые роботы, которые заранее все понимают и живут по принципу - умный в гору не пойдет, оставляя себе в виде охранной грамоты неверия кхмерскую кошечку.
Тут в прихожей стали раздаваться звонки, приходили гости-артисты и режиссеры из Ликиного театра, поклонники ее таланта. И теперь, когда за праздничный стол рассаживались совсем обычные смертные люди, наш спор выглядел бы странно, и мы включились в общую кутерьму.
Мы поздравляли Лику с тем, что она родилась именно в этот день, здесь же, за столом, играли в испорченный телефон - это было очень смешно и шумно. Потом откуда-то появилась гитара, и Галя Балясина, чем-то похожая на молодую Пьеху, только пухлее,-прима Ликиного театра - стала петь Вертинского. Она прислонилась спиной к стене, и по плечам ее стекали выкрашенные почти до седины тощие волосы. Она пела с обвораживающей тоской:
Ваши пальцы пахнут ладаном,
А в ресницах спит печаль,
Ничего теперь не надо вам,
Ничего теперь не жаль...
Включили магнитофон, кто-то пошел танцевать.
Из общей сумятицы мой слух выхватывал фразы, обрывки разговора:
- Не скажите-очень даже приятная пластика-в японском духе.
- Амеба не так уж примитивна, как вы думаете.
- Да, представьте себе - тридцать четыре минуты сидел в йоговской позе удава, и где?-в публичной библиотеке...
- А как же все вокруг?
- Никто ничего не заметил...
- Вообще люди делятся на борцов, болото и предателей.
- А не дернуть ли нам по рюмашке?
- Трудно выдумывать, когда точно не знаешь.
- Тюлькин придет к тебе в гости, а ты будешь чувствовать, что не он, а ты у него в гостях.
- А в общем, ребята, надо взалкать, взъяриться и выйти на стезю.
- Я думаю, ну зачем ей эта шубка? Старая уже.
- Шубка?
- Да нет, она сама - выдра, из ума уже выжила.
- Да, кстати, что делать со стариками, которые заедают жизнь молодых?
- Экстирпировать.
- Это вы серьезно?
Попив чаю с лакомыми кусками от огромного торта, в который было воткнуто множество коптящих красных восковых свечей, гости быстро собрались и ушли. Лео пошел провожать какую-то "актрисулю",- как он доложил в прихожей,
А ночью, усевшись на кровати и подтянув колени к подбородку, Лика говорила:
- Лео - щенок, мальчишка. И ты напрасно что-то такое думаешь...
Я ничего такого не думал, но ведь у женщин всегда так: если порвался где-нибудь там чулок, она непременно поднимет подол и смотрит - а не видно ли? - и тогда все начинают замечать, что у нее и в самом деле что-то неладно...
Я молчал, ожидая, что она еще скажет. Но она сказала совсем другое:
- Димушка, ты должен понять - нельзя же так: надо и о жизни думать... Ну что ты будешь иметь от этого бессмертия?..- Я, очевидно, посмотрел на нее слишком ошалело, потому что она тотчас же поправилась: -Да нет... я ничего не хочу сказать, но ведь... если ты чего-то хочешь сделать, достичь в жизни... Нужно, ты сам понимаешь,- нужно обеспечить тылы... Ну, защити ты эту несчастную диссертацию... Я не о себе даже думаю, но - и о себе... Ты любишь говорить об эгоизме...-Она замолчала, собираясь с мыслями, что ли, и я молчал, потом она опять заговорила: -Ты любишь рассуждать об эгоизме, но когда это относится к другим... Почему я одна должна обо всем заботиться своевременно заплатить за квартиру, за свет, за газ, подумать о твоем зимнем пальто? В чем ты нынче будешь ходить? Да это все проза. У меня ноги мерзнут, а тебе все равно,- мне нужны сапожки... Я устала думать...
- Ну потерпи немножко, милая,- сказал я незначащую и бессмысленную фразу. Потом уж совсем, по-видимому, некстати спросил:-Как там у тебя-как с Офелией?
Лика попросила передать сигарету-она вообще-то на. очень курила (садится голос), но ночью иногда это себе позволяла.
Она закурила.
- Мне поручили Гертруду,
- Непостижимо,
- Вот опять ты - со своей колокольни. Разве нас спрашивают! На то режиссер. Ему, говорят, виднее. Он видит в целом. Кому... что... как...
- Да,- сказал я и больше ничего не сказал.
Когда Лика уснула, я долго еще лежал во власти копошившихся во мне мелких дум. Конечно, Лика была права по-своему, но что я мог сделать,- я не мог думать, как она. Или как она хотела бы, чтобы я думал... Сон совсем разгулялся, Я встал и вышел на улицу.
В эту ночь с большим опозданием выпал мокрый снег.
Было бело-бело, чисто-чисто... И тихо. Поразительно тихо. И только слышно было, как идет снег. Он падал крупными медленными снежинками. Было пустынно-пустынно.
В окнах-темнота и глухота. Что-то там, за черным блеском? За занавесками, тюлями и гардинами? Беспомощные, как дети, там спали люди. Спали все. Спал весь город, укутанный первозданным снегом. В белом снежном дыму. Они были беспомощны, как мертвые, но они были живые и рождали в душе нежность, как спящие дети,
Мирно посапывая или похрапывая, там спали мужья, подложив свои крепкие руки под головы жен, спали жены, умостившись на плече мужа. Спали в своих кроватках с высокими сетками дети. Спали подростки, вскрикивающие от вдруг осознанного (в ночи наедине с самим собой) ужаса небытия, и старики, успокоившиеся и приучившие себя к мысли - чему быть, того не миновать. Спали беспомощные люди в громадных домах.
Проходя мимо их окон, я чувствовал себя волшебником, и как хотелось, совсем как-то по-детски хотелось, даровать им бессмертие. Явить чудо. Но я знал: если бы даже и мог, они не приняли бы от меня этого. По разным причинам. Но причиной причин была сама она: некоронованная власть смерти, на которую не только никто еще на посмел поднять руку, но даже никто не помыслил... И молились ей в храмах и лабораториях.
Была тихая ночь, окутанная дымом первого снега. Вся запеленатая в какие-то тончайшие шлейфы. Я шел по белой улице с черными окнами, с таинственной немотой черных комнат. На одном боку Земли спали люди. Небытие на несколько часов опустилось над ними...
И когда я вернулся домой, Лика тоже спала - раскрытая, разметавшая руки, беспомощная, как подросток. Она проснулась, поднялась на локтях, спросила чуть испуганно;
- Ты сердишься? - И добренькое, молитвенное плеснулось в ее широких ночных глазах.
Эта запись была своеобразной партитурой симфонии, которую можно было назвать "Ритмы печени морской свинки". Я попробовал затем "проиграть" их на биомагнитной ленте. Это была стройная синкопированная музыка типа блюза. Во всяком случае, в ней, были четкие ритмы и приятная мелодия. Совсем по-другому, стерто и невыразительно звучала запись больной печени,-это был сплошной размытый диссонанс. Я попытался сложить две партитуры, надеясь, что здоровая подавит больную. Так и произошло, и все же гармонии не было-что-то дребезжало, квакало, шипело. Собственно, я предвидел, что так оно и будет. Ведь с амебами было нечто подобное. Я сопоставил графические кривые больной и здоровой печени, наложил одну на другую и понял: надо из биополя здоровой печени вычесть биополе больной и ту оставшуюся частоту индуктировать на раковую печень - как компенсацию ущерба.
Мне нужны были математики, мне так нужны были математики!
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15
Поиск книг  2500 книг фантастики  4500 книг фэнтези  500 рассказов