А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Нам с вами — хватит, ответила Лидия, и от четырех слов, произнесенных просто и без малейшего вызова, сжалось сердце у Рикардо Рейса: звучит, конечно, банально, однако он почувствовал именно это — что сердце сжалось — может быть, она и сама не вполне отчетливо сознавала, что произнесла, а просто хотела пожаловаться — а на что? — а может быть, и вовсе не было в этих словах ничего, кроме констатации очевидного факта, вроде того, как говорят: Ой, дождь пошел, но тем не менее прозвучала в этих внезапно сорвавшихся с языка словах горчайшая ирония, и в настоящем романе это означало бы: Я, сеньор доктор, здесь в прислугах, подай-при-ми-пошла-вон, еле-еле читать-писать умею, и потому вовсе необязательно, чтобы у меня была своя жизнь, а и была бы, то какой бы надо ей быть, чтобы вас ею заинтересовать — мы могли бы и дальше писать в этом духе, до бесконечности нанизывать слово к слову, но эти четыре «нам с вами — хватит» заменили все прочие, а если бы слова разили, как шпаги, пал бы Рикардо Рейс, обагренный кровью. Лидия собирается уйти — верный знак, что слова были неслучайны: есть такие фразы, что произносятся будто мимоходом, словно между прочим, и один Бог знает, какие жернова их мололи, какие фильтры отцеживали, прежде чем сказались они, но уж когда скажутся, то прозвучат непреложней соломоновых решений, и лучше всего после этого уже ничего не говорить, а еще лучше будет одному из собеседников удалиться — тому, кто произнес их, либо тому, кто выслушал, но, как правило, этого не происходит: люди все говорят да говорят, топя в потоке слов смысл, выявившийся минуту назад так определенно и весомо: Что же тебе рассказывал брат и кто он такой? — осведомился Рикардо Рейс. И Лидия уже не уходит, а покорно возвращается и, обессмысливая свой молниеносный выпад, принимается объяснять: Он во флоте служит. В торговом? В военно-морском, матрос с «Афонсо де Албукерке». Он старше тебя или младше? Ему двадцать три года, зовут Даниэл. А я ведь даже не знаю, как твоя фамилия. Мартинсы мы. Это по отцу? Нет, это матери фамилия, кто отец, не знаю, никогда его не видала. А брат как же? Это сводный брат, единоутробный, его отец умер. Вот оно что. Так вот, Даниэл против того, что делается, и он мне рассказывал. Ты что — так мне доверяешь? Ах, сеньор доктор, если бы я вам не доверяла, то. Одно из двух: либо наш Рикардо Рейс — никуда не годный фехтовальщик, беспечный в защите, либо эта Лидия Мартине — истая дева-воительница, до зубов вооруженная амазонка, тягаться с которой бесполезно, хотя можно рассмотреть и третий вариант: оба отринули всякую предусмотрительность, не пользуются взаимными промахами, чтобы нанести разящий удар, и уж тем более — не предаются тонкостям изощренного анализа, а разговаривают бесхитростно: он — сидя, по праву выздоравливающего и постояльца, она — стоя, как лицо подчиненное, и, быть может, оба несколько даже удивлены тем вдруг открывшимся обстоятельством, что им есть что сказать друг другу, и сколь пространны эти диалоги по сравнению с быстрым и кратким обменом репликами, который происходит по ночам и почти ничем не отличается от первобытных и простейших звуков, исторгаемых самой плотью. Теперь Рикардо Рейс осведомлен, что учреждение, куда ему надлежит явиться в понедельник, пользуется нехорошей славой и еще более нехорошие дела творит, и только пожалеть можно того, кто попадает туда: это — пытки, это — муки, это — круглосуточные допросы, хотя Даниэл судит не на основании собственного опыта, а пока всего лишь по рассказам, как и почти все мы, но если не врут поговорки, несется время времени вослед, на все моря моряков не хватит, никто не знает, для чего его Бог хранит, и грядущим нашим распоряжается Бог, причем даже краешком не приоткрывает нам своих намерений, не давая принять меры предосторожности, и это наводит на подозрения — может быть, Господь плохо распоряжается вверенным ему капиталом, ибо даже и собственной судьбы не в силах был предусмотреть: Стало быть, на флоте не любят правительство? — подвел итог Рикардо Рейс, а Лидия лишь пожала плечами, она-то ведь лишь передавала крамольные речи моряка Даниэл а, брат, хоть и младше ее, а мужчина, а мужчинам в большей степени свойственна дерзкая независимость суждений, женщины же, если что узнали, то, значит, им это рассказали, предупредив — смотри, только язык не распускай, а Лидия распустила, но, будем надеяться, обойдется.
Рикардо Рейс спустился в ресторан, не дождавшись боя часов, и не потому, что нежданно разыгрался аппетит, а просто вдруг пробудилось любопытство — захотелось узнать, появились ли новые испанские беженцы, приехали ли Марсенда с отцом: он подумал о Марсенде и даже тихо произнес ее имя, а потом внимательно стал всматриваться в себя, словно ученик химика, который смешал кислоту с основанием в пробирке и встряхивает ее, но ничего особенного не увидел, как всегда бывает, если на помощь не приходит воображение: получившаяся соль — результат ожидаемый, сколько тысячелетий мы только тем и занимаемся, что смешиваем чувства, кислоты и основания, мужчин и женщин. Он вспоминает свое отроческое волнение в ту минуту, когда взглянул на нее впервые, и сейчас объясняет его тем, что проникся состраданием к ее недугу, к этой плетью висящей руке, к бледному печальному лицу, а потом был этот долгий разговор перед зеркалом, исполнявшим роль древа познания. И неудивительно, что когда спускается он по лестнице на первый этаж, ноги его дрожат, но это потому лишь, что он не вполне еще оправился от обычных последствий гриппа, и мы распишемся в полном невежестве и незнакомстве с вопросом, если решим, что виновны в подгибающихся коленях мысли, особенно те, что были сплетены здесь в такую витиеватую гирлянду: спускаться по лестнице и одновременно думать — очень трудно, в чем каждый может убедиться самолично, осторожно на четвертой ступеньке.
Сальвадор, пребывая на боевом посту, за стойкой, говорил по телефону и что-то записывал карандашиком: Слушаю, сеньор, будет сделано, и при появлении Рикардо Рейса механически растянул губы в холодной улыбке, которой хотел всего лишь придать оттенок некой рассеянности, и в застывшем взгляде был тот же холод, что и в глазах Пименты, позабывшего, видно, о щедрых чаевых, получаемых по большей части ни за что: С выздоровлением вас, сеньор доктор, однако глаза говорили совсем другое: Вот нутром чую, чего-то тут в твоей жизни нечисто, и ничего другого не выразят эти глаза, покуда Рикардо Рейс не сходит в полицию и не вернется оттуда, если, конечно, вернется. Подозрительность витает и в атмосфере гостиной, против обыкновения, гудящей, словно отель на Гран-Виа, испанским говором, который лишь изредка, в паузах, перемежается португальской речью — да, робко звучит язык маленькой нашей страны даже у себя дома, робки и носители его, время от времени срывающиеся на фальцет в рассуждении продемонстрировать истинное или предполагаемое владение всеми этими Usted, Entonces, Muchas gracias, Pero , ибо никто не вправе счесть себя истинным португальцем, если не говорит на чужом языке лучше, чем на родном. Марсенды нет, зато есть доктор Сампайо, ведущий беседу с двумя испанцами, которые объясняют ему политическую ситуацию в своей стране параллельно с тем, каких трудов им стоило покинуть отечество целыми, Gracias a Dios , и невредимыми. Рикардо Рейс, спросив разрешения, присел на другом конце длинного дивана, подальше от нотариуса, поскольку вовсе не собирался встревать в лузо-кастильский диалог: ему всего лишь хотелось бы знать, приехала ли Марсенда или осталась в Коимбре. Доктор Сампайо, ничем не показав, что заметил его появление, продолжал со значительным видом кивать в ответ на речи дона Алонсо, удваивая внимание, когда упущенные подробности восполнял с лихвой дон Лоренсе, и не отвел глаз от собеседников даже в тот миг, когда с Рикардо Рейсом, не вполне еще оправившимся от своего гриппа, сделался приступ жестокого кашля, после которого он еще долго переводил дух и вытирал заслезившиеся глаза. Потом развернул Рикардо Рейс газету, принял к сведению сообщение о том, что в японской армии набирает силу движение офицеров, требующих объявить России войну, он с утра уже знал об этой новости, но оценил ее только сейчас, с напряженным вниманием вчитываясь в газетные строчки, взвешивая и размышляя, а на самом депо — тяня время: спустится Марсенда или нет, приехала она или нет, ну, доктор Сампайо, будешь ты со мной разговаривать или нет, мне-то наплевать на твои разговоры, просто интересно, появится ли у тебя такой же застывший взгляд, как у Пименты, ну, а в том, что Сальвадор тебе уже сообщил о повестке, я не сомневаюсь.
Восемь пробило на часах, ударил бесполезный гонг, кое-кто из постояльцев поднялся и вышел, разговор стал увядать, испанцы, сидевшие нога на ногу, встрепенулись было, выказывая некоторое нетерпение, но были задержаны доктором Сампайо, который заверил их, что в Португалии в мире и спокойствии они смогут жить, сколько захотят, Португалия — это оазис, здесь чернь не делает политику, и именно поэтому здесь, у нас, что на улицах, что в головах, царят гармония и порядок. Но испанцы, уже неоднократно слышавшие подобные «в добрый час» и «добро пожаловать» из других уст, придерживались, очевидно, того мнения, что соловья баснями не кормят, а брюхо, как злодей, старого добра не помнит, а потому наскоро простились, сослались на то, что надо зайти за семьей в номер, и удалились. Вот тогда доктор Сампайо обратил наконец внимание на Рикардо Рейса и воскликнул: А! и вы здесь, я и не заметил, как вы вошли, но Рикардо Рейс знает, что заметил, просто глядел на него в точности, как Пимента или Сальвадор, так же подозрительно и недоверчиво, никакой, в сущности, разницы между управляющим, коридорным и нотариусом. А я просто не хотел прерывать вашу беседу, как доехали, как здоровье вашей дочери? Все по-прежнему, не хуже, но и без улучшений, о, это наш с Марсендой крест. Ваше упорство когда-нибудь будет вознаграждено, эффект лечения проявляется не сразу, после чего наступила в паузе, причем если в молчании доктора Сампайо сквозила определенная досада, то в безмолвии доктора Рейса таилась некоторая ирония, но все же именно он проявил добрую волю, подкинув в гаснущий костер беседы новую ветку: Знаете, я прочел книгу, которую вы мне рекомендовали. Какую книгу? «Заговор», разве вы не помните? Ах, эту, да-да-да, но вам, вероятно, она не пришлась по вкусу? Напротив, я в восхищении — как убедительно преподнесена национальная доктрина, превосходный, сочный язык, напряженный конфликт, ювелирная тонкость психологического анализа, а эта благородная женская душа, поверьте, после чтения меня будто живой водой спрыснули, я уверен, что для многих португальцев — это как второе крещение, как новый Иордан, — и тут Рикардо Рейс остановил поток славословий, придав лицу просветленное выражение, окончательно сбившее с толку доктора Сампайо, который не знал, как увязать эти похвалы с вызовом в известное ведомство, о чем доверительно успел шепнуть ему Сальвадор. А что я говорил, сказал он, поддавшись было первоначальному чувству симпатии, но, поскольку подозрение оказалось сильней, тут же отыграл назад, решил быть сдержанным, мосты не наводить, по крайней мере, до тех пор, пока дело не прояснится: Пойду узнаю, готова ли дочь, — и поспешно покинул гостиную. Рикардо Рейс с улыбкой взялся за газету, решив, что войдет в ресторан последним. Вскоре он услышал голоса — Марсенды: Мы будем ужинать с доктором Рейсом? и нотариуса: Нет, об этом речи не было, а продолжение разговора, если разговор имел продолжение, происходило за стеклянными дверьми и было, надо думать, примерно таким: Тем более, сама видишь, его здесь нет, а, кроме того, я кое-что о нем узнал, так что будет не очень удобно показываться с ним на людях. Что же такое ты узнал? Вообрази, его вызывают в полицию защиты государства, и, откровенно говоря, меня это не удивляет, он всегда казался мне человеком с двойным дном. В полицию? Это не полиция, а служба безопасности. Но он же врач, приехал из Бразилии. Кто может знать наверное, врач он или не врач, приехал или бежал. Ну, папа. Ты еще ребенок, Марсенда, ты жизни не знаешь, пойдем-ка вон за тот стол, эта пара — испанцы, производят приятное впечатление. Мне не хочется сидеть с посторонними. Ты же видишь, все столики заняты, нам придется либо присесть туда, где есть свободные места, либо ждать, а первый вариант предпочтительней, ибо мне интересно, что делается в Испании. Хорошо, папа. Рикардо Рейс, переменив первоначальное намерение, поднялся к себе, попросив, чтобы ужин подали в номер: Я еще не совсем оправился после болезни, сказал он, и Сальвадор, не очень-то в это поверив, кивнул в ответ. В ту же ночь сочинил он такие стихи: Словно камни — на край цветника, нас судьба расставляет, потом видно будет, можно ли из такой малости создать оду, если мы по-прежнему будем называть этим именем поэтическую композицию, которую никто не сможет спеть — да и на какой мотив?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69
Поиск книг  2500 книг фантастики  4500 книг фэнтези  500 рассказов