А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Слухи об этом распространились за пределы долины, и кое-где поднялся шум, но, к счастью, он быстро стих. Чтобы не мешать жителям Волдинга без устали радоваться жизни и поддерживать новый уклад, едва возникал опасный интерес к деревне, как тотчас перекрывался поток информации; вскоре уже никакие внешние проблемы или сиюминутные сделки не могли нарушить тамошний покой.
Томми оставался деревенским друидом, священнослужителем и вдохновителем, как хотите, и его называли Музыкантом.
Через некоторое время епископ с согласия синода в Сводах и одобрения декана в Дворах соединил волдингский приход с приходом Крикл-на-Горе. Понятно, что ректору Крикла пришлось послать своего викария в Волдинг; «сбегать в Волдинг» попросил ректор, ибо визит был неофициальным и имел целью выяснить, когда проводить службы в Волдинге, если их проводить. Анрела не лишили сана. Сочли, ну да, сочли, что такое экстраординарное наказание может применяться лишь в крайнем случае. Еще какое-то время он оставался в своем доме. А потом вместе с женой построил лачугу поближе к Волду, чтобы жить среди людей, которые теперь составляли для него весь мир.
На Волдинг снизошел необыкновенный покой, который вы сразу почувствуете, если свернете с дороги в том направлении, покой, утерянный нашим миром. Странная музыка Томми Даффина, уводившая людей от современности, а потом пробуждавшая воспоминания, о которых никто и не подозревал, явилась как будто вовремя, когда нечто, спящее в нас, впервые испугалось пути прогресса, ведущего к машинному грохоту и ору торговцев, окружающих теперь, как изнурительного пути; и волдингцы свернули с него. Свернув же, они были вынуждены отдалиться от людей, которые пошли по нашему пути.
С тех пор ни один человек не видел, чтобы жители Волдинга покидали свою долину. Им было ясно: если не порвать с миром в одночасье, то уж не сделать этого никогда. Итак, в долине продолжали жить люди, которые никому не показывались на глаза.
И эти люди продолжали понемногу пахать и сеять. В самом деле, если их видели в пахотный сезон, то на первый взгляд отличить их от других пахарей было невозможно. Однако березняк год за годом расширял свои границы, но поначалу тоненькие деревца напоминали маленьких эльфов и их было трудно разглядеть, если, конечно, забыть о колдовстве. Но миновали годы, и на краю поля поднялись высокие деревья с отливающими серебром листьями, которые возвратили ему первоначальный вид. А еще через некоторое время, стоило лишь поглядеть на такое поле, становилось ясно, что дикие ростки мало чем отличаются от остальных, и это говорило о том, что землей тут занимались не современные фермеры, вооруженные современными орудиями производства. Не сразу волдингцам понадобилось выделывать кожу, поначалу они предпочитали обходиться заплатами на старой одежде, вообще предпочитали обходиться без связей с внешним миром, с каждым годом все более отдаляясь от него. Постепенно люди занялись ремеслами, но жили в основном тем, что давало сельское хозяйство, хотя деревья мало-помалу захватывали поля. Например, на опушке с южной стороны всегда росла бирючина, которая целый день напролет подставлялась под солнечные лучи и как будто не претендовала на лишнюю землю, а тут она стала разрастаться и каждые несколько лет вдвое увеличиваться в объеме, словно ее гнал и гнал вперед северный ветер; а когда миновали десять-двенадцать лет, рябчики обнаружили ее на всем склоне, то есть там, где прежде золотилась на солнце трава. Конечно же, появилось путешествующее дерево с цветами, похожими на целый букет, и ярко-красными ягодами, загорающимися огнем в конце года. На равнинных полях плуг все еще боролся с такими вторжениями, но на крутом склоне, освещаемом солнцем, дикая природа взяла свое. Появился можжевельник. И терновник торопился захватить то, что оставалось не распаханным в последнюю пару веков. Захватывая поле, он оставлял на нем отдельные кусты, словно выполняя план дикой природы устранить всякий порядок; кусты, которым ничто не мешало, тянулись вверх, пока их зелень не прибавила Земле света в апреле, а белые цветы – пышности в июне. В мае в них пели соловьи все ночи напролет; едва завершали свои выступления дрозды, как вступали разбуженные ими кукушки. Где ползком, где цепляясь за кусты, где перепрыгивая с одного куста на другой, пришли в эти поля ломоносы; и так продолжалось, пока там не поднялись густые заросли, недоступные человеку; зато спокойнее стало жить крошечным существам, которые прятались в густой тени или пели победные песни, устроившись на высокой ветке поближе к солнышку. Возвращение первозданной природы происходило не только на верхних полях и лугах, пока человек кое-как оборонял нижние поля; но и в самой деревне на краю садов яблони взывали к забытым воспоминаниям, становясь год за годом все более похожими на своих диких родственниц; да и золотой дождь с сиренью тоже перегибались через стены, стремясь к воле. И стены, и телеграфные столбы, и живая изгородь – все, казалось, сдавало свои позиции. Стены горбились и кренились; столбы чернели; провода падали рядом с канавами, вырытыми кроликами; постепенно канавы ширились, и провода, стоило кому-то их задеть, с шумом летели в них на сухие листья, легко ломаясь по пути. Одни только живые изгороди крепли, правда, никто не мог бы сказать наверняка, за кого они были, за человека или за врага.
Новые провода не тянули, потому что их не было в деревне и потому что прекратилось общение с внешним миром; остатки прежних поглотили старые деревья, стволы которых поднялись, закрывая бывшую линию, но все же отмечая, где она была. Шиповник, прежнее украшение тропинок, бежавших через Волдинг, соединил над ними свои ветки, но они упали под собственной тяжестью и перемешались с нежными побегами, которые медленно поднимались вверх, пока от тропинок не осталось и следа. Все ближе и ближе подходили к деревне шиповник и ломонос.
Размножились лисы и барсуки. Вскоре долина стала весьма приклекательной для алфордских охотников. Пожалуй, она стала самой привлекательной из восточных долин. Однако через год или пару лет чужаки перестали соваться сюда. Что-то было не то в здешних людях. Обедая как-то вечером в доме председателя, новый член Охотничьего клуба завел речь о предстоящей охоте и, в точности как новоиспеченный член парламента, выслушав планы лидера на предстоящую сессию, спросил:
– Как насчет Волдинга?
– Волдинга? – переспросил председатель.
– Ну да. Пожалуй, он подходит.
– Нет, не думаю.
Вот и все. Вряд ли было сказано что-то еще. Ну, бывает, если юный спортсмен недавно приехал в Алфорд, он еще может спросить:
– Там нет лис?
– Почему? Лисы там есть.
Никогда не слышал, чтобы эта тема обсуждалась с алфордскими охотниками. Даже на прямой вопрос вряд ли можно было получить информацию. Предположим, вы прямо спрашивали:
– Что плохого в Волдинге?
А вам отвечали:
– Не знаю, что там плохого. Просто мы там не охотимся, вот и все.
И дело не в том, что охотники не хотят говорить о необычных вещах; просто есть что-то такое в жителях Волдинга, что они боятся, как бы, заговорив о них, не зайти куда-нибудь не туда. Сомневаюсь, чтобы они позволяли себе даже думать о них.
К тому же не надо забывать о влиянии епископа на свою епархию, о его добром влиянии, которое на восточных равнинах ощущают на себе все без исключения. С самого начала епископ употребил свое влияние, чтобы отвратить алфордских охотников от Волдинга, и как бы ненавязчиво и опосредованно ни проявлялось его влияние, оно достигло результата так же, как и прямые епископские указания насчет двух летних пикников сыновей Церковного объединения велосипедистов.
Итак, мир пошел нашей дорогой в том направлении, о котором нам известно, а Волдинг отправился своей дорогой, назад во времена, с которыми, как нам казалось, навсегда было покончено. И чем дальше волдингцы уходили, тем плотнее окружала их Природа всем, что крадется, растет и поет, приветствовашим их на этом пути. Молодые липы, казалось, были зеленее и выше, чем в других местах в это же время; на заре хор дроздов пел громче, чем где бы то ни было еще, насколько мне известно; по вечерам лисы пробирались украдкой возле самых домов, и у них был особый вид, или мне так пригрезилось, словно они знали, что человек идет их путем.
Поначалу бородатые волдингские мужчины потихоньку, точнее, украдкой приходили в базарные дни в Селдхэм: по-видимому, из того, что можно было достать только вне пределов Волдинга, больше всего они нуждались в сахаре. Однако по мере того, как у них увеличивались запасы меда, отпала необходимость в базарах. Тогда уж не более трех-четырех раз в год кто-нибудь отправлялся в маленький городок на равнине, чтобы принести обратно табак или договориться насчет апельсинов, которые торговцы оставляли на определенном месте на волдингской дороге. Дорога, что шла через Волдинг, все еще оставалась проезжей, может быть, лишь немного сузилась, потесненная живой изгородью; однако никто из чужаков, более или менее знакомых с историей Волдинга, не смел заезжать сюда, а у тех, кто случайно оказывался на этом пути, появлялись странные ощущения, правда не очень сильные, но они все же возвращались домой другой дорогой.
Скота у жителей Волдинга было довольно, яблок и груш тоже, в садах еще зрела клубника, и росло много земляники на склонах гор, к тому же там собирали хорошие урожаи, которых хватало и на еду, и на зерно, хранившееся в больших черных амбарах, что строились из старых балок и камней; зерно можно было бы использовать и как обменный фонд, если бы был обмен, но его не было.
Скеглэнд все еще торговал бакалеей, если ему случалось быть в лавке, когда заходил покупатель, однако он всегда выглядел удивленным в таких случаях. Теперь он честнее вел дело, и его товары стали безопаснее для здоровья. Через некоторое время вместо того, чтобы брать деньги, он начал заниматься обменом.
Перкин пожил, пожил в Волдинге и остался насовсем. Трудно сказать, почему. Наверное, ему там понравилось. Но вряд ли кто может сказать, что ему понравилось. Его мысли бродили слишком далеко, чтобы можно было проследить за ними. На дальних планетах, в неведомых пространствах, на звездах, бесконечно чуждых нашей крошечной группе миров, ему было привычно искать ответы на вопросы, возникавшие в жарком пламени его души, которое было когда-то зажжено бедой. Высмеять его не составляло труда; шагать же с ним в ногу и понимать, что он ищет и что в конце концов находит, – вот задача для настоящего философа, имеющего для этого свободное время. Он вырезал отличные топорища из ореха и привязывал к ним легкие топоры, которые сам вытачивал из кремня, и едва ли в Волдинге был хоть один ребенок, у которого не было бы такого топора, а если не было топора, то уж точно было обещание Перкина сделать его до конца года.
Радовался Перкин, но не меньше радовался и Анрел. После многих месяцев растерянности и разочарований он наконец-то обрел покой, о котором люди обычно мечтают в тяжелые времена, но который редко находят, ибо жизнь гонит их дальше, пусть даже остались позади военные действия; а в Волдинге ничто не гнало Анрела дальше, и он жил в желанном покое. Для деревни он был пророком или провидцем, первым среди равных, тогда как Томми Даффин был не из их числа, и никто не смел даже думать об этом. В самом деле, с изнурительной растерянностью Анрела было покончено, но ни у кого не имелось ключика к власти Томми Даффина, разве что у миссис Тиченер. Но она, как бы стара ни была, надежно хранила свою тайну, берегла ее все последние годы своей жизни, ни слова не вымолвив о свирели и музыканте; все же, несмотря на завесу молчания, жители Волдинга понимали, что им с их догадками далеко до нее. Несомненно, мистер и миссис Даффин тоже многое знали, однако не в их силах было сложить вместе отрывочные знания.
Миссис Энд правильно поступила, перестав учить детей арифметике, чем завоевала всеобщее уважение, ибо это было воспринято как пророчество. Однако она продолжала вести занятия в школе, причем соблюдала старое расписание; правда, любой день, взятый наугад, показал бы, как далеко она ушла со своими ребятишками от всего того, что важно для нас.
9-10 – силки и ловушки
10-11 – варенье
11-12 – замачивание и чистка кроличьих шкурок
1.30-2 – колка дров
В другие дни дети учились ловить рыбу и время от времени шить обувь.
Жители Волдинга забыли о Смерти, как забыли о них в суете Смерть и современная цивилизация, и маленькое сообщество было поражено, когда вдруг узнало о смерти миссис Эрлэнд. Ее положили в выдолбленное дерево и много раз обвязали ивовой лозой, после чего отнесли за гору и три раза обошли с нею древние камни, пока свирель Томми Даффина рассказывала о том, чего никто не мог выразить, о мыслях людей, погрузившихся в прошлое, где воспоминания о миссис Эрлэнд порхали, словно игривые бабочки, а потом улетали в сумеречное будущее, прибавляя свое изумление ко всему тому, что пряталось в нем.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24
Поиск книг  2500 книг фантастики  4500 книг фэнтези  500 рассказов