А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

А теперь займемся делом. Кто будет держать карты, ты или я? И как нам вообще действовать?
— Делай так же, как той ночью, — сказал он, — а я положу руки на твои и буду держать восемь оставшихся у нас старших карт, а потом двинемся к столу. В тот раз мы остановились на полпути. Пусть в этот раз Господь поможет нам, если Он есть. Я боюсь представить, что будет, если мы войдем в ритм танца с неполной колодой.
— Все будет хорошо. Все будет просто замечательно, — шепнула она, занимая свое место.
Все было как в прошлый раз, только теперь Генри боялся больше, чем она. Протянув развернутые веером карты Таро в сторону танцоров, они вместе сделали первый шаг. Почти сразу же над столом взлетела золотая дымка, колыхнулась им навстречу, окутала и стала направлять, как и две ночи назад. Но сегодня намерения Нэнси были настолько ясными и сильными, что она даже не взглянула на Генри. Он же наоборот, бессознательно ища поддержки, заглянул ей в лицо и поразился его отрешенному выражению. В следующий миг все заслонили их собственные огромные руки, державшие карты, каждая из который была уже размером с газетный лист. А потом раскрашенные фигурки двинулись и, словно обретая собственную волю, поплыли из рук смертных существ.
Неуверенность, владевшая Генри, только оттеняла решимость Нэнси. Она дюйм за дюймом, шаг за шагом неуклонно продвигалась вперед, и Генри с иронией отчаяния подумал, что совсем не так представлял себе победу над тайнами Таро. Он хотел прийти властелином стихий, подчинившим ум и сердце одной-единственной цели, и привести за собой возлюбленную, друга, единомышленника.
Генри не замечал, что отводит Нэнси роль слуги и орудия. С помощью ее преданности он надеялся овладеть секретом могущества, открыть тайну обители, откуда посылаются в мир завоеватели, герои, мессии, несущие людям знаки горней власти. И вот итог: он послушно, как бычок на привязи, идет за Нэнси. Она указывает путь вовсе не потому, что он так решил. Такова ее собственная воля.
Занятый горькими мыслями, Генри не мог представить, насколько мужество и устремленность Нэнси зависят от него самого. Да, она пользовалась его знаниями, его силой, но если бы они не были созданы друг для друга, не помогла бы никакая воля. Никто кроме Нэнси не смог бы стать острием его силы, дать ей возможность концентрироваться и незаметно расти. В этой мистерии, в этом золотом тумане она была жрицей, но право управлять таинством давал ей он, Генри. Сама Нэнси готова была постичь любые тайны земные и небесные, но думала она при этом, конечно, не о себе.
Она сделала еще один шаг. Огромные листы карт дрожали, разлетались по ветру, который вдруг обнаружился и здесь, в самом центре золотого облака. Одна за другой карты покидали ее руки, преображались в живые существа. Вот мелькнула полупрозрачная, освещенная малиновым и лазурным светом, Дама Чаш. Отдалившись, она вдруг стала отчетливо видимой женщиной в короне и длинном одеянии с малиновой чашей в руках. Возник ненадолго Валет Денариев, но облако почти сразу же поглотило темнокожего юношу в чужеземных одеждах с сияющей монетой.
Полупрозрачные руки Нэнси уверенно и быстро сновали в тумане. Они были величественнее и прекраснее, чем вылетавшие из них и уносимые ветром видения, а рядом она видела прикрывавшие и поддерживавшие ее ладони сильные руки Генри. Никак иначе его присутствие не осознавалось; просто если бы не эти другие руки, она осталась бы одна. Но Генри был рядом, и теперь четыре руки стремились вернуть назад стихию, которую по неосторожности высвободили две из них. Сила Нэнси, порождение ее преображенной Любви, уничтожала самосознание, плескалась в ней и рвалась навстречу откровению, где ждала ее сила еще более могущественная. Нэнси продолжала идти.
На четвертом шаге Генри потерял ее. Он никак не мог избавиться от своей горькой иронии, он все еще воспринимал мир разделенным: он — и Нэнси; они с Нэнси — и карты Таро, карты — и золотые фигурки. Целостного, единого видения не получалось. В очередной раз пожалев, что все обернулось так не правильно, он отвлекся всего на мгновение — и Нэнси исчезла. Его руки были пусты, облако по-прежнему клубилось вокруг, но рядом больше никого не было. Он сделал еще шаг и остановился. Ветер ударил в лицо так крепко, словно, похитив девушку, хотел теперь разорвать его в клочья. Вместо редких дуновений на Генри надвинулась сплошная стена. Ему пришлось сильно податься вперед, с трудом удерживая равновесие. Он все еще словно сражался с метелью на террасе. Но если там он был умелым чародеем, управлявшим стихиями, насылавшим их, чтобы сокрушить врага, то теперь все изменилось. Его надежды развеялись в прах, власть ускользнула из рук. Любовь Нэнси к нему и к чему-то более великому, чем он, засияла во мраке, разгоняя черное отчаяние, голос Нэнси позвал его за собой. Следуя за ней, он оказался здесь; теперь он думал только о ее спасении. Пусть он сгинет, пусть исчезнет весь мир, лишь бы только ее миновали опасности этого сверхъестественного места. Еще недавно он подсмеивался над ее страхами, а теперь страх за нее переполнял его сердце. Золотистый туман проник в горло, он закашлялся. Облако стало плотнее, Генри ничего не видел. Но хуже всего была мысль о том, что он потерял Нэнси, что она осталась одна.
А потом что-то коснулось его. Поначалу он даже не заметил этого легкого прикосновения к своей лодыжке. Но едва он попробовал шевельнуть ногой, как понял, что его держат, и держат крепко. Он торопливо взглянул вниз, но в плывущем золотом тумане ничего не разглядел. Он попытался оторвать ногу от пола и не смог. Он медлил нагнуться, чтобы высвободиться; туман под ногами казался особенно плотным. Генри резко дернул ногой, хватка сомкнулась сильнее, что-то обвило и вторую лодыжку. Это, несомненно, были чьи-то руки, он чувствовал пальцы. Встретившись с таким противником, бессмысленно биться, как испуганный ребенок. Если в этом месте действительно обитает нечто враждебное, с ним можно справиться только сохраняя самообладание. Однако, что же делать?
Ноги Генри притиснуло друг к другу. Он напрягся, пытаясь развести их, и не смог. Он протянул назад руку, и она тут же попала в захват. Хватка была не грубой, но шевельнуться не позволяла. Почти сразу же и второе запястье оказалось скованным, некая сила отвела за спину и вторую руку. Ветер стих; похоже, он дул только затем, чтобы удержать Генри, пока его не поймают окончательно.
Он утратил ощущение времени. Казалось, прошли часы; ничего не менялось и захват не ослабевал. Его подогретое досадой воображение тщетно пыталось найти выход. Из поредевшего тумана доносились звуки музыки, то усиливавшейся, то стихавшей, словно источник звуков то приближался к нему, то удалялся. Два-три раза ему почудились зовущие голоса, но и они тут же умолкли вдали. Время от времени туман озаряли слабые вспышки света, и облачная масса подрагивала им в такт. Других реальных ощущений не было. При мысли о том, что это и есть конец, сердце Генри упало. Он неподвижно застыл, как Шут в центре круга — да и сам он в сущности только шут при Таро. А Нэнси — ее юная радость, ее бесстрашие, ее стремление любить — неужели ее тоже поймали и держат в этом неизменном золотом тумане? «Если нас разлучат, помни, что я всегда хотела любить». А ему теперь некого любить, кроме самого себя.
Часы складывались в дни, в годы. Хватка становилась туже; нечто все крепче сжимало его руки и ноги. Неспособность к движению стала еще полнее: туман сомкнулся вокруг него и принял форму тела. Генри ощущал себя барельефом в этом облаке, ставшем плотным и осязаемым. Он мог дышать — и только. Постепенно начали гаснуть мысли, а из чувств остались лишь зрение и осязание. Если бы не слабое позвякивание, доносившееся со всех сторон, словно звенела сама золотая субстанция, становившаяся все плотнее, и не крепкие тиски на руках и ногах, он бы вообще ничего не осознавал. Сознание покинула даже мысль об освобождении. Свободы не было, поскольку не было знания о ней; он был отделен от всего, чем был; монотонность нарушали только смутные воспоминания о каком-либо из Старших Арканов Таро. Между каждым из таких воспоминаний лежали века. Иногда перед ним смутно выступали из тумана то Женщина-иерофант, то Влюбленные, то огромная Башня, но как только его затуманенные глаза начинали различать каменные стены, Башня начинала раскачиваться, а потом в ужасающей тишине медленно падать — и никогда не разрушалась до конца. Из каменной кладки возникало множество рук, они поддерживали и возводили стены, используя в качестве строительного материала те руки, что оказывались ниже. Кулаки вколачивали их на место, так что вся Башня оказывалась сложенной из рук. Внизу Башня выглядела каменной, затем кладка становилась как будто тоньше, еще выше камни сменялись руками — несколькими рядами движущихся рук, а на самом верху продолжали сновать хлопотливые пальцы и пристукивать твердые кулаки. А потом на Башню падал внезапный солнечный луч и кулаки пропадали, а руки расцеплялись — быстро, но неохотно, держась друг за друга до последнего, пока падение не разрывало их окончательно. Руки отчаянно цеплялись, дрожали и выворачивались, стремясь стряхнуть таившийся в них самих принцип уничтожения. Но стоило Генри присмотреться к этим мучительным конвульсиям, как вся конструкция исчезала в тумане, из которого возникала. Шли годы, и снова и снова — каждые четыре или пять лет — Башня воздвигалась из руин, и каждый следующий раз стены ее придвигались все ближе.
Годы складывались в века. Он больше не мог смотреть; зрение тоже исчезло. Очень медленно, практически незаметно. Башня оказалась внутри него. Он больше не мог ее видеть, он стал ей. В нижней части стены он ощутил дрожь и воспринял ее как дрожь собственных ног, а потом дрожь прекратилась, и он почувствовал, как костенеет изнутри — выше, выше, пока от поясницы до головы не превратился в башню из камня. Он еще пытался поднять огромную мраморную руку, протянуть ее, снять звезды с небес и поместить их в корону — тяжелую золотую корону с острыми краями, сделанную словно по голове Нимрода, а может, и для него.
Он сооружал огромное подобие самого себя, он хотел, чтобы перед ним склонились земля и небо. Он был достаточно силен и велик, чтобы сделать то, чего до него не делал ни один человек, и встать на вершине, среди хоровода огней небесного мира. Но затем, всегда, как только он собирался шевельнуться и разрушить хватку холодных рук, как только он начинал грезить о покалывающих плечи звездных лучах, что-то внутри него начинало опадать. Он дрожал от головокружения; он качался бы, если бы мог. Мурашки начинали бегать по монолитному телу, колени тряслись, бедра дрожали; его разрывало изнутри по всем направлениям… Потом он опять медленно обретал силы, и снова начинался долгий процесс окаменения, и так цикл за циклом в течение долгих лет созидалась и разрушалась его воля, пока наконец после бесчисленных повторений сердце сдалось, и он смирился с невозможностью успеха. Звезды так и остались недосягаемы, Вавилон был обречен на вечное разрушение — всегда в ту последнюю минуту, когда до небесных полей оставалось всего несколько ярдов. Смятение охватывало все, утратившие единую волю строители бежали, стихии вырывались наружу, и мир снова тонул в войнах и грохоте, конфликтах и катастрофах. Но теперь каждый раз, когда он ощущал волну очередного разрушения, он слышал одинокий голос, вздымающийся над странным, разноголосым хором, и говорящий: «Помни, я хотела любить». Он звучал после каждого падения и с каждым разом все яснее. Только это и уцелело из всего его прошлого; только это сохранило смысл в пустоте, которой обернулся его замысел.
Голос звучал снова и снова; он приближался. Века кончились; ход времени теперь исчислялся годами; страстный зов властно вторгался в него, и когда он напрягся, чтобы ответить единым порывом всего своего существа, хватка сверхъестественных сил неожиданно исчезла. Он шевельнулся и зашатался; время мчалось вокруг и сквозь него; туман заклубился и распался, он неуверенно шагнул вперед и оказался лицом к лицу… с Джоанной. Но тут золотое облако снова легло между ними и опять разлучило двух самых страстных искателей тайны Таро.
Глава 13
ПУТЬ В НОЧИ
Лотэйр Кенинсби лежал в постели и не мог уснуть. Почему-то ему было беспокойно. Хорошо, конечно, что его уложили в постель, опасаясь, как бы он не простудился… вот только образ Сибил все время стоял у него перед глазами. Он смутно помнил, что Сибил не только не легла, но и не собиралась этого делать. А если она на ногах, то он-то почему лежит? Конечно, такая забота о гостях лишний раз подтверждает порядочность хозяина, чего никак нельзя сказать о его внуке. Молодой наглец с тупым упорством пытался заполучить эту несчастную колоду карт. Он и думать не думал, что для него, Лотэйра, это — единственная память о старом близком друге.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31
Поиск книг  2500 книг фантастики  4500 книг фэнтези  500 рассказов