А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Поэтому-то я и ценил коллекцию Иванджелины – потому что меня восхищают особенные вещи. Ваза, не похожая на остальные, ковер, сотканный особым методом.
Затем, внезапно, они вновь вернулись в Варшаву...
– Там было такое величие! Красивейшие дома, великолепные костелы, величайшие произведения искусства. Так много всего. Но когда я приехал туда, все это уже исчезло, все было превращено в прах. Где бы ты ни шел, везде все было одинаково. Под ногами была грязь. Серая пыль. Она пачкала твою обувь, она висела в воздухе, она стояла комом в горле. Когда ты сморкался, сопли были серого цвета, и дерьмо было таким же. Но когда ты всматривался в эту дрянь, ты замечал, что это была не просто грязь – это была человеческая плоть, обломки, куски фарфора, газет. Вся Варшава была в этой грязи. Ее дома, ее жители, ее искусство, ее история – все ушло в землю, которую ты топтал ногами.
Уайтхед сгорбился. Сейчас он выглядел на свои семьдесят лет – старик, погрузившийся в свои воспоминания. Лицо его было сморщено, кулаки сжаты. Он был старше, чем был бы отец Марти, если бы его отвратительное сердце не было таким больным; только отец никогда не мог бы так говорить. У него не было бы такой силы самовыражения и, как полагал Марти, глубины боли. Уайтхед был в агонии. Воспоминание о грязи. Более того – предчувствие ее.
Когда Марти подумал об отце, о прошлом, в его голове вдруг ярко вспыхнула картина, навеянная воспоминаниями Уайтхеда. Ему было лет пять или шесть, когда умерла женщина, жившая через три двери по соседству. У нее, очевидно, не было ни родственников, ни еще кого-нибудь, кто мог бы должным образом позаботиться о том небогатом имуществе, которое осталось в ее доме. Совет объявил о своем праве собственности и практически опустошил квартиру, собираясь продать мебель с аукциона. На следующий день Марти с приятелями нашли на аллее, спрятанной за домами, несколько валяющихся вещей умершей. Сотрудник совета, торопясь, просто опустошил ящики гардероба, запихнул бесполезные личные вещи в наволочку и выбросил ее. Пачка писем, грубо перевязанная выцветшей лентой; альбом фотографий, где она была запечатлена во все периоды своей жизни: девочка, невеста, ведьма среднего возраста – уменьшаясь в размерах, становясь все более высохшей; множество ничего не стоящих безделушек; сургуч, перьевые ручки, нож для вскрытия писем. Мальчишки налетели на все эти выброшенные вещи, как гиены в поисках чего-нибудь вкусненького. Ничего не обнаружив, они разбросали разорванные письма по аллее, разодрали на страницы альбом и глупо хихикали над фотографиями, хотя, наверное, какой-то внутренний суеверный страх не позволял им порвать их. В этом не было нужды. Стихия вскоре поиздевалась над ними более эффективно. Через неделю дождя и ночных заморозков лица на фотографиях были испорчены, загрязнены и в конце концов разрушились полностью. Возможно, последние существующие фотографии давно умерших людей размазались кашей по аллее, и Марти, проходя по ней каждый день, видел, как они постепенно исчезают, видел, как чернила на порванных письмах смываются дождем, пока память о старой женщине не исчезла совсем, как и ее тело. Если опрокинуть урну с ее прахом на истоптанные останки ее вещей, они будут абсолютно неразличимы: все – серая пыль, их значимость безвозвратно утеряна. Рука праха безжалостна.
Марти смутно помнил эти письма, дождь, мальчишек, но чувства, вызванные событиями на этой аллее, явственно вернулись к нему. Это было невыносимо. Сейчас его воспоминания были сродни тому, о чем говорил Уайтхед. Все, сказанное стариком о грязи, о естестве вещей, обладало глубоким смыслом.
– Я понимаю, – пробормотал он.
Уайтхед взглянул на Марти.
– Возможно, – сказал он. – В то время я был игроком, намного большим игроком, чем сейчас. Война пробуждает это в тебе. Ты постоянно слышишь всякие истории о том, как какой-то счастливчик избежал смерти, потому что высморкался, а кто-то погиб по этой же причине. Рассказы о милостивом Провидении, о злой судьбе. И вскоре ты начинаешь смотреть на мир несколько по-иному – ты начинаешь видеть, как везде работает шанс. Ты вдруг четко осознаешь эту загадку. И еще, одновременно, ее двойственность и определенность. Потому что, поверь мне, есть люди, способные управлять своей удачей. Люди, способные растирать ее в порошок. Ты сам говорил о дрожи в руках. Как будто сегодня, что бы ты ни делал, ты не проиграешь.
– Да... – разговор, казалось происходил целую вечность назад. – Так вот, когда я был в Варшаве, я слышал о человеке, который никогда не проигрывает. О картежнике.
– Никогда? – недоверчиво переспросил Марти.
– Да, я был столь же циничен, что и ты. Я относился к этим рассказам как к выдумке, по крайней мере, поначалу. Но где бы я ни был, мне все время говорили о нем. Мне стало интересно. В общем, я решил остаться в городе, хотя, видит Бог, там было очень мало драгоценностей, чтобы удержать меня, и найти этого волшебника.
– А с кем он играл?
– Со всеми очевидно. Некоторые говорили, что за несколько дней до появления русских он играл с нацистами, а когда в город вошла Красная Армия, он тоже остался.
– Но для чего играть посреди Ничего? Там ведь не может быть больших денег.
– Практически нет. Русские ставили на кон свои пайки, сапоги.
– Так для чего же?
– Вот это-то меня и занимало. Я не мог этого понять. Да я и не верил, что он всегда выигрывает, каким бы хорошим игроком он ни был.
– Я не понимаю, как он заставлял людей играть с собой.
– Потому что всегда находится кто-то, кто думает, что он может победить чемпиона. Я был таким. Я стал искать его, чтобы убедиться, что все эти истории – чушь. Они оскорбляли мое чувство реальности, если хочешь. Каждый час моих блужданий по городу я искал его. Наконец я нашел солдата, который играл с ним и, конечно, проиграл. Лейтенант Константин Васильев.
– А картежник... как звали его?
– Я думаю, ты знаешь... – ответил Уайтхед.
– Да, – ответил Марти после небольшой паузы. – Да, кстати, я видел его. В клубе Билла.
– Когда это было?
– Когда я покупал костюм. Вы сказали мне, чтобы я проиграл деньги, которые останутся.
– Мамулян был в «Академии»? И он играл?
– Нет. Кажется, он никогда не играет.
– Я пытался сыграть с ним, когда он в последний раз приходил сюда, но он не стал.
– А в Варшаве? Там вы играли с ним?
– О, да. Он только этого и ждал. Теперь я хорошо это понимаю. Все эти годы я притворялся, что я отвечаю за все, понимаешь? Что я отправился к нему, что я выиграл благодаря моим собственным способностям...
– Так вы выиграли? – воскликнул Марти.
– Конечно, выиграл. Но он поддался мне. Это был его способ соблазнить меня, и он сработал. Он, естественно, сделал так, чтобы это было сложно, чтобы придать веса обману, но я был так поглощен собой, что ни разу не допускал возможности, что он проиграл преднамеренно. То есть, у него же не было причин этого делать, так ведь? И я не видел их. Все это время.
– Почему он позволил вам выиграть?
– Я сказал тебе: соблазн.
– То есть, он что, хотел уложить вас в кровать?
Уайтхед невероятно мягко пожал плечами.
– Возможно, да. – Мысль, казалось, привела его в изумление. Тщеславие появилось на его лице. – Да, я, вероятно, был соблазнителен. – Затем улыбка померкла. – Но секс – это ведь ничто, правда? То есть, когда момент обладания уже позади, трахать кого-то становится так скучно. То, чего он хотел от меня, было намного более глубоким и намного более постоянным, чем любой физический акт.
– Вы всегда выигрывали, когда играли с ним?
– Я никогда больше не играл с ним, это было первый и единственный раз. Я знаю, что это звучит неправдоподобно. Он был игроком так же как и я. Но, как я уже сказал тебе, его не интересовали карты, когда речь шла о пари.
– Это было проверкой?
– Да. Он хотел увидеть, чего я стою. Подхожу ли я ему, чтобы построить Империю. После войны, когда стали восстанавливать Европу, он стал говорить, что не осталось больше настоящих Европейцев – все они сметены тем или иным потоком, – и он был последним в роду. Я верил ему. Все эти разговоры об Империи и традициях. Я был ослеплен им. Он был самый культурный, самый убеждающий, самый проницательный человек, из тех, кого я встречал до него, да и после. – Уайтхед полностью погрузился в прошлое, зачарованный своими воспоминаниями. – Все, что сейчас осталось, это шелуха. Ты не можешь представить себе, какое он производил впечатление! Не существовало ничего, чем бы он не мог быть или что он не мог бы сделать, если вкладывал в это свой разум. А когда я спросил его, зачем он тратит свое время с такими как я, почему бы ему не заняться политикой – в этой сфере он мог бы применить свою мощь с большим успехом, – он просто взглянул на меня и сказал: «Все уже сделано». Поначалу я думал, что он говорит о том что их жизни предсказуемы. Но он имел в виду кое-что другое. Мне кажется, он хотел сказать, что он был этими людьми, и делал все сам.
– Как это возможно?
– Я не знаю. Это всего лишь предположения. Они были с самого начала. И вот, сорок лет спустя, я все еще собираю слухи.
Он встал – по выражению его лица было видно, что во время сидения у него затекли конечности, – прислонился к стене и, откинув голову назад, уставился на темный потолок.
– У него была единственная любовь. Одна всепоглощающая страсть. Шанс. Он влек его. «Вся жизнь это шанс, – говорил он, – и вся штука в том, чтобы научиться управляться с ним».
– И все это имело какой-то смысл для вас?
– Со временем. Я стал разделять его очарование через несколько лет. Не только из интеллектуального интереса. Я никогда не обладал им в достатке. Я просто знал, что если ты сможешь заставить Провидение работать на тебя, разработать его систему... — он взглянул на Марти, – то тогда, если захочешь, мир будет принадлежать тебе.
Голос его понизился.
– Посмотри на меня. Смотри, как я хорошо распорядился собой... – он издал короткий, горький смешок. – Он шельмовал. Он не соблюдал правил.
– Это, должно быть, была Тайная Вечеря, Последний Ужин, – сказал Марти. – Я прав? Вы собирались сбежать, прежде чем он придет.
– В некотором роде.
– Как?
Уайтхед не ответил. Вместо этого, он снова принялся рассказывать историю с того момента, где остановился.
– Он очень многому научил меня. После войны мы путешествовали тут и там, повсюду извлекая выгоду. Я – со своими навыками, он – со своими. Затем мы отправились в Англию и я ринулся в химическую индустрию.
– И разбогатели.
– За пределами мечтаний Креза. На это потребовалось несколько лет, но пришли деньги и пришла мощь.
– С его помощью?
Уайтхед нахмурился при этой неприятной мысли.
– Да, я применил его принципы, – ответил он. – Но он пользовался каждой частицей того, что и я. Он разделял мои дома, моих друзей. Даже мою жену.
Марти хотел заговорить, но Уайтхед оборвал его.
– Я говорил тебе о лейтенанте? – спросил он.
– Вы упоминали его. Васильев.
– Он погиб, говорил ли я тебе об этом?
– Нет.
– Он не платил свои долги. Его труп выловили из канализационной канавы в Варшаве.
– Его убил Мамулян?
– Не он лично. Но, думаю, да... – Уайтхед запнулся на полуслове, наклонив голову, прислушиваясь к чему-то. – Ты ничего не слышишь?
– Что?
– Нет. Все в порядке. Показалось. О чем я говорил?
– О лейтенанте.
– А, да. Эта часть истории... Не знаю, будет ли она интересна тебе... но я должен объяснить, потому что без этого все остальное не имеет смысла. Видишь ли, та ночь, когда я встретился с Мамуляном, была необыкновенной. Бесполезно пытаться описать ее такой, какая она была: ну, ты знаешь, как солнце освещает верхушки облаков – такой нежный и стыдливый цвет. И я был так переполнен собой, так уверен, чт о со мной ничего не может случиться.
Он остановился и облизал губы, прежде чем продолжить.
– Я был глупцом, – самоуничижающие слова беспощадно вылетели из него. – Я шел по развалинам – повсюду чувствовался запах гниения, под ногами была пыль, – и мне было наплевать, потому что это были не мои руины, не мое разложение. Я думал, что я выше всего этого – особенно сегодня. Я чувствовал себя победителем, потому что Я был жив, а мертвые были мертвы.
Слова слегка приостановили свой напор. Когда он заговорил снова, то ушам было больно прислушиваться к его словам – такими тихими они были.
– Что я знал? Совсем ничего. – Он закрыл лицо дрожащей рукой. – О, Господи Иисусе.
В последовавшей тишине Марти услышал какой-то звук за дверью – легкое движение в холле. Но звук был слишком мягким, чтобы он был в нем уверен, а атмосфера в комнате требовала абсолютной его четкости. Двинуться сейчас, заговорить – означало нарушить эту исповедь, и Марти, как ребенок, заинтригованный мастерским рассказчиком, хотел услышать до конца эту волнующую повесть. Сейчас это казалось ему более важным, чем что-либо.
Лицо Уайтхеда было скрыто за рукой, пока он пытался осушить свои слезы. Немного погодя, он вновь ухватился за кончик истории – осторожно, словно она могла убить его одним ударом.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65
Поиск книг  2500 книг фантастики  4500 книг фэнтези  500 рассказов