А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Если ему вообще дано было любить, в чем она сомневалась. Единственное, чего был достоин Рэт Эндарт, — так это жалости. Для ненависти он был слишком мелок: ведь ненависть — оборотная сторона любви, а любила она кого-то совсем другого — нереального, ею же самой придуманного принца. Так что ей просто некого было прощать: принц оказался набитой куклой, а его любовь — воздушным замком, воздвигнутым на болоте.
Возможно, что ее тайный визит в сознание Рэта, с как и сам способ получения таким образом информации, были не совсем честными. Но ведь ее случай — особый! И она непременно поблагодарит новых добрых подруг — за то, что сумели это понять. Только благодарить придется как-нибудь в следующий раз: слишком уж она измоталась за пару последних сумасшедших дней и хотела теперь лишь одного — забыться, погрузиться в сон, благо в этом псевдозагробном мире нашлось какое-то подобие кровати.
Сон подобрался незаметно, как большой ласковый кот, и уже обнял ее своими мягкими белыми лапами, но его спугнули шум и крики, донесшиеся из коридора. Сон мгновенно, чисто по-кошачьи испарился. Илли обернулась к двери, увидела мелькающие в коридоре черные балахоны и поняла, что желанный покой ей сегодня уже не приснится.
10. ИЗ ПЛЕНА В ПЛЕН
Михаилу снился кошмар. Чаяния его заботливых родителей совершенно не ко времени сбылись: редкий дар Проводника — проклятие всей его предыдущей жизни — исчез в этом метаморфозном мире, а все его спутники, не исключая Илли и даже единокровного брата Петра, отбыли обратно в свой мир, бросив бесталанного Михаила доживать свои дни в реальности третьего рода. И вот он — лицо без конкретных занятий и без определенного места жительства, одинокий и покинутый, обзаведшийся уже зеленой бородой по пояс, сидит перед распахнутыми дверями «Горного орла» с протянутой рукой, выпрашивая у его новых постояльцевампиров мензурку кровушки или на худой конец — горсточку «грыбов» на пропитание. И подходит к нему, сирому да голодному, давешний мент в черном балахоне, пинает его ногой и говорит сердитым голосом:
— Вставай, ублюдок!
А вампиры-постояльцы лезут пачками из окон и орут радостно:
— За шиворот его! В морду — и в отделение! Увесистый пинок, усугубленный поощрительными напутствиями, избавил, к счастью, Михаила от продолжения кошмарного сновидения. Но суровая реальность оказалась еще хуже: над ним нависал гробовым видением то ли трехдневный утопленник, то ли здешний представитель закона. Синяя рука простерлась прямиком к Михайлову горлу — хорошо, если только за шиворот схватить, а то кто его, упыря, знает…
Михаил прянул из-под протянутой к нему руки, как таракан из-под тапка, перевернулся и моментом вскочил на ноги — и откуда только прыть взялась спросонья? Слуга закона тут же устроил Михаилу шмон с пристрастием. Он забрел в их уютную ночлежку не один: набившись всей толпой в тесную берлогу, они не оставили Михаилу даже возможности плюнуть с досады, не рискуя при этом попасть в представителя власти. Этим-то коллегам и принадлежали разбудившие Михаила зрительские выкрики.
Илли и Попрыгунчик были уже на ногах и под конвоем — вообще в данном помещении трудно было сейчас оказаться не под конвоем, — а бедняга Бельмонд как раз поднимался с матраса, кряхтя и только что не плача: невероятными лишениями завоевал он себе право понежить пухлые бока на этом поистине королевском ложе, и вот, стоило ему толь — ко прикорнуть, как они опять тут как тут, эти неусыпные блюстители, слетелись, чтоб им ни дна ни покрышки, как назойливые комары (в смысле вампиры) в хозяйскую спальню! Так оценил Михаил о; кряхтение Фредди, потому что таковы были его собственные мысли по поводу нежданного визита, в просторечии — облавы, не иначе как накарканной сегодня на их головы прохвостом-водяным.
— Вы не имеете права! — вякнул, не сдержалсятаки Попрыгунчик. — Мы являемся представителями иностранной державы, и Мы…
«…Будем жаловаться…» — закончил за него мысленно Михаил, поскольку Попрыгунчик умолк на полуслове — ближайший мент сунул ему прикладом под челюсть. Героизм Попрыгунчика имел свои, вполне определенные границы. У Михаила, правда, он даже этих границ не достигал: ему и в голову сроду не приходило вступать в пререкания с ментами. Потому что голова — и в частности челюсть — дороже.
Как ни странно, нигде не было видно Седого, оставленного вроде бы Петром за сторожа. «Не за подмогой ли часом он побежал до ближайшей булочной?.. Может, отобьют нас по дороге?» — размышлял Михаил, не давая ходу мыслям о предательстве Седого, даже на правах досужей вероятности.
Добрая дюжина конвойных вывела их из берлоги, словно особо опасных бандитов, толкая стволами по коридору и затем вверх по лестнице — наружу. А там уже поджидал соответствующий транспорт: напротив выхода зависло крупное транспортное средство, напоминающее крытую галошу на воздушной подушке. Даже увидев этот аэромобиль случайно на улице, Михаил вряд ли ошибся бы в его назначении: труповозка либо ментовоз.
Конвойные затолкали четверых задержанных через откидную дверь в заднее отделение галоши, сами же погрузились в переднее. В разделяющей перегородке имелось зарешеченное окошко, примерно такое же находилось в заднем отделении на потолке. Льющийся оттуда свет позволил Михаилу разглядеть еще с десяток арестантов, сидящих прямо на полу (сидений тут попросту не было). Судя по грязной одежде и явно нездоровому розоватому оттенку физиономий, соседи докатились до самого дна социальной ямы.
Тут Михаил вспомнил, что дверь хазы так и осталась незапертой. Вот облава и пожаловала запросто, прямо как к себе домой, и повязала беспечных хозяев, а заодно с ними — ни в чем не повинных гостей.
Погрузившись, они вчетвером тоже уселись на пол: Илли оказалась с Михаилом плечом к плечу, Бельмонд с Попрыгунчиком тоже умостились поблизости. Едва успели присесть, как галоша лихо рванула с места. Пассажиров заднего отделения моментально смешало в общую кучу и снесло сначала назад, а потом пошло кидать от стены к стене — явление вполне естественное для незакрепленного груза на ухабистой дороге. Хотя дело тут было не в дороге, а скорее в том, что городские переулки были узковаты для данного транспортного средства, и, чтобы их преодолеть, водитель давал попеременно своей галоше то левый крен, то правый. Не исключено, что в прошлом он был гонщиком, возможно даже — неоднократным призером. На старте Михаил едва успел ухватиться за Илли, а она чисто инстинктивно вцепилась всеми ногтями в Михаила. Вот оно, простое и незамысловатое мужское счастье! Так, сцепившись, они и полетели. Не факт, правда, что это давало им преимущество в общей свалке, однако Михаил старался, как только мог, защитить собою Илли от ударов об стены и пролетающих попутчиков, по мере сил принимая их на себя. Один раз он отпасовал обеими ногами в сторону летящего на Илди пузом вперед Фредди А. Бельмонда. Бесчеловечные условия транспортировки превратили несчастного толстяка в совершенно неуправляемое стихийное бедствие для кучи-малы рахитичных попутчиков. Хотя некоторым везунчикам он подворачивался время от времени в качестве перины. Попрыгунчик летал по ящику смертоносным бумерангом. Только здешний густой воздух, слегка замедлявший его блистательный полет, спасал прочих попутчиков от тяжких увечий, так как Попрыгунчик приложился абсолютно обо всех и обо вся — об Михаила-то уж точно раза три-четыре приложился самыми разными, но почему-то неизменно острыми частями тела. Словом — скучать в дороге не пришлось, прокатились весело, с ветерком, и даже, как это ни странно, без жертв. Так только, мелочи: по десятку синяков на брата, да, может, три-четыре сломанных ребра на всю компанию — считай, только косточки порастрясли. А все потому, что доехали быстро.
Когда водитель галоши решительно затормозил, перед пассажирами окончательно выписался чемпионский рельеф его характера. Михаил, умудрившийся как-то заранее почуять беду, успел в долю секунды оттолкнуть Илли в угол, а уже в следующую ее долю самого его погребло под лавиной попутчиков, брошенных необоримой силой инерции вперед при остановке. Лицо Михаила оказалось прижато к переднему окошечку. Глазам, выпученным от давления навалившихся сзади народных масс, открылся салон первого класса: в удобных креслах располагались «черные балахоны», надежно пристегнутые ремнями. Могло же кому-то и в этой адской галоше ехаться с комфортом!
Пока «балахоны» деловито отстегивались от кресел, народные массы отвалились от Михаила. Он сполз по стеночке и огляделся: судя по окружающей клинической картине, Михаил оказался из арестантов самым крепким — как-никак он все еще сидел. Если не считать Илли: она тоже более или менее сидела неподалеку от него, в спасительном углу. Остальные заключенные, в их числе Попрыгунчик с Бельмондом, распростерлись вперемешку на полу. Им не пришлось долго наслаждаться расслабленным состоянием: дверь откинулась, и арестованным было приказано выходить по одному.
«Не отбили-таки нас сподвижники по дороге, да и немудрено…» — взгрустнул Михаил, покидая первым лихой тюремный транспорт. И обернулся назад, чтобы подать руку Илли. Наконец-то он мог спокойно проявить галантность по отношению к ней, не опасаясь конкуренции. Но опять-таки не вышло: слуги закона оттащили Михаила от протянутой ему из машины руки и повели его, заломив руки, в низкое строение, чем-то смахивающее на крупногабаритную землянку. «Девятае оделение милитцыи» — прочел Михаил светящуюся табличку рядом с дверью. «С кем боролись — от тех все и померли!» — сказал бы его дед Панас. У беспутного деда имелся : еще один вариант данной поговорки с другой концовкой: «С кем боролись, от тех и залетели», — но с этот перл он приберегал для бабки Эвелины и вообще предпочитал блистать им при женской половине семьи и прочего человечества.
Короче говоря, водворили Михаила, а вслед за ним Илли и остальных задержанных, за решетку в КПЗ, как и повелось — грязную и тесную для такого количества арестованных. Сотоварищи из народа сразу повели себя как блудные сыновья, вернувшиеся в родной дом после длительной загранкомандировки: все они тут же завалились спать прямо на полу, не оставив на нем практически свободного места. Складывалось впечатление, что их оторвали от сезонной спячки и при первой же возможности они моментально вновь в нее погрузились.
Михаил и его компания стояли у решетки, все еще не в силах осознать свой новый гражданский статус и привыкнуть ко всем обстоятельствам, вполне логично из этого статуса вытекающим. Вскоре перед решеткой появился, гремя ключами, набыченный шкаф черного дерева — не иначе как местный дежурный надзиратель. Повозившись немного с ржавым замком, он открыл решетку и ткнул пальцем в Михаила:
— Ты! Выходи!
Звучало это так, словно Михаила вызывали хмурым утром на расстрел. А что ж, кто его знает, здешнее уголовное право… Он взглянул на прощание на Илли — впервые за время их знакомства открыто и долго, как в последний раз. Она ответила встревоженным взглядом. «Неужели переживает за меня?» — окрылился Михаил, неожиданно открыв для себя один из секретов непредсказуемой женской натуры: чтобы узнать подлинное отношение к себе женщины, необходимо оказаться приговоренным, как минимум, к расстрелу.
Но его последний час еще не пробил: Михаила провели в помещение, отделенное стеклянной перегородкой от приемной, приказали сесть на стул возле стола дежурного и подвергли допросу. Удивляться не приходилось: они вчетвером смотрелись белыми воронами на фоне здешних постояльцев и вызывали у стражей порядка вполне естественный профессиональный интерес.
— Ваше имя, фамилие, место жительства! — приступил к дознанию сидевший напротив щуплый офицер. Таких худых ментов Михаилу до сих пор не доводилось видеть — ни в своем, ни в каком-либо другом мире. Может быть, их было принято откармливать непосредственно на службе, доводя постепенно до принятых в правоохранительных органах стандартов. Но все-таки, невзирая на личности, имелось в ситуации что-то смутно родное и знакомое Михаилу до боли в солнечном сплетении.
Подлинное имя Михаила, как и его домашний адрес, ничего криминального в себе не содержали, но выкладывать их он, естественно, не собирался, потому что истина грозила ему опять же заключением, но только в здешней психиатрической клинике. И, хотя на любое заключение ему, Проводнику, было по большому счету плевать, он решил не дергать лишний раз судьбу за ее и без того уже редкие усы, а принялся развивать версию Попрыгунчика:
— Мой есть иностранец. Нихт ферштеен. Донт спик. Андастенд?..
— Нихт ферштен, значит? — Офицер по-пролетарски прищурил флюоресцентный глаз. — А документы куда подевал? Паспорт твой где?
— Майн докьюмент? Вор забраль.
— Украли, значит? — Офицер нервно постучал ручкой по столу.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45
Поиск книг  2500 книг фантастики  4500 книг фэнтези  500 рассказов