А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Из-за скалы выехали еще два всадника, ведя в поводу лошадей, навьюченных корзинами и мешками. Эти двое тоже схватились за оружие.
Когда они приблизились, Хью убедился, что это сиу, и даже догадался, что в корзинах, должно быть, урожай с полей изгнанных ри.
Подумав еще раз мельком о людской жестокости, он дал им подъехать поближе и остановиться, нацелив на него ружья.
Тогда он сказал: «Хью Гласе», и добавил на их наречии: «друг».
ПЯТНАДЦАТЬ
КОЛЬТЕР
Ястреб парил.


ШЕСТНАДЦАТЬ
ГЛАСС
…И медведь, рыча, встал на задние лапы.


СЕМНАДЦАТЬ
КОЛЬТЕР
Джон спустился с гор и углубился в море травы, отделявшее его от форта Мануэля Лизы. Он шел, прихрамывая, под жарким солнцем, припекавшим затылок. Перед ним больше не было гор, утесов или холмов, бушующей воды. Осталась только колышущаяся под ветром трава великой прерии, сквозь которую даже слепой нашел бы дорогу к форту. Кольтер же знал прерию, как собственную ладонь, исходив ее вдоль и поперек вместе с Льюисом и Лизой, а когда и в одиночку. Она встречала его и завыванием зимнего ветра, и мягкостью весеннего ветерка, но еще ни разу он не шел по ней в таком состоянии, когда все кости ломило, а в голове плыло от лихорадки. Сейчас он не смог бы сказать наверняка, была ли трава водой, или вода была травой; он не знал точно, сам он движется, а трава стоит на месте, или трава плывет мимо, а он стоит.
Он развлекал себя мыслями о полете. Дрожащее небо над головой раскалилось добела, и в нем носились птицы-пылинки, его братья. Но он больше не мог летать с ними. Дыхание вырывалось вялыми выдохами, похожими на одышку дрожжевого теста. Хромое, подпрыгивающее, скрюченное существо, он потерял способность парить. Зловещая судьба – утонуть в море травы – пугала его больше, чем погоня черноногих.
Кольтер передвигался со скоростью раненого ястреба. Он видел птицу, которой был когда-то: залитый солнцем, с большими красными крыльями, она опустилась на сухую ветку только затем, чтобы Крузат тут же подстрелил ее. Как подрубленный, ястреб рухнул в мокрую утреннюю траву. Кольтеру запомнились тлеющие глаза, хищный коготь, хромающий прыжок огромной раненой птицы, пытающейся подняться в воздух.
Охотники смеялись. Ни один и пальцем не шевельнул, чтобы прекратить ее мучения, и он, к стыду своему, тоже. Они швыряли ястребу куски убитого кролика и наблюдали, как он вращал злобным глазом, презирая мясо, добытое другими. На следующее утро Кольтер увидел, как ястреб, прихрамывая, взбирается на пригорок: острая, словно наконечник стрелы, головка, волочащееся по земле крыло. Он сумел уберечься от койотов в сумерках и от хорьков ночью, но в человеке, который подстрелил его, не было жалости, как не было ее и в тех, кто смотрел на его мучения. Сжалься на нами, Гмне наплевать, жив я или мертв.
Он не мог припомнить, когда ел последний раз. Несколько горьковатых клубней, немного коры черемухи, старые засохшие сморчки, горсточка семян, змеиные яйца… пил он во время ливней, лежа на спине и открыв рот.
Какая разница? Еда и питье существуют для тех, кто хочет жить. Он же был изношенной вещью, преодолевшей сотни миль, существом, которое лишь ползает и не может ходить.
Когда в холодной траве возле самого носа раздалось ворчание, он вежливо спросил, кто идет. Это оказался барсук, совершавший свой вечерний моцион.
Барсук предпочел не ответить. Он даже не зарычал, почуяв в этом человеке нечто, не поддающееся его пониманию, и пошел дальше по своим делам, отвернув нос, выслеживая добычу.
Ночи становились все холоднее. Настолько холоднее, что звездочки-детишки дрожали в небе.
Где-то на границе леса и долины старик и мальчик, сидя на освещенном луной пригорке, закутанные в одеяло и неподвижные, думали об одном и том же человеке. О человеке, которого они когда-то звали Сихидой. Больше они его так не звали. Он потерял это имя и вошел в мир непостижимых вещей.
– Когда-то, – говорил старик мальчику, – был человек, чье тело нашли в болоте. Человек давно был мертв, но по лицу его можно было определить, кем он был, когда жил. Человек был великим воином, на много ладоней выше самого высокого воина нашего племени. И кожа его была странного цвета: не слишком темная, не слишком светлая.
– Он долго лежал в болоте? – спросил мальчик.
– Очень долго, – ответил старик, – дольше, чем может припомнить самый старый рассказчик нашего племени.
– И остался человеком?
– Он выглядел совсем как человек.
– Может, он был одним из Первых Людей?
– Мы так и подумали, – ответил старик. – Но потом, некоторое время спустя, один из мудрейших сказал, что этого не может быть. Потому что, если бы он был человеком из Первого Мира, то, когда мы смотрели на него, произошло бы чудо.
– И что вы сделали, дедушка?
– Мы похоронили его, как положено. А потом забыли о нем. Насколько я знаю, с тех пор о нем не вспоминали.
– Зачем тогда ты рассказал мне о нем?
– Потому что вскоре мы забудем и о Сихиде. Забудем о белом человеке, который бежал быстрее лучших бегунов нашего племени. Мы забудем его.
– Я понял, дедушка.
– Льюис? – позвал Кольтер, выныривая из сна. Был предрассветный час, когда ночь и день перепутываются, когда свет и тьма сливаются и воздух наполнен тайной, и туман колышется над травой, словно призраки древних кроликов.
– Льюис? – опять позвал Кольтер, садясь в траве.
Тень не произнесла ни слова, лишь положила к его ногам сладко дымящийся пучок шалфея, перевязанную на индейский манер красным кожаным ремешком.
Он узнал мальчика по мягкой покатости плеч. От него веяло чем-то очень знакомым, возвращая его к переходу через великие горы, к чему-то связанному с Шарбонно и его женщиной из Змей. Как ее звали?
Сакагагвеа. В ней, как и в этом мальчике, была какая-то порывистость, чистая и надежная, словно ключ, бьющий из скалы. Ни один белый человек, из тех, кого он встречал, не умел так двигаться, за исключением, быть может, французов-плотогонов, людей, которые стали почти индейцами. Случилось так, что он увидел Сакагагвеа еще раз в то утро, когда она собиралась родить. Согласно поверьям Змей, ее племени, она должна была съесть кусочек хвоста гремучей змеи. Ее соплеменники, змеи, верили, что это обеспечит легкие роды.
Джон вернулся обратно в свое травяное царство. Подул предрассветный ветер, принеся с собой колючий дождик. Кольтер начал дрожать. Над головой плыла темная туча. Он закутался в собранную траву. Мальчик сделал то же самое.
– Что-то я забыл твое имя, парень, – проворчал Кольтер. Мальчик описал в воздухе два кольца большим и указательным пальцами и прижал их к глазам.
Кольтер пожал плечами. Подросток завел руки назад.
– Мальчик-Хвост-Колечками, – сказал Джон. Паренек улыбнулся и что-то сказал на своем языке.
Теперь улыбнулся Кольтер: на языке кроу это означало Брат Енота.
В руках у мальчика был обломок камня, который он с восхищением разглядывал.
– Это я вырезал, – сообщил ему Кольтер. – Это мой знак. Я никогда не учился читать и писать, но могу делать отличные знаки. Мой тотем, – Кольтер хихикнул, постучав по камню ногтем.
Мальчик хихикнул в ответ; его длинные прямые волосы закрывали лицо. Он отдал камень Кольтеру.
– Да нет, возьми себе, – отказался Кольтер. – Он принадлежит вашему племени. Отдай его человеку, который хочет съесть мою печень. Скажи, что я выжег еще один на дереве возле чертовой ямы; и еще один на большой поляне у подножия Титских гор. Есть и еще, но…
Лицо мальчика медленно разгоралось в свете восходящего солнца; туман от травы поднимался все выше. Поверх глаз юного индейца Кольтер увидел другое лицо; это был белый юноша примерно тех же лет. Рядом с ним стояла трактирная служанка и царапала цифры на грифельной доске. Кольтер не мог прочесть их, но вынул перочинный нож и вырезал на доске свой знак. Девушка мрачно посмотрела на него, требуя, чтобы он заплатил. Юноша напротив протянул монету. Усталость всей жизни подкатила к горлу Кольтера. Он понял, что его сейчас вырвет.
Лицо юноши придвинулось вплотную. Это было лицо человека, который смотрит на мир глазами молодого трактирного гуляки, только что оставившего ферму. Но было в нем что-то своенравное, эти маленькие глазки, медвежий взгляд, неуклюжая грация, хитрость.
Жадно хватая ртом воздух, Кольтер оттолкнул от себя стол, металлический привкус во рту становился невыносимым.
Кто был этот человек, который притворялся, что знает его, Кольтера, лучше его самого?
Тошнота прокатилась волной и исчезла. Он еще раз посмотрел парню в глаза. Здоровенный, счастливый, только вчера с фермы: от него исходило животное тепло, нечто такое, на что липнут мухи.
– Кто ты такой, парень, черт тебя подери? Молодое лицо растаяло в густом табачном дыму салуна. Кольтер вздохнул:
– Неужели не будет конца этим встречам? Он застонал в полузабытьи, и его вывернуло на траву. Все внутренности разом рванулись вверх. Три вороны кашляли в облаках над головой. Ветерок кружил в золотистой полуденной траве.
– Сколько же мне еще ждать смерти? – крикнул Кольтер воронам.
Потом ему показалось, что он взмыл вверх и полетел через широкую реку, которую минатари называли Сварливой. Он плыл, летел, плыл, пытался приземлиться, пристать к берегу, его руки-крылья били по траве, дождю, глади реки, опять по траве… Он вылетел из самого себя, чтобы встретиться с тенями, встающими позади оперенных голов.
ВОСЕМНАДЦАТЬ
ГЛАСС
Ближайший к нему всадник прищурился и медленно произнес по-английски:
– Что с тобой случилось?
– Боролся с медведем гризли, – ответил Хью, – некоторое время назад, – затем он повторил это, как смог, на сиу.
– Гризли? – удивился человек. – Это он сделал с тобой такое?
– Да, – сказал Хью.
– Где?
– Там, у развилки Большой реки.
– Как ты попал сюда?
– В основном ползком.
– А что стало с медведем?
– Он мертв.
– Что ты там делал?
– Охотился для майора Генри.
– Мы сражались вместе с майором Генри против ри. Только что закончили войну с ними, – он жестом показал на корзины. – Их деревня горит. Мы везем домой их кукурузу и тыквы.
Хью кивнул.
– Я видел, как они прошли на запад, – сказал он. – Я тоже сражался с майором против ри.
– Почему ты сейчас не с ним?
– Меня оставили умирать. Наверное, я был совсем плох. Может, еще умру, – он сухо рассмеялся.
– Гризли суровы и опасны.
– Не спорю.
– Ты, как мне кажется, тоже. Пойдем с нами. Мы накормим тебя, а наши женщины вылечат твои раны.
– Я принимаю ваше гостеприимство, – кивнул Хью.
Всадник крикнул на сиу, опуская ружье. Остальные тут же убрали оружие и спешились. Они начали разгружать вьючных лошадей, чтобы перераспределить груз.
Вскоре одну из лошадей освободили для верховой езды и предложили Хью. Не без помощи он взгромоздился ей на спину. В такой позе, когда ноги вытянуты, а вес тела приходится на ягодицы и крестец, ожившая боль из бедра начала просачиваться в ногу и поясницу. Некоторое время он пытался приноровиться к новым ощущениям. Затем по сигналу старшего они тронулись в путь легким шагом.
Однако без седла, после всего, что случилось… Каждый толчок копыт отдавался болью, и большую часть пути Хью ехал стиснув зубы.
Он вцепился в лошадку и старался рассмотреть все мало-мальски необычное, попадавшееся на пути – все, что помогало отвлечь его внимание. Когда они свернули на запад с того направления, которым он шел раньше, это стало легче, благодаря его неистребимой привычке примечать дорогу. Ему очень хотелось узнать, далеко ли до стоянки сиу, но он воздержался от вопроса, поскольку это могло быть расценено как признак слабости.
Несколько раз они останавливались передохнуть, и Хью подозревал, что некоторые из этих остановок были сделаны не столько ради лошадей, сколько ради него. Старший из индейцев, Танцующий Бизон, по дороге расспрашивал во всех подробностях о схватке с медведем. Хью отвечал обстоятельно, упоминая даже о своих снах – зная, какое значение сиу придают миру сновидений – ибо медведя боялись, уважали, почитали священным. По обилию заданных вопросов он заключил, что его теперь тоже уважают, поскольку он смог выйти из поединка живым. И чем больше он размышлял над этим, тем больше сам начинал удивляться происшедшему. Странно, что он снова очутился здесь. Не только из-за медведя, но принимая во внимание всю его жизнь…
День был прохладный и ясный, отдельные листья уже начинали желтеть. Солнце перевалило за поддень. Хью начал было удивляться, почему они не остановились перекусить, но понял, что, должно быть, стоянка уже недалеко.
Немного погодя он почувствовал запах дыма. Затем послышался лай собак. А вскоре донесся отдаленный детский крик. Через некоторое время вдали показалась деревня. Она стояла на расчищенном месте около реки. Хью насчитал несколько десятков типи, между которыми бродили люди и собаки. Их заметили. Собаки принялись хором лаять, ребятишки уставились в сторону всадников и несколько мужчин прокричали приветствия.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30
Поиск книг  2500 книг фантастики  4500 книг фэнтези  500 рассказов