А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Было уже далеко за полночь, когда завершился пир. Встав из-за стола, Нор приказала своей мачехе Кеар, третьей жене своего отца, покинуть замок Норов до наступления рассвета и, если желает умереть своей смертью, никогда более в нем не показываться. Кеар не задала ни одного лишнего вопроса – она хорошо знала характер своей падчерицы и сожалеть могла только о безвременной кончине супруга и о своей недальновидности – она лишь поинтересовалась, дозволено ли ей будет забрать свою долю наследства, и, получив согласие графини, опрометью бросилась собирать вещи. Нор проводила ее равнодушным взглядом и, навсегда вычеркнув из памяти, отправилась в свои новые покои – опочивальню своего отца и прадеда. В коридоре господской половины она отпустила свиту, велев остаться с ней только новоиспеченному восемьдесят третьему мечу Руэру Ши. Этому парню было семнадцать лет, и он происходил из семьи, уже триста лет верой и правдой, мечом и кровью служившей графам Ай Гель Норам. Польщенный выбором, Руэр шел за ее правым плечом до самых дверей опочивальни и был несказанно удивлен, когда она приказала ему следовать за ней и дальше. Он полагал, что ему выпала невиданная честь встать первым стражем у дверей в святая святых замка Норов, но у Нор были по поводу парня совсем другие планы. Честь, которая ожидала его, превосходила все, о чем он мог мечтать.
Войдя в опочивальню, Нор приказала рабыням раздеть ее и удалиться. Во все время, пока две бессловесные женщины снимали с графини многочисленные одежды ее парадного одеяния, бледный, как первый снег, Руэр стоял перед ней, напряженно вглядываясь во что-то, находящееся где-то выше ее правого плеча и видимое, вероятно, только ему одному. Когда рабыни закончили и, распустив напоследок ее рыжие волосы, исчезли за дверью, нагая Нор подошла к Руэру и, взявшись пальцами за его подбородок, повернула голову юноши так, чтобы он смотрел ей прямо в глаза.
– Скажи, Руэр, – спросила Нор, – почему ты не смотрел на меня?
– Я… – Ему потребовалось усилие, чтобы вытолкнуть из себя эти немногие слова. – Я не смел.
– Ты видел раньше голых женщин? – спросила тогда она.
– Да, ваша светлость, – хрипло ответил меч.
– Они были красивее меня? – Не то чтобы это ее так волновало, но все-таки было интересно, что он скажет.
– Нет, ваша милость, – сказал меч. – Нет! Красивее вас я женщины не встречал.
– Ты спал с женщинами? – На самом деле это было единственное, что ее сейчас интересовало.
– Нет. – Слово далось ему с огромным трудом.
– Почему?
– Так вышло, ваша светлость. – Меч был смущен и расстроен, но говорил, судя по всему, правду.
– Ну что ж, – пожала она плечами. – Значит, нам обоим это предстоит в первый раз. Раздевайся. Я слышала, что это несложно и доставляет удовольствие.
Однако на деле лишиться невинности оказалось совсем непросто, потому что оба они плохо представляли, что и как следует делать, и к тому же ей было больно. Впрочем, боль была не такой, о которой следовало бы вспоминать тому, кто рожден убивать и когда-нибудь быть убитым, и удовлетворенная тем, что выполнила все, что считала необходимым сделать в этот именно день, она заснула, чтобы проснуться поутру настоящей графиней Ай Гель Нор.
* * *
Это не было ее собственной памятью и не стало, хотя и объявилось нежданно-негаданно там, где помещается обычно личное пространство прошлого. Не она шла впереди траурной процессии в священную рощу, не ей приносили присягу мечи графства Нор… Лика отчетливо ощущала границу своего и «чужого», и свой собственный «первый раз» она не спутала бы с тем, что произошло в замке Нор в ночь после поминальной тризны. Не ее это были воспоминания, да и воспоминаниями пришедшее извне, возникшее из ниоткуда знание назвать было нельзя, потому что не человеческая память хранила все эти отблески давно прошедших дней. Это Камень донес до Лики, сохранив в себе, и отдал ей, как наследие и наследство, смутно ощущаемое дыхание прошлого, его отзвук, его отражение. Вот именно, отражение. Камень был всего лишь зеркалом, в которое однажды заглянули, отразившись, другая Нор и многие иные люди – мужчины и женщины, – носившие и это Имя, и этот Камень.
И связной истории клана Нор не было здесь тоже. Не хроника или летопись, не подробное жизнеописание каждого из владельцев Камня Норов, но только отдельные вспышки света в наполненной движением мгле прошлого.
* * *
– Неужели ты ничего не помнишь? – спрашивал Иван.
– Ничего, – отвечала она.
– Совсем ничего? – настаивал он. – Может быть, какое-то имя, город, деревню?
– Не помню, – пожимала она плечами. – Помню лес, мужиков помню, которые несли меня на руках… Тебя помню, Ваня, как ты надо мной хлопотал да колдовал.
И она улыбалась, а Иван сразу же забывал про свои вопросы, потому что от ее улыбки он становился «совершенно сумасшедший».
– Неужели ты ничего не помнишь?
А что она должна была помнить? О чем могла бы рассказать своему Ивану? Но, главное, зачем? Зачем ему знать о том, что перестало существовать, уничтоженное силой, равной и равнозначной смерти?
«Нор умерла, – решила она, когда окончательно поняла, что с ней произошло, и сожгла свое прошлое в лютом пламени отчаяния. – Графиня Ай Гель Нор осталась на Легатовых полях, а я… я…»
В самом деле, что же такое была она, решавшая судьбу сгинувшей где-то когда-то неистовой Нор?
«Я… Дарья», – решила она и больше никогда к этому вопросу не возвращалась. Ведь ей неведомы были пути богов и суд их был ей непонятен. Она не знала даже, является ли этот полученный ею второй шанс наказанием и искуплением или, напротив, наградой и воздаянием. Но одно она поняла: если бы боги желали сохранить жизнь графине Ай Гель Нор, они вполне могли сделать это там и тогда, где и когда графиня повела в последний бой своих не ведающих страха рейтаров. Однако этого не случилось. Их волей и промыслом она была перенесена в совсем иной мир, мир, где все, что имело для нее смысл до этого, и свой смысл, и свою ценность потеряло. Как можно было оставаться гегх, если здесь не было ни других гегх, ни аханков, ни иссинов, то есть никого, кто одним фактом своего существования создавал смысл слова «гегх». Ни народа, ни земли, ни родных богов… Какая же она теперь Нор? Чья она графиня? Чей враг и чей друг?
– Неужели ты ничего не помнишь? – спрашивал Иван.
Сначала часто спрашивал, потом – реже, а еще потом, в сентябре шестнадцатого, спросил в последний раз.
– Неужели ты ничего не помнишь? – заглядывая ей в глаза, спросил он.
– Зачем тебе это, Ваня? – спросила в ответ она и твердо посмотрела ему в глаза. – Что ты хочешь услышать?
– Не знаю, – тихо ответил он и больше никогда ее об этом не спрашивал. А что он тогда подумал, какие предположения могли возникнуть в его голове, было уже не ее, а его тайной, и она, разумеется, его никогда об этом не спрашивала.
* * *
Эта женщина была баронессой. Конечно, баронесса по-русски и по-гегхски не одно и то же, но все-таки… Дарья долго вглядывалась в бледное изможденное лицо баронессы фон дер Ропп, пытаясь найти в себе сочувствие или хотя бы чувство солидарности, но ничего не находила. А потом, возможно, не перенеся затянувшегося молчания, женщина подняла глаза, и их взгляды встретились. В прозрачных глазах Элизы Вольдемаровны Ропп плескался ужас, сменивший холодное пренебрежительное презрение, которым они были полны еще четверть часа назад.
«Так быстро?» И в этот момент Дарья окончательно поняла, что ничего общего у нее и этой женщины нет, даже классовой солидарности, о которой так любили говорить Ванины приятели-большевики. Ничего.
Да и какая разница? Не было для нее в этом мире правых и виноватых, своих и чужих, вот в чем дело. Не было и быть не могло, просто потому, что она сама так решила. А раз решила, то так тому и быть. Ее сторона – это Ваня, куда он, туда и она.
* * *
Случайность, конечно. Простое невезение. А может быть, судьба? Взвешивающая жребии решила или действительно жребий выпал?
Она захотела подышать лесным воздухом. Потянуло в лес, а леса здесь были великолепные, без конца и края, полные жизни, и теперь, ранней осенью, свои, родные, как никогда. Или все дело было в том, что близилось полнолуние, и в ней в полный голос заговорил Зверь? Повелитель полуночи желал воли? Все может быть, хотя одна луна не две, и она не барс, и уже давно не Ай Гель Нор. Так или иначе, но она отправилась в путь одна, предполагая добраться до Таловки до наступления ночи, а если и ночь чуть прихватит, то тоже не беда. Ночь ли, день, охотник всегда найдет тропу.
В семи верстах от станции кобыла сломала ногу. Невероятное дело, но так случилось. А почему да как, какое дело до всего этого человеку, оставшемуся без коня. Без лошади, разумеется. Но Пчелка сломала ногу, и Дарья пошла пешком. Семь верст до станции, десять – до Таловки. Она выбрала деревню.
Путь был неблизкий, и все лесом, а лес все еще оставался территорией войны, но она чувствовала удивительную легкость, и уверенность в себе она чувствовала тоже, и у нее оставалось еще три патрона в нагане, для умелого бойца совсем немало. Было четыре, но не оставлять же Пчелку на мучительную смерть? А засаду она почувствовала верстах в трех от деревни, но главное, тогда, когда бесповоротно в нее попала. Это были опытные люди, и она почему-то сразу подумала о Колчанове и даже обрадовалась, потому что когда-то же надо было им встретиться. Она не испугалась: смерти бояться – на войну не ходить. К тому же она все равно еще успевала уйти с директрисы огня, раствориться в деревьях, повернуть ситуацию, вывернув ее наизнанку, и стать из жертвы охотником. Только делать этого не пришлось. Ненужным оказалось, они сами вышли к ней, и Колчанов собственной персоной – тоже. Это он зря сделал, но сделанного не воротишь. Так они говорят. А у нее дома говорят иначе. Срубленное дерево заново не посадишь. Тоже верно, но думать по-гегхски она уже перестала.
Она остановилась и с интересом посмотрела на выходящих на дорогу бандитов. Их было пятеро. Шестой, как она теперь знала, находился дальше по дороге, за поворотом. И еще один тут же, не спрашивая ничего у Колчанова, пошел вперед, ей за спину, но не к ней. Не по ее душу шел, свои у него были интересы: а что, как невзначай нагрянет с той стороны летучий отряд краскома Сидяка или Губчека? Да мало ли их было, идущих по их следу, по их душу?
Казак протопал мимо нее, не останавливаясь, только с любопытством и голодным блеском в глазах обшарил взглядом всю ее с ног до головы и заторопился дальше. Вот теперь, как, видимо, решил Колчанов, и наступило время для последнего разговора.
– Какая встреча! – сказал он и осклабился.
Колчанов был умным и хитрым врагом, изворотливым, дерзким, но на этот раз он был не в своем амплуа. Переигрывал. И заигрался, не без этого. Надо было сразу стрелять, а не комедию разыгрывать, но, видно, совсем тошно стало в лесу. Одичал.
Он и в самом деле выглядел неважно. Видно было – устал, пообносился, потерял былую удаль. И то сказать, второй год по лесам. Зимой и летом, в дождь и в пургу, в жару с мошкой и в лютые морозы. Сколько человек может выдержать? А он, если верить агентурным данным, с четырнадцатого года в седле. Как ушел – за Бога, Царя и Отечество – прямо с гимназической скамьи, так и воюет. Долго воюет, пора бы и перестать.
Она смотрела на него спокойным ровным взглядом. Знала, что его это беспокоит, даже бесит, но не настораживает, потому и смотрела. Других, впрочем, тоже из поля зрения не выпускала. И двух сторожей «слушала», как без этого?
– Ты твердокаменную-то из себя не строй! – сказал он. – Это ты в Чека, у себя, большой начальник, а здесь ты баба, и делать я…
Договорить ротмистр Колчанов, по кличке Крысолов, не успел.
– Это ты ошибаешься, кудрявый, – улыбнулась ему в лицо Дарья, слово в слово повторив реплику своего Ивана, сказанную им во время расстрела полковника Дугова.
Знатоки находят, что гегхский танец грубее и проще аханского. Это так, он не столь изыскан, не так красив, как танцы Запада. Но по своей боевой эффективности не уступает ни в чем. Она стремительно сместилась в сторону одного из казаков, крутнулась волчком, уходя в высокий прыжок – между делом лишив не успевшего среагировать бандита воздуха и жизни, – взлетела, увидела, как оживают, «оттаивают» ее противники, поворачивая головы и стволы туда, где она находилась шесть движений назад, и упала за спиной второй из намеченных ею жертв. Этот был быстр и опытен. Он даже винтовку свою вскидывать начал, только целил в никуда, а смерть его – вот она – уже стояла за его спиной. Пальцы левой руки, собранные в щепоть, ударили в основание черепа, а правая рука Дарьи, та, что с наганом, поймала висок третьего. Выстрел, прыжок через голову, еще один выстрел, и вот она уже стоит лицом к лицу с Колчановым, блокируя обе его руки, и ту, что с взведенным люгером, и вторую – с плетью. Все.
– Все, – сказала она, глядя ему в глаза. – Все, Крысолов, отбегался!
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85
Поиск книг  2500 книг фантастики  4500 книг фэнтези  500 рассказов