А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

А ты как хочешь. Но вместе веселей.
«Вместе веселей». Почему-то у Максима при этих словах возникло смутное представление о некоем подвижном и остроумном старце с очень молодым лицом… но это оказалось лишь еще одной загадкой в и без того слишком длинной цепи вопросов без ответов.
Он снова достал из-под подушки бумажник и, поскольку в его спортивных штанах карманов не нашлось, вышел из купе, держа в руке толстое кожаное деньгохранилище. Но разве он собирался что-то покупать, вдруг растерянно мелькнуло у него в голове. И если да — то что? Зачем?
В коридоре оказалось тесно и шумно от спешащих к выходу пассажиров. Максим с Лизой влились в вежливый поток, и их повлекло к тамбуру. Слева, за окнами вагона, мелькали белые и цветные платки местных жительниц… похоже, они что-то принесли на продажу, и теперь суетились, спеша отоварить как можно больше пассажиров. Их встреча с потенциальными покупателями не могла продлиться настолько, насколько это бывает необходимо, чтобы торг доставил удовольствие… и на лицах аборигенок читалось откровенное огорчение этим фактом их провинциального бытия.
Платформа в Пешелани оказалась на удивление короткой; своей плито-бетонной сутью она охватывала всего три вагона, и в их число не угодил тот, в котором ехали Максим и Лиза, так что Максиму пришлось спрыгнуть с высокой вагонной подножки прямо в пожухлую железнодорожную траву, а затем повернуться и подхватить мгновенно свалившуюся на него девчонку. «Никон» больно ударил его по плечу объективом, но вызвал этим лишь одну мысль: а почему же он свой-то фотоаппарат не прихватил? Пусть бы сохранился кадр на память… на тот случай, если и часы путешествия тоже вдруг сотрутся или будут стерты кем-то невидимым, но властным…
Он вдруг замер на месте и похолодел, несмотря на то, что окружавший его воздух горел жаром сочного летнего дня. Стерты кем-то…
Стерты кем-то?
Е— мое, внезапным обжигающим вихрем пронеслось в голове Максима, да ведь и вправду на то похоже… но кому могло понадобиться превращать меня в механизм, движущийся к неведомой ему цели? Зачем…
Стоп, сказал он себе строго и твердо. Не гони волну. Волну эмоций, бессмысленных и разрушительных. Как бы ни обстояли дела, разбираться в них надо не спеша и с холодным умом. Стоит запаниковать — и все станет в тысячу раз хуже. Поспешишь — людей насмешишь. Тише едешь — дальше будешь. Семь раз отмерь, один раз отрежь… и так далее в том же роде.
Он оглянулся, ища Лизу. Та стояла чуть в сторонке, и на нее наседали три старушки в белых платках и темных ситцевых платьях, вооруженные громадными эмалированными ведрами и большими ивовыми корзинами. В корзинах и ведрах, прикрытые чистыми белыми тряпочками, явно скрывались какие-то местные деликатесы, и бабушки надеялись, что Лизе захочется их отведать. Максим насмешливо фыркнул, уверенный, что девчонка и глянуть не пожелает на какие-нибудь огурцы, неизвестно в какой посуде засоленные, или зеленые яблоки, или картошку, наверняка сваренную без соблюдения необходимых санитарно-гигиенических требований… однако Лиза в очередной раз удивила его.
Сияя на бабок улыбкой, растянувшей ее рот от уха до уха, Лиза жестом фокусника извлекла откуда-то два смятые в тугие комки большие полиэтиленовые пакета, что-то объяснила аборигенкам и отступила на шаг, вскинув фотоаппарат. Бабки тоже просияли не хуже голливудских кинозвезд (откуда взялось в его уме это сравнение — он не знал, и, мимоходом оценив состояние собственного сознания, обнаружил, что не помнит ни единого фильма, виденного им в своей жизни, хотя и знает о существовании кино и киноактеров, и даже Голливуда), потащили с корзин и ведер укрывавшие их белые лоскуты. Лиза снимала кадр за кадром. Когда из корзин полезли бумажные кульки с горячей картошкой и маленькими огурчиками — и свежими, и малосольными, — а из ведер в Лизину тару посыпались явно недозрелые потоки белого налива, девчонка присела на корточки, снимая процесс перехода местного продукта в ее пакеты. Зачем ей это нужно, удивился Максим, что тут может быть интересного?…
Голос проводника оборвал эту цепь случайных мелких событий станционного масштаба.
— Уважаемые пассажиры, просьба поскорее вернуться в вагон! Поезд отправляется через минуту! Прошу вернуться в вагон!
Максим не видел, какая сумма перешла из тонких пальцев девчонки в заскорузлые ладони аборигенок, — но, судя по выражению их застывших лиц, им такое и во сне привидеться не могло. Лиза подхватила два битком набитых пакета, бесцеремонно сунула их Максиму и, подпрыгнув, ловко вскарабкалась в вагон. Максим поспешил за ней, но обе его руки были заняты, так что ухватиться за поручни он просто не мог… проводник, стоявший возле вагона, пришел ему на помощь, забрав пакеты и благодушно сказав:
— Вы поднимайтесь, я вам их подам.
Уже стоя наверху, Максим, наклонившись, чтобы забрать девчонкины покупки, тихонько спросил:
— Туалет когда откроете?
— А минут через пятнадцать, — охотно ответил проводник. — Оба будут открыты.
— Спасибо, — кивнул Максим и, прижав к животу увесистый груз, пошел в свое купе.
Лиза критически изучала свой «Никон» — похоже, подсчитывала истраченные на аборигенок кадры, боясь упустить в ближайшем будущем что-нибудь эдакое… ну и правильно, оружие у хорошего охотника всегда должно быть наготове. Максим положил пакеты рядом с девчонкой, а сам взял свою сумку с туалетными принадлежностями, казенное полотенце, и вышел в коридор, закрыв за собой дверь купе. Ему не хотелось сейчас начинать разговор. Лучше попозже, когда поезд уже будет ровно выстукивать привычные ритмы и жизнь вагона войдет в нормальное русло, забыв о кратковременной встрече с Пешеланью.
Он стоял, глядя в окно и терпеливо дожидаясь, пока проводник откроет туалеты. Конечно, лучше бы деду поспешить… но тут уж ничего не поделаешь. Пока поезд не отойдет от станции на приличное расстояние…
За окном мелькали пейзажи, навевавшие почему-то легкую грусть, хотя в них вроде бы не было ничего тоскливого, — поля, потом невысокие холмы, лес… а потом вдоль железнодорожного полотна встала сплошная стена сосен, кое-где перемежаемых березами и лиственницами… и он задумался о том, что, не зная ничего о себе и очень многого об окружающем его мире, он все же помнит названия деревьев и с легкостью отличает рябину от осины… и не путает огурец с картошкой… и даже яблоки на станции признал — белый налив. Впрочем, окажись они принадлежащими к какой-нибудь другой породе, он, пожалуй, не сумел бы их опознать. А почему? Неужели это единственный сорт, знакомый ему по прошлой, забытой жизни? Ну, вполне возможно… если он горожанин, откуда ему знать сорта яблок, не продающихся на рынке? Значит, белый налив на рынках продается?…
Он услышал металлическое звяканье и посмотрел вправо. Проводник открыл дверь туалета, заглянул внутрь, убедился, что там все в порядке и унитаз не похищен за время стоянки, и зашагал по коридору в другой конец вагона — ко второму туалету. Максим поспешно двинулся ему навстречу, перекинув полотенце через плечо.
Они разошлись молча, но Максим видел, что проводнику хочется о чем-то с ним поговорить. Однако пассажир торопился по своим делам, и дядька, явно будучи человеком от природы деликатным, не стал, конечно, навязываться. Да и к чему? Времени впереди много…
А сколько же, интересно, у него впереди времени, то есть если говорить о пребывании в поезде, подумал Максим, запираясь в туалете и приступая наконец к такому важному для него делу. Потом он как следует умылся, содрав с шеи и рук ощущение нечистоты и жирности, и уставился на себя в зеркало, не зная, стоит ли ему бриться. Похоже было на то, что он не занимался этим уже дня три-четыре, решил он наконец, критически изучив свою внешность. Может, бороду отпустить надумал? Что ж, неплохая идея. Потерял память — потеряй внешность. Впрочем, что такое внешность? Примерно то же самое, что имя. Временное, наносное. Налипшее на поток сознания.
Он рассмеялся и отправился обратно в купе, которое уже воспринималось им очень лично, как будто этот маленький кусочек пыльного и душного замкнутого пространства на какое-то время стал его единственным убежищем и прибежищем, местом, куда возвращаются после встрясок и передряг, родной клеткой…
Клеткой?
Почему в его уме возникло именно это слово? Он остановился перед дверью купе, пытаясь понять причину рождения нового образа. Клетка, в нее сажают птицу… птица хочет вырваться на волю, но железные прутья диктуют ей свои условия, и жизнь пернатого существа вынужденным образом течет в предписанных пределах… нет, не понять. Он не птица, уж это точно. Его совсем не тянет в небо. В очередной раз сдавшись перед тьмой собственного беспамятства, он вошел в купе.
Лиза уже высыпала крупные бледные яблоки прямо на клетчатое одеяло, а картошку и огурцы разложила на узком вагонном столике, не озаботившись поиском чего-нибудь более похожего на тарелки, чем промокшие бумажные пакеты. Нет, она просто разорвала самодельные упаковки, и лохматые зубья влажной серовато-коричневой бумаги торчали во все стороны, создавая вокруг исходящих паром картофелин загадочный фон, и эта картинка почему-то заставила Максима подумать о букетах цветов в прозрачных целлофановых обертках с фасонным волнистым краем… вот уж ничего похожего, возмутился он. Огурчики лежали по обе стороны от картошки — ближе к окну горка свежих, блестящих, явно старательно вымытых женщиной, принесшей свой товар к поезду, а ближе к двери — вдвое больших размеров горка малосольных, маленьких, ровных, аппетитных донельзя.
— Садись, наворачивай, — пригласила Лиза, схватив сразу два малосольных огурца. — Уж до чего я это уважаю! — продолжила она, с хрустом разгрызя один огурец и прицельно рассматривая второй. — Дома фиг такое увидишь. Никакой тебе картошки! Соевый гуляш, гречневая кашка… здоровье превыше благосостояния! Ну, отведу душу и здесь, и в деревне… у бабули в этом смысле жизнь крутая: вареники, пельмешечки, пирожки жареные, пирожки печеные… ух, радости жизни!
Максим фыркнул и сел к столу. Картошка с огурцами… нет, он сам едва ли питался соевым мясом. Вкус картошки был ему хорошо знаком. И огурчиков тоже. Малосольных и свежих. Вилок на столе, само собой, не наблюдалось, Лиза решила опроститься до конца, превратившись в дикаря, наслаждающегося запретными плодами… и он последовал ее примеру. Взял картофелину, откусил — о! Великолепно. Выбрал свежий огурчик. Да, завтрак что надо, куда там ресторанным изыскам…
— Лиза, а зачем ты извела столько кадров? — с интересом спросил он. — Что, собственно, там было снимать?
— Темнота ты деревенская, — высокомерно бросила Лиза, проглатывая очередной здоровенный кусок деликатеса. — Картина была в высшей мере! Живописно до икоты!
— Да чего ты там нашла живописного? — удивился он, но тут же вдруг и сам как-то по-иному увидел сценку у вагона… белые платки и темные платья женщин, яркое небо насыщенного голубого цвета, тянущиеся прозрачными длинными полосами облака, густая зелень деревьев неподалеку, трава желтоватого оттенка, пестрящая какими-то крошечными белыми и сиреневыми цветочками… но ведь Лиза снимала не пейзаж?
Яблоки… красные. Орехи. Серебряная бумага…
— Ты не обратил внимания на контраст, — заявила девчонка, выбирая картофелину покруглее и откусывая от нее сразу половину. Прожевав лакомство, она продолжила: — Только что сорванные нежно-зеленые яблоки, покрытые туманом, бледные, изысканные — и темно-коричневые руки, натруженные, морщинистые, с узловатыми пальцами… Горячая вареная картошка… у нее вообще изумительный цвет, его невозможно передать красками, его берет только самая чувствительная пленка… и огурчики, малюсенькие, в пупырышках. Ты не художник! — обвиняющим тоном закончила свою речь Лиза.
— И бумажные помятые пакеты пыльного оттенка, — с усмешкой дополнил Максим описание, не обратив внимания на возмущение девчонки. — И не слишком чистые корзины, старые, потемневшие от времени, с обмотанными синей изолентой ручками… и ведра. Я запомнил: одно темно-голубое, второе — вишневого цвета. Оба основательно побитые и чуть-чуть ржавые. У ржавчины тоже изумительный цвет, между прочим. Но его можно с легкостью выразить краской.
Лиза, слушавшая его с раскрытыми во всю ширь глазами, подавилась, попытавшись проглотить непрожеванный огурчик, и закашлялась, вскочила, стукнулась головой о верхнюю полку… Максим схватил ее за тощее костлявое плечо, выдернул на середину купе и с размаху хлопнул ладонью по спине, между лопатками. Лиза охнула, но над огурцом была одержана победа, и через несколько секунд отдышавшаяся девчонка уже возмущенно говорила:
— Ты обманщик! Ты делаешь вид, что чего-то не понимаешь, а сам понимаешь и замечаешь даже больше, чем я! А я, между прочим, уникум! У меня наблюдательность раз в десять выше нормы!
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40
Поиск книг  2500 книг фантастики  4500 книг фэнтези  500 рассказов