А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

И нужно было продираться сквозь шевелящийся лес этих рук, ведь другой дороги не было, стены коридора тут состояли из настоящего камня!
Они шли, стиснув зубы, а руки хватали их за одежду, норовили вцепиться в запястья, ударить по лицу, вырвать у Бориса пакет с книгой. Пусть захваты были слабыми, но прикосновения — отвратительными…
Коридор вывел их в большой зал. Туман исчез. Стены, потолок и пол зала будто бы источали голубоватое свечение, но присмотревшись, Борис увидел, что это не так. Свет рождался где-то в центре и поглощался, всасывался зыбкой субстанцией, составлявшей потолок и стены, похожие на колышащиеся зеркала. Длинные, кривые, вытянутые отражения-тени, злобно передразнивающие облик Бориса и Оли, наступали со всех сторон, сверху и снизу против струящегося голубоватого света, против его убегающих в зеркальную неясность волн. От извивающихся теней исходило змеиное шипение. Оно перехватывалось тенями впереди, в ту же сторону клонились и ползли изменчивые отражения. Борис и Оля шли туда же. Они остановились перед высокой закрытой дверью, где шипящие привидения отступали. Борис распахнул дверь.
Чернильная тьма хлынула в зал и откатилась под волнами голубого свечения. Перед Борисом высилась черная глыба, средоточие тьмы и холода. Казалось, именно в ней собран весь мрак Вселенной, и отсюда, из этого неиссякаемого источника, черпают тьму и холод межзвездные пространства. Отсюда испаряются холод и тьма, отсюда уносятся вдогонку галактикам, и их хватит на то, на что и должно хватить — на Вечность.
Оля вошла за Борисом, они видели глыбу все отчетливее. Они обошли вокруг. Это был не просто огромный камень, а высеченный из гранитной скалы идол, Единорог с раскрытой пастью под прямым витым рогом. Ниже, на груди гранитного идола, был знак, вдавленный отпечаток ладони. И.каменный Единорог дышал! Дыхание его было дыханием Зла. «Уходите, уходите, уходите!» — беззвучно кричали летучие мыши, слуги истукана. «Прочь, прочь, вы пропадете, глупые люди!»
Борис рванулся, втиснул правую ладонь в отпечаток на полированном граните, и ледяной холод хлынул в его мозг, мышцы, кости. Единорог заревел. Из пасти ударил ослепительный белый луч, вскипятил тьму и разбился о несокрушимую стену. Там, где он рассыпался на искры, со скрежетом повернулась многотонная плита, открывая подобие склепа.
На возвышении, задрапированном полусгнившей тканью, замерло второе чудовище, исполинский одноглазый краб или паук из такого же черного гранита. Он преграждал путь к следующей двери. И как только Борис шагнул вперед…
Древний механизм пришел в действие, клеши краба-паука задвигались. Они рассекали воздух, били наотмашь, наугад. Паук рос, передвигался с грохотом, приближался. Он был уже вдвое, втрое больше… Лишь справа от одноглазого монстра оставалось немного свободного пространства, но и там сновала, как челнок, неутомимая клешня. Борис прижался к стене, опустился на одно колено. Выбрать момент, решиться на бросок…
— Теперь я, — сказала Оля.
Кобра не атакует так быстро, как мелькнула ее рука. Молнии, слетевшие с ее пальцев, словно атомным огнем выжгли замутненное око чудовища. Паук не был еще побежден, но что-то разладилось внутри искусственного монстра, лапы его заметались в конвульсивной агонии. Клешня, едва не раздробившая кость руки Бориса, едва не разорвавшая мышцы и кровеносные сосуды, нелепо подпрыгнула и застыла.
Все. Паук был недвижим, и громадный Единорог медленно оседал с гаснущим лучом, приобретшим пурпурный оттенок. Под сводами прокатывалось эхо рокота осыпающихся где-то камней.
— Это последняя дверь, — сказала Оля.
Борис не спросил, почему она в этом уверена. Он и сам откуда-то это знал.
10.
Тусклое красное солнце, косматое от протуберанцев, нависло над близким горизонтом. Оно заливало равнину багровым светом, поджигающим вдали белые арки и башни мертвого города — может быть, того же самого, а может быть, и другого.
Невдалеке, в десяти метрах или меньше, у подножия черного остова сгоревшего одинокого здания ничком лежал человек. Его шея была неестественно вывернута, лицо в крови обращено прямо к Борису и Оле. Не узнать Верстовского было невозможно, так же как и нельзя было надеяться на то, что он жив.
Над ним стоял Хогорт. Борис и Оля смотрели на него, но это не означало, что они могли его разглядеть даже с небольшого расстояния. Очертания громадной серой туши были неясными, они все время менялись. И горели в этом клубящемся мороке страшные гипнотизирующие глаза…
Как он огромен , подумал Борис, как же он протискивался во все эти коридоры и узкие дверные проемы… И сразу он подивился нелепости этой мысли. Это был Хогорт, и он мог многое… А насколько многое — ответ на этот вопрос мог дорого стоить!
Но они ошиблись по поводу Верстовского. Старик был жив, они не опоздали… Еще жив. Он застонал, повернулся, сделал попытку привстать, умоляюще вытянул руку к Борису и Оле.
Хогорт взревел, вздыбился во весь свой исполинский рост. Сейчас он был похож на пещерного медведя, почуявшего добычу. С обнаженных клыков текла смешанная с кровью слюна. Взгляд чудовища встретился со взглядом Оли.
«Он найдет тебя…»
— Я сама тебя нашла, — процедила Оля с холодным презрением. — Ну давай, иди… Чего ты ждешь?!
Чудовище потянулось к ней, и в тот же миг с пальцев правой руки девушки стремительно разлетелись фиолетовые радиальные кольца пульсирующего сияния. Прозрачный светящийся купол, по которому беспрерывным потоком сыпались, скользили сверху вниз золотистые искры, накрыл Олю и Бориса. Хогорт отшатнулся, заревел от неожиданной боли. Добыча ускользнула, она была недоступна… Но другая добыча здесь!
Вновь громадная туша ссутулилась над Верстовским.
— Борис, это выше моих сил, — простонала Оля. — Я пока могу держать его, не пустить к нам… Но он убьет старика!
Серая лапа с растопыренными когтями уже была занесена для последнего удара. Борису казалось, что он физически ощущает излучение злобного торжества, исходящее от чудовища. У него не было и одной секунды, чтобы принять решение… И то, что он сделал, результатом осознанного решения не было. Он видел только беспомощного, окровавленного старика, сжавшегося в предсмертном ужасе возле обогревших руин.
Борис шагнул вперед, сквозь прозрачно-фиолетовую стену купола, за пределы своего островка безопасности.
— Эй, ты, пугало! — заорал он. — Смотри-ка сюда!
Он выхватил из пакета книгу, сорвал газетную обертку, и Хогорт повернулся к нему.
— Нет! — закричала Оля.
Размахнувшись, Борис швырнул книгу в Хогорта. Он ни на что не рассчитывал… У него просто не было другого оружия.
Время замедлило свой бег. Долго, очень долго смотрел Борис, как летит, кувыркаясь, книга, как сверкают красные отблески чужого заката на золотых замках, лопающихся со звоном перетянутых струн. Тяжелая книга раскрылась и ударила Хогорта в грудь.
Рев чудовища потряс темно-синие небеса. Оранжевое пламя в одно мгновение охватило Хогорта, и три рубиновых луча взметнулись над умирающим солнцем иного мира. Три звезды загорелись в небе, сияя подобно небывалым алмазам изумительной красоты. И там, в центре алмазного треугольника, медленно вращалась галактическая спираль, преддверие скрытых измерений.
Огненный шар, в который превратился Хогорт, поднимался ввысь. Багровое солнце быстро темнело, его гаснущий свет окрашивал безрадостную долину во все более мрачные и тревожные тона. Пропал фиолетовый купол; Оля и Борис бежали к Верстовскому. Но прежде чем они успели, все померкло и для них, и для этого мира.
11.
Борис открыл глаза. Он сидел на стуле в знакомой комнате, у окна, за которым светило солнце, не багровое, а привычно-желтое, полуденное… Но что это за комната? Борис сделал мучительное усилие, чтобы вспомнить. Ну конечно, комната Верстовского. Но это не могла быть его комната, потому что прежде все в ней было разгромлено! А теперь — все как раньше, даже графин с настойкой стоит на столе. Графин, который был разбит вдребезги, стоит на столе! Борис на секунду зажмурился. Ничто не изменилось.
Кто-то прикоснулся к его плечу. Борис вздрогнул и обернулся. Это была Оля.
— Я ничего не понимаю, — пробормотал Борис. — Эта комната… Где Верстовский?
— Там, — она показала в сторону кровати.
Борис встал и подошел ближе. Старик лежал на кровати поверх покрывала, в невредимой одежде, с закрытыми глазами. Ни крови, ни ран… Ничего. Старик ровно и спокойно дышал.
— Он спит, — сказала Оля. — Думаю, с ним все в порядке.
— Черт, — Борис нервно провел рукой по волосам. — Так не бывает. Опять какие-нибудь фокусы времени?
Сказав это, он машинально взглянул на часы, потом посмотрел на Олю.
— Когда мы сюда приехали?
— Около полудня, наверное. Или немного раньше.
— Сейчас без десяти двенадцать. Я бы мог подумать, что мои часы испортились, но солнце, оно не испортилось! Похоже, в это время мы только входили сюда! Но может быть, прошли целые сутки… А то и не одни?
— Вряд ли, — ответила Оля.
— Бред какой-то, — вздохнул Борис. — Ладно, пошли отсюда, пока он не проснулся. Мне бы не хотелось объясняться с ним насчет…
— Не придется. Он не может помнить того, чего с ним не случилось.
— С ним? — Борис бросил взгляд на безмятежное лицо спящего старика. — С ним, отлично… Но с нами?
— С нами — да. Но все равно, идем… Что мы ему скажем, как у него в гостях оказались?
Они спустились по лестнице, прошли мимо двери в подвал — самой обыкновенной двери в самый обыкновенный подвал — и вышли на улицу, прикрыв за собой неповрежденную входную дверь.
Но вмятина на дверце машины Бориса от удара о дерево никуда не исчезла… Она была хорошо видна, потому что лучи солнца падали уже под другим углом. Борис вновь посмотрел на часы. Они показывали половину четвертого.
— Поздравляю вас, — прозвучал за их спинами мягкий, ироничный, сожалеющий голос.
Оля и Борис обернулись вместе.
— Поздравляю, — повторил Монк.
— Вы! — воскликнул Борис. — Что вы здесь делаете?
— Я наблюдал за вами. Я не мог вмешаться, но наблюдать я мог. Вы сделали именно то, чего добивался Кремин. Вы думаете, с Хогортом и книгой все кончено? Книга не уничтожена. Хогорт ушел с ней, и он вернется, сильнее, чем прежде. Вы спасли жизнь одного человека, но поставили под угрозу судьбу целого мира. Нашего мира. Все начнется сначала. Стоил ли ваш Верстовский такой цены?
— Не знаю, — ответил Борис устало. — Я не философ. Это вы с Креминым сами разбирайтесь.
— Едва ли я когда-нибудь увижу Кремина… И вы тоже.
— С вашего позволения, — сказал Борис, — мы поедем домой.
Монк помолчал, чуть отстранился. Борис и Оля сели в машину, Борис включил двигатель. Когда он разворачивал машину, Оля смотрела на одинокую фигуру в черном, и странная, глубокая печаль не отпускала ее.
Дома у Бориса они долго не разговаривали, если не считать обрывочных реплик. Оля начинала возиться на кухне, потом бросала, садилась, листала какие-то книги. Борис подходил к пианино, брал несколько случайных аккордов…
— Нет, — сказал он наконец, в очередной раз пробежавшись по клавишам. — Всего этого не могло быть.
— Но у нас есть неопровержимое доказательство, — проговорила Оля.
— Какое?
Она принесла из кабинета ларец с драгоценностями, подаренный Александром Ланге, поставила его перед Борисом и откинула крышку.
— О, да, — выдохнул Борис, щурясь от блеска сияющих камней, — это, действительно, доказательство.
— Но что нам с этим делать?
— Боюсь, что ничего.
— Ничего?
— Ну, да. Не толкаться же у ювелирного магазина. И мы не сможем открыть под них счет в банке или что-то наподобие, потому что нас сразу спросят, откуда это у нас? Это даже не просто камни и золото, это и огромная художественная ценность. А мы и посоветоваться с юристом или другим знающим человеком не сможем — нам зададут тот же вопрос.
— Выходит, нам от этого нет никакой пользы? Мы — нищие миллионеры?
— Да, мы — нищие миллионеры. Но польза есть.
— Какая же?
— Сейчас все случившееся еще слишком ярко, слишком свежо. Но пройдет время, и мы неизбежно начнем спрашивать себя — а в своем ли мы уме, не стали ли жертвами галлюцинаций, не обманывают ли нас фантомы ложной памяти? Не затаилось ли в нас безумие, готовое нанести новый удар? И вот тогда… Тогда мы достанем этот ларец, подержим в руках эти драгоценности, твердые, реальные. Настанет день, когда этот ларец будет единственным средством для нас.
— Единственным средством, — тихо повторила Оля.
— Чтобы сохранить рассудок, — сказал Борис.

Эпилог
Улыбка сфинкса
Негромко, задумчиво Борис наигрывал джазовые вариации на темы «Битлз», перемежая их свободными импровизациями, потом перешел на темы Элтона Джона. Он был один, он играл для себя, и стеклянные суховатые звуки, почти лишенные педальных эффектов, рассыпались в пространстве комнаты, наполненном ожиданием.
Борис услышал, как в замке поворачивается ключ, и поспешил навстречу Оле.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42
Поиск книг  2500 книг фантастики  4500 книг фэнтези  500 рассказов