А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Марсенды не существует, она живет в Коимбре на неведомой улочке, один за другим тратит отмеренные миги бытия, не находя исцеления. Если хватило отваги, она, быть может, спрятала письма Рикардо Рейса где-нибудь на чердаке или в чулане, или за обивкой дивана, или в потайном ящике, служившем для тех же целей еще покойной матушке, или — небезвозмездно — в сундучке доверенной служанки, благо неграмотная, и, быть может, изредка перечитывает их, как перебирают в памяти подробности сна, который не хотят позабыть, перебирают, не понимая, что ничего общего нет между сном и воспоминанием о нем. Лидия придет завтра — она всегда приходит, когда у нее отгул, но Лидия — это горничная Анны Карениной, она предназначена для уборки квартиры и для заполнения кое-каких пустот, и эта малость по иронии судьбы заполняет все, что может быть заполнено в этом вакууме, а для прочего, если верить тому, что думает Рикардо Рейс о самом себе, и всей Вселенной не хватит. С первого июня он остается без работы, снова придется обходить поликлиники в поисках постоянного места или временно открывшейся вакансии — и всего лишь для того, чтобы не так томительно тянулись дни, отнюдь не для денег, деньги еще есть, еще целая нетронутая пачка британских фунтов, не считая тех, которые он не успел снять со счета в бразильском банке. Того и другого вполне хватит, чтобы открыть собственную клинику и, радикально изменив круг пациентов, заниматься не случайно доставшимися на долю болезнями сердца и легких, но — вселенской, общей терапией, в которой нуждается все сообщество. И можно даже будет взять в штат Лидию — пусть записывает пациентов, она — девушка неглупая, аккуратная, нестеснительная, очень скоро овладеет нехитрым ремеслом, постарается — так и писать будет без ошибок, и кончится эта ее жизнь гостиничной горничной. Впрочем, все это — даже не мечты, а так, плоды праздного умствования, предпринятого от нечего делать, для препровождения времени, ибо Рикардо Рейс службу искать не собирается, и лучше всего ему вернуться в Бразилию, купить билет на первый же рейс «Хайленд Бри-гэйд», кстати, можно будет незаметно вернуть «Бога лабиринта» законному владельцу, и библиотекарь О'Брайен никогда и не узнает, откуда вдруг взялась пропавшая книжка.
Появившаяся Лидия поздоровалась сдержанно и несколько церемонно, ни о чем не спросила, так что пришлось начать самому: Съездил в Фатиму, и она снизошла до вопроса: Да? Ну и как, понравилось? — и совершенно неизвестно, что на это ответить, ведь Рикардо Рейс — не паломник, испытавший религиозный восторг и теперь пытающийся изъяснить, что это было такое, однако и не простой зевака, из любопытства посетивший святое место, и потому он предпочитает обобщить и резюмировать: Очень людно, очень пыльно, ночевать пришлось под открытым небом, как ты и предупреждала, и хорошо еще, что ночь выдалась теплая. Все это — не для вас. Съездил разок, чтоб представление иметь. Но Лидия — уже на кухне, пустила горячую воду, собираясь посуду мыть, весьма кратко дала понять, что сегодня он может не рассчитывать на ее благосклонность — словечко совершенно явно не входившее в ее повседневный лексикон, сомнительно даже, чтобы она использовала его в наивысших взлетах красноречия. Рикардо Рейс не отважился уточнить, что послужило причиной отлучения от ложа — известные ли явления физиологического характера, уязвленное ли самолюбие, или могущественный союз слез и крови, слияние двух непреодолимых рек, впадающих в штормовое море. Он присел на табурет, наблюдая за хозяйственными хлопотами, что было ему несвойственно, но сегодня должно было свидетельствовать о доброй воле, заменить собой белый флаг, поднятый над крепостной стеной для смягчения чувств осадившего цитадель военачальника: Доктора Сампайо с дочкой я так и не встретил, да и неудивительно, кого там найдешь в такой толпе?! — эта фраза, выпущенная, можно сказать, наугад, некоторое время парила в воздухе, ожидая, когда на нее обратят внимание, она могла быть правдой, могла — ложью, что лишний раз говорит о недостаточности слов или наоборот — о том, что говорящий обречен на систематическую двойственность: одно слово лжет, и тем же самым словом изрекается истина, ибо мы — не то, что говорим, а вера, на которую берут наши слова, но что там берет или дает Лидия, нам неведомо, ибо она ограничилась лишь: И чуда не было? — и, услышав в ответ: При мне — нет, да и в газетах ничего не писали, добавляет: Бедненькая барышня Марсенда, она-то понадеялась на чудо, не приведи Бог такое разочарование испытать. Она не очень-то надеялась. А вы почем знаете? — и метнула в Рикардо Рейса быстрый птичий взгляд. Напрасно думаешь, что поймала меня, подумал он и сказал: Еще в ту пору, когда я жил в отеле, они с отцом подумывали, не съездить ли в Фатиму. А-а, и поскольку люди сильней всего утомляются и стареют в таких словесных поединках, самое лучшее — сменить тему, и не благодаря ли газетам сохраняются в памяти новости, могущие послужить пищей для разговоров, которые ведут старики на скамейке, а теперь — и Рикардо Рейс с Лидией в отсутствии тишины, хотя она, конечно, была бы лучше таких вот слов: Ну, и как твой брат? — но это для затравки: Да ничего, а чего вы спрашиваете? Так просто, я вспомнил про него, прочитав тут в газете речь одного инженера, Нобре Гедеса, вот она у меня где-то тут. Первый раз слышу про этого сеньора. Судя по тому, как он говорит о моряках, сеньором его называть не надо никому, и прежде всего — твоему брату. Что же он сказал? Погоди, найду газету. Рикардо Рейс вышел, пошел, вошел в кабинет, вернулся с «Секуло», где чуть не на всю полосу напечатана была речь. Вот лекция, которую прочитал этот самый Нобре Гедес по национальному радио, речь против коммунизма, и вот тут он упоминает моряков. Как, Даниэла? Да нет, про брата твоего ни слова, а вот, к примеру, где же это, ага, нашел — выходит и тайно распространяется мерзопакостная газетенка «Красный моряк». Мерзо — что? Мерзопакостная, то есть отвратительная, скверная, гадкая, вызывающая тошноту. То есть от нее блевать тянет? Именно так. А я видела «Красный моряк» — и ничего, не затошнило. Это брат тебе ее показывал? Ну да, брат. Значит, твой Даниэл — коммунист. Этого я не знаю, но он — за них. А в чем разница? Да я же гляжу на него: он — такой же, как все люди. Ты считаешь, что, будь он коммунистом, выглядел бы иначе? Не знаю и объяснить не умею. Вот-вот инженер Гедес тоже утверждает, что наши моряки — не красные, не белые, не синие, но португальские. Можно подумать, будто «португальский» — это цвет такой. Как ты ловко управляешься с посудой, кажется, что ты никогда не разобьешь ни единой тарелки. Так и есть, у меня твердая рука, тарелка не выскользнет. Ты — незаурядный человек. Этот незаурядный человек служит горничной в отеле, а еще что-нибудь говорил этот Гедес насчет моряков? Насчет моряков — нет. Теперь я припоминаю: Даниэл мне рассказывал о человеке, который прежде служил на флоте, его тоже зовут Гедес, только не Нобре, а Мануэл, Мануэл Гедес, он сейчас под судом, а с ним еще сорок человек. Гедес — фамилия распространенная. Ну да. Посуда перемыта, поставлена на сушилку, Лидия занялась другими делами — надо переменить белье, застелить постель, настежь открыть окна, чтобы проветрились комнаты, потом вымыть ванну, повесить свежие полотенца, и вот она возвращается на кухню с намерением насухо вытереть тарелки, и тут-то Рикардо Рейс подходит к ней сзади, обнимает за талию, она предпринимает было попытку высвободиться, но он приникает губами к ее шее, и тарелка, выскользнув у нее из рук, падает на пол и разлетается на мелкие кусочки. Все-таки разбила, Когда-нибудь же это должно было случиться, своей судьбы никто не избегнет, и он со смехом повернул ее к себе, поцеловал в губы, уже не испытывая сопротивления — не считать же таковым слова: Но ведь сегодня нельзя, и мы таким образом узнаем, что причина кроется все же в физиологии, а Рикардо Рейс ответил: Нельзя так нельзя, подождем, когда будет можно, а потом надо будет собрать рассыпанные по полу черепки и осколки.
Спустя несколько дней пришел черед Фернандо Пессоа навестить Рикардо Рейса. Он появился незадолго до полуночи, когда все соседи уже спали, на цыпочках поднялся по лестнице, по своему обыкновению прибегая к подобным предосторожностям, ибо никогда не был уверен в том, что именно сегодня останется невидим: одни люди смотрели сквозь него и по отсутствию всякого выражения на их лицах можно было заключить, что они ничего не видят, а другие, хоть и редко, его видели, и смотрели на него пристально и настойчиво, и явно замечали в нем что-то необычное, но только не могли понять, что же их смущает, а если бы им сказали, что этот человек в черном мертв, они скорей всего бы не поверили, поскольку мы привыкли к неосязаемым белым саванам, к эктоплазме , и по всему по этому мертвец, если не примет должных мер предосторожности, может оказаться в числе самого вещественного и реального из всего, что есть на этом свете, вот потому-то Фернандо Пессоа поднимался по лестнице медленно и в дверь постучал условным стуком, и нас не должна удивлять такая осмотрительность, ибо трудно даже представить себе, какой начнется скандал, если он споткнется, загремит, и, разбуженная шумом, вылетит на площадку соседка с криком: Караул! Воры! — каково это будет слышать бедному Фернандо Пессоа: это он-то — вор, он, человек, у которого нет ничего, даже жизни?! Рикардо Рейс сидел у себя в кабинете, пытаясь сочинять что-то вроде: Мы не видим Парок, прядущих пряжу, и про них забываем, словно нет их и не было , и, услышав в полной тишине деликатный стук, сразу понял, кто это, пошел открывать: Глазам своим не верю! Куда вы провалились? — слова, без сомнения, нашептывает нам сам дьявол, эти вот, произнесенные Рикардо Рейсом, были бы вполне уместны в разговоре живого с живым, и в этом случае показались бы мрачным юмором, проявлением скверного вкуса, ибо и он, и мы с вами прекрасно знаем, куда провалился Фернандо Пессоа и откуда он сейчас появился — с кладбища Празерес, из аляповатого склепа, где пребывает не в одиночестве, а в соседстве со свирепой бабушкой Дионизией, требующей подробнейшего отчета по поводу каждого ухода и прихода, и: Да здесь я, здесь, сухо отвечает ей внук теми же, ничего не значащими словами, что и Рикардо Рейсу, только более сердечно. Фернандо Пессоа устало поместился на диване, обхватил пальцами лоб, словно утишая боль или сгоняя туман с чела — согласимся, что челу положено быть отуманенным — потом пальцы проскользили вниз, задержались в нерешительности на веках, помедлили на складках, тянущихся от носа у углам рта, пощипали усы, погладили узкий подбородок — и, казалось, всеми этими движениями он стремится восстановить черты своего лица, расставить их на те места, где пребывали они с рождения, вспомнить рисунок, но художник вместо карандаша взял резинку, прошелся ею и кое-что стер, и лицо с одной стороны потеряло четкость очертаний, да и немудрено — шесть месяцев минуло со дня смерти Фернандо Пессоа. Вас что-то совсем не видно, светски посетовал Рикардо Рейс. Я вас предупреждал еще в самую первую нашу встречу, что с течением времени буду забываться, даже сейчас, на Кальярис, мне пришлось напрячь память, чтобы вспомнить дорогу к вашему дому. Ну, это просто — надо было подумать об Адамасторе. В этом случае я впал бы в еще большую растерянность: мне представилось бы, что я — в Дурбане и что мне — восемь лет, и тогда бы я заблудился вконец — в пространстве и в часе, во времени и в месте. Приходите почаще, вот прекрасный способ освежить память. Сегодня мне помог запах лука. Лука? Да, вот именно, запах лука, мне кажется, ваш друг Виктор продолжает за вами следить. Что за чепуха. Сами увидите. Должно быть, полиции делать нечего, если теряет время на слежку за тем, кто ни в чем не виноват и виноватым быть не собирается. Трудно проникнуть в душу полицейского агента: быть может, вы произвели на него отрадное впечатление, и он хотел бы с вами подружиться, но понимает, что вы с ним живете в разных мирах, вы — в мире избранных, он — в мире отщепенцев, и потому тратит время, ходит, уподобясь влюбленному, под вашими окнами, смотрит, горит ли свет. Забавляйтесь, Фернандо, забавляйтесь на здоровье. Вы и представить себе не можете, какую печаль надо испытывать, чтобы забавляться подобным образом. Меня бесит эта ничем не оправданная слежка. Отчего же «ничем не оправданная» — неужели можно счесть нормальным, что вас регулярно навещает человек с того света? Вас они не могут видеть. Как когда, дражайший Рейс, как когда, случается, что у мертвеца не хватает терпения сделаться невидимым или не хватает для этого сил, не говоря уж о том, что есть такие живые, что способны видеть даже то, чего не видно. К Виктору, я полагаю, это не относится. Может быть, но, согласитесь, что рядом с полицейским сам тысячеглазый Аргус выглядел бы подслеповатым.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69
Поиск книг  2500 книг фантастики  4500 книг фэнтези  500 рассказов