А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


– Как ты мог, Глеб?! Ты же советский милиционер?! Я думал, она тебя для себя эксплуатирует, а ты, оказывается, сам выгоду имеешь!
– Да вот, боевой советский милиционер с бабами импортными ночами трахается. Что ты будешь делать! Это, наверно, тлетворный Запад так на меня повлиял… Эх, – и ударил по струнам:
Ой, где был я вчера – не найду днем с огнем!
Только помню, что стены – с обоями, –
И осталось лицо – и побои на нем, –
Ну, куда теперь выйти с побоями!
Если правда оно –
Ну, хотя бы на треть, –
Остается одно: только лечь помереть!
– Ты не сокрушайся, ведь во сне это было, – с удовольствием послушав, перестал давить Шарапов. – А это обстоятельство вину сильно облегчает.
– Во сне говоришь? А почему тогда шоколадом от меня прет, хоть утром умывался?
– Я никакого запаха не чувствую, хоть убей, – сказал Шарапов, понюхав щеку друга.
– Зато я чувствую!
– Может, не то тогда умывал?
– Я все умывал, Володя. В том числе и то, на что ты намекаешь. Так что приходи ко мне сегодня в шкафу ночевать. В нем замочная скважина будь здоров, посмотришь, что и как, а утром доложишь.
– Сегодня?.. – замялся Шарапов. – А может, завтра?..
– Что, с Лизой сегодня трахаешься?
– Зачем ты так?.. Я ее люблю.
– Понятно. Ну, давай, тогда завтра приходи…
– Слушай, Глеб, а зачем тебе это?
– Что зачем?
– Ну, знать, кто к тебе ночью приходит? Меньше знаешь, лучше спишь.
– Что-то ты буржуйское поешь, Шарапов, – нахмурился Жеглов.
– Да нет, не буржуйское. Просто я знаю, кто к тебе приходит…
– Кто?
– Галлюцинация.
– Такой бабы не знаю. Француженка, небось?
– Профессор тебя лечит колесами?
– Лечит.
– Ну вот, у них такое побочное действие. И все, как наяву, и кайф, и запах шоколада. Заметь, только запах, белье постельное ведь чисто?
– Чисто. Потому что она замаранное шоколадом сняла и новое с фиалковым запахом постелила.
– Ну-ну, с фиалковым запахом. Это, Глеб, системный бред называется, – сочувственно посмотрел Шарапов.
– Набрался… ты тут, – сказал Жеглов, стоя уже на руках.
– Это точно.
– А знаешь, Володенька, что в голову мне сейчас пришло? – встал Жеглов, красный лицом, на ноги.
– Что?
– Что ты, – мгновенно завернул Шарапову руку за спину, – подсадная утка.
– Да ты что, Глеб! Я ж советский милиционер, воевал, ранен был, Горбатого с Фоксом брал!
– Если ты советский милиционер, почему тебя профессор Гастингсом назвал? А-а!.. Понятно, ты – аглицкий шпион!
– Отпусти, Глеб, больно.
– Не отпущу. Милосердие – поповское слово. А ну пошли!
Жеглов повел Шарапова к креслу, посадил. Взял левой рукой с письменного стола кружок скотча, примотал де Маара к спинке. Обыскал. Нашел в кармане галифе свой бумажник, сказал торжествующе:
– А я его все утро искал! Да ты брат, не аглицкий шпион, и даже не подсадная утка, ты пошлый карманник! Счас мы с тобой в Петровку, 38, играть будем.
Жеглов, злорадно улыбаясь, включил настольную лампу, направил в лицо Шарапова.
– Хватит, Глеб, фраера из меня делать! – отстранился тот от яркого света. – Я тебе не Кирпич, кошельки дергать.
– Да, ты не Кирпич, мистер Гастингс. Ты – шест. Рассказывай, чей. А орать станешь – хавало заклею, письменно станешь колоться, а это долго и нудно, да и к ужину опоздаем.
– Что такое «хавало»?
– Ну вот, молодец, почин делу. Чтобы русский человек не знал, что такое хавало?
– Да ты сам не русский! – закричал Шарапов. – Чтоб русский человек так по-лягушачьи квакал? Ты сам шпион! Говори, кто тебя в Эльсинор заслал? Говори, сука!!
Жеглов оторопел.
– Ты ж знаешь, баба у меня, считай, француженка. Вот и научился.
– А! Баба у него француженка! За это у нас десятка!
– Слушай, кончай дурика корчить, смотреть противно.
– Сам кончай, ментовская рожа. Выключи лампу, глаза сожжешь!
– Хорошо, мистер Гастингс, выключу, – выключил, сел напротив. – Ты сейчас минут пять посидишь, придешь в себя, а потом все расскажешь. Все, что знаешь об этом сатанории.
– Я мало что знаю…
– Как это так? Столько лет здесь паришься и не знаешь?!
– Да лечит меня профессор, потому и не знаю…
Де Маар рассказал Жеглову о своей беде.
– Так… Значит, ты людоед… – выслушав, посмотрел тот с уважением. – Лягушки, значит, надоели, и ты за человечину. Ну ничего, мы это быстро поправим. Но сначала – память.
Жеглов встал, остатком пластыря замотал задергавшемуся де Маару рот. Закончив, с привычной, судя по сноровке, работой, окинул озабоченным взглядом комнату:
– Где-то тут иголки швейные были…
Де Маар, бледный, замычал, задергался так, что кресло опрокинулось на бок.
– Ой-ёй-ёй, как мы боимся, – Жеглов, глянув на мученика мельком, пошел к секретеру, выдвинул ящичек, достал маникюрные ножницы, сверкавшие никелем. – А что ты потом будешь делать? С иголками под ногтями? Счас мы их найдем, и твоим буржуйским холеным ноготочкам больненько, очень больненько сделаем. Я иголочки сейчас поищу, может, еще что найдется, а ты вспоминай пока, ой, вспоминай.
Тон мычания де Маара изменился с протестующего на соглашательский.
– Вспомнил? – обернулся Жеглов.
Де Маар закивал.
– Честно?
Ответом было положительное мычание.
– Просто замечательно. А во сне что теперь будешь видеть?
Де Маар стал вздергивать подбородок в сторону Жеглова.
– Меня? Вот и хорошо, вот и ладненько, – опустившись на колени, срезал ножничками пластырь с головы Маара. – Эка быстро у меня получилось. Если дальше так с клинической терапией пойдет, глядишь, профессором психиатрии стану.
– Руки развяжи, профессор, – отерев лицо от пластырной клейковины, выдавил Маар.
– Не, потом – лечебный эффект может пропасть, – рывком вернул Жеглов кресло в штатное положение. – Ты сначала доложи мне все, что знаешь, потом – свобода, как осознанная необходимость.
Постояв у окна, Жеглов вернулся к столу, уселся, посмотрел на Маара. Тот неподвижно сидел, глядя прямо перед собой и ничего не видя. Голубые его глаза казались стеклянно-кукольными.
– Что с тобой, Володя?! – подался к нему встревожившийся Жеглов.
Маар сказал тихо:
– Я все вдруг вспомнил… Почти все.
Шарапов не стал говорить – в дверь постучались.
– Да! – сказал Глеб, и вошла заговорщицкого вида Аннет Маркофф, явно с последней сплетней. Увидев, что хозяин номера не один, она заинтересованно спросила, что это такое они репетируют?
– Советскую драму «Место встречи изменить нельзя», – ответил гэбэшным голосом Жеглов. – Не хотите сыграть в ней роль Зои Космодемьянской, повешенной гитлеровцами на морозе?
– Я на минутку зашла, мусор унести, – бросилась горничная к корзине.
5. Последнее дело
Когда дверь за Аннет захлопнулась, Жеглов посмотрел на Шарапова.
По щекам того текли слезы.
– Ты чего расквасился? – подался к нему. – Что-то тягостное вспомнил?
– Нет, не вспомнил, – сказал Шарапов, – а как бы узнал. Нет, не узнал, а посмотрел.
– Что посмотрел?
– Две серии из своей жизни.
– Понятно. А как они называются?
– Первая называется… Первая называется «Последнее дело Мегре»…
– А вторая?
– «Последнее дело Пуаро».
– А сейчас какая серия?
– «Последнее дело Жеглова», я думаю, – посмотрел на него Маар как на покойника.
– Не врешь?.. – сглотнул слюну бывший начальник отдела по борьбе с бандитизмом.
– Зуб даю, – сказал бывший дипломат.
– Значит, под танк иду, сам того не зная?
– Да… Идешь.
– Понятно… Гранату-то подашь, если что?
– Подам.
– А есть?
– Куплю сегодня у Мейера.
– Ну, тогда изложи мне краткое содержание упомянутых серий, – взяв себя в руки, устроился Жеглов в кресле.
Маар изложил. На серию «Мегре» и него ушло 11 минут. На серию «Пуаро» – 9.
– Интересные шляпки носила буржуазия, – выслушав, помрачнел Жеглов. – Значит, я псих?
– Значит, – скривил Маар губы.
– Да, дела… Два видных опера в деревянных костюмах, а фактов на копейку. Так говоришь, после последней вашей встречи следователь по особо важным делам Пуаро поздним вечером тайно проследовал к мадмуазель Генриетте, всю ночь дома отсутствовал, а следующим вечером был обнаружен в своем номере, в своей постели, в своей пижаме, но чуточку не в себе, то есть мертвым?
– Да, мертвым. Без всяких признаков насильственной смерти. Профессор Перен после вскрытия сообщил мне, что смерть произошла в результате инфаркта миокарда, четвертого по счету за последние три года. И добавил, что покойный мог бы прожить еще лет десять, если бы берег себя, тем более, в санатории ему назначались самые прогрессивные медицинские средства и процедуры.
Жеглов молчал, вспоминая, как недавно профессор советовал ему беречь сердце: «Равнодушнее живите, равнодушнее, и проживете еще не один десяток лет».
– С чего вы хотите начать работу, господин милиционер? – спросил Маар, желая отвлечь Глеба от неприятных мыслей.
– Вы принимали участие в похоронах Пуаро? – спросил Жеглов, решив жить, сколько получится.
– Да. Конечно. Предваряя следующий вопрос, скажу, что гроб вынесли из морга заколоченным.
– Надо делать эксгумацию… Ночью, втихаря.
– Не надо. Сегодня профессор собирается вскрывать Наполеона Бонапарта…
– Ну и что? – Жеглов смотрел на Маара одобрительно.
– После вскрытия и до похорон тело императора будет находиться в морге.
– Вы знаете, как туда проникнуть?
– Да. От Пуаро у меня остались отмычки.
– Не надо мне чужих. Свои в мастерской изображу. Когда пойдем?
– Я думаю, надо сделать это сегодня ночью, завтра его похоронят.
Жеглов покивал. Потом посмотрел на Маара:
– А с кошмарами как? Я имею в виду, как насчет ежедневного электрофореза?
– Не знаю. Если я откажусь делать его сегодня, профессор нас заподозрит.
– Тогда придется немного потерпеть.
– Я не хочу терпеть.
– Не понял?
– Я не хочу терять то, что мне дорого – память о Мегре, память об Эркюле Пуаро. Не хочу.
– Мне тоже не хочется лезть под танк с гранатой, – свинцово посмотрел Жеглов. – Но надо.
– Надо, так надо. Если что, вы ведь повторите процедуру, профессор?
– Это с иголками-то под ногти?
– Да.
– Повторю. А чтоб она прошла успешно, прошу не описывать ее в ваших памятных ежевечерних записках.
– Хорошо, я ничего о ней не напишу. Пойдемте обедать? Рабле, наверное, уже нервничает, нас ожидая?
– Да, вот еще, что, гражданин Маар, – сказал Жеглов, поднявшись на ноги. – Нам предстоит с вами работать, и… Как бы вам это сказать…
– Вы хотите сказать, что вам будет легче работать с товарищем Шараповым, нежели чем с представителем загнивающей аристократии?
– Да, примерно это я хотел сказать, господин Маар.
– Хорошо. Вот тебе моя рука, Глеб.
Они пожали друг другу руки, затем обнялись, как перед последним боем и пошли поиграть перед ужином в настольный теннис.
6. Чудеса
Утром следующего дня Жеглов сделал 10 гимнастических упражнений по 20 раз каждое, хотя профессор Перен запретил ему такие физические нагрузки, затем позавтракал пельменями в обществе Шарапова, выглядевшего как овсяная кашка, составлявшая его утреннюю трапезу.
– Ты что такой? – спросил Жеглов друга, напиваясь чаем.
– Да как-то странно все помнить, что вчера было. Раньше просыпался, читал, что было давеча. Завтрак, обед, ужин, с профессором пара слов, с Лизой то-то и то-то. Все как-то просто было, как в стенограмме. А сегодня ночью почти не спал, потому что память стала как калейдоскоп, чуть тряхнешь – совсем другая картина.
– Ты что, на электрофорез вечером не ходил?!
– Не ходил…
– И за тобой не посылали?
– Нет.
– Значит, профессор узнал, что я тебя вылечил. От кого узнал? – Глеб готов был разозлиться.
– Да ничего он не узнал. Я перед завтраком ходил к нему, жаловался, что всю ночь кошмары мучили. «Пусть это станет вам уроком», сказал он желчно и вон отправил небрежным взмахом руки.
– Значит, с Лизой перетрудился. Что собираешься делать?
– Пойду, посплю… – подавил зевоту Шарапов.
– Я тоже, пожалуй, посплю… Ночью кошмары снились, наверное, от тебя подцепил.
– А что снилось? Людоед Бокасса?
– Да нет. Людоеды мне спать не мешают.
– А что тогда?
– Понимаешь, в два ночи я что-то проснулся, – или приснилось, что проснулся, – подошел к окну, чтобы на луну полупоглазить, такой от нее свет шел, мягкий, густой. И только я на ночное светило вылупился, как сверху, с третьего этажа, а может, крыши, что-то упало – шмяк об отмостку. Вниз посмотрел – женщина в ночной рубашке ничком лежит, чем-то на Аленку похожая. И кровь лениво так из-под нее по бетону растекается, а из расколовшейся черепушки мозги с извилинами кажутся, как живые. Естественно, я портки как дембель быстренько натянул и вниз, к ней, как был без фрака, то есть верхней одежды. И что ты думаешь? Минуты две, даже меньше, я к ней бегом бежал, но ее уже унесли, не сама же ушла…
– И что потом?
– Потом я к Жерфаньону пошел. Разбудил, привел минут через пять, а крови нет, как не было.
– Может, отмыли?
– Ну да. Отмыли и высушили за пять минут.
– А Жерфаньон что?
– Да ничего. «Вам, сударь, наверное, показалось», – зевнул во все хавало, и домой, как лунатика очнувшегося, повел.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58
Поиск книг  2500 книг фантастики  4500 книг фэнтези  500 рассказов