А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


…Они стояли на вершине горы, той самой, возвышающейся над Стеной Мира, на которую когда-то пытался взобраться Аймик. Только сейчас они были на самой вершине. Великий Ворон настойчиво показывал куда-то вниз. Вглядевшись, Аймик увидел черный дым, пробивающийся из земных недр и расползающийся все дальше и дальше… И вот они уже летят, и Аймику нисколько не страшно, ему радостно… Но, несмотря на высоту, он ощущает нестерпимый смрад, исходящий снизу, оттуда, где ползет этот дым.
(Не просто дым, а что-то живое… и одновременно мертвое. Чуждое Миру. Враждебное…)
…Его непреодолимо тянет вниз, и не просто притягивает чуждая сила: он сам стремится туда… хоть и противится изо всех сил… Его притягивает то самое, что ненавистнее всего на свете! Рука Великого Ворона сжимающая его руку слабеет… Еще немного, и… И он просыпается.
Аймик шел на восток, пытаясь скрыть свой след, и шептал почти вслух:
«Великий Ворон! Ты могуч; быть может… нет, я верю я знаю: ты сильнее Тех… Так помоги мне! Дай вернуться назад, в степи, которые ты защищаешь…» Его поймали в тот же день, к вечеру.
Беглеца не избили; на него даже не накричали. Но с тех пор лошадники стали строго следить за своим пленником, хотя Аймик больше не делал ни малейшей попытки бежать… Бессмысленно: без чьей-то помощи побег обречен. На Великого Ворона надежды нет. А найти здесь сообщника… Прежде нужно приглядеться к чужой жизни, вжиться в нее, как бывало когда-то.
У лошадников удивляло многое. Главное, конечно, – странные лошади, позволяющие этим людям обматывать веревкой свои морды, взгромождаться на спины и направляться куда заблагорассудится, своих ног не утруждая. Нет, сам Аймик ни за что на свете не решился бы на такое, даже если бы ему и предложили прокатиться верхом. Но что скрывать? – посматривал на всадников с завистью и восхищением.
И еще одно восхищало: мастерство, с которым лошадники выделывали костяные орудия. Конечно, и дети Тигрольва отличались умением резать по кости, и дети Сизой Горлицы. Но лошадники!.. Чуть ли не каждую вещь – кинжал, простое ли лощило – они стремились украсить затейливым узором или изображением. У одного стадо оленей переправляется через реку, другой своего любимого коня вырезает, старается, третий… Бывало и так: подберет охотник простой кусок кости и вырезает что-нибудь на его поверхности. Жаль – наблюдать удавалось редко: лошадники сердились, если замечали излишнюю любознательность своего пленника.
Луками они не пользовались, только дротик и копье-металка. Зато металок таких, как у лошадников, Аймику прежде не доводилось видеть. У сыновей Тигрольва ведь как было? Палка с крючком на конце; у детей Сизой Горлицы – дощечка. Ну, конечно, наводили призывающий удачу охотничий узор, кровью окрашивали – и сухой, родовой, и своей. Но металки лошадников – это же чудо что такое. Не из дерева сделаны – из кости или бивня, и на конце не просто крюк: у одного лошадь вырезана, у другого – куропатка, у третьего – олень… Аймику мучительно хотелось в руках такое чудо подержать, но увы, – об этом и думать нечего. Только издали можно полюбоваться, да и то украдкой…
Зато орудия из кремня в общем-то похожи на те, что остались далеко на севере. И костяные наконечники копий. Так, во всяком случае, казалось издали; может быть, он и заметил бы различия, имей возможность поработать резчиком или скобелем, прикинуть, ладно ли сидит в руке копье… Как соскучились его руки по самой будничной мужской работе, с какой завистью прислушивался Аймик к четким ударам отбойника о кремневый желвак.
Но нет. Здесь этот запрет соблюдался строже, чем у Дада. Видимо, лошадники получили от него строгий наказ: кормить кормите, а оружия чтобы и касаться не смел.
Все эти годы Аймик не оставался на одном месте. Неведомо зачем, его перегоняли из стойбища в стойбище; возможно, из Рода в Род. И чем дальше к западу он перемещался ( теперь Аймик следил за очередной тропой самым внимательным образом), тем хуже и хуже относились к нему новые лошадники. Не били, нет. И голодом не морили. Боялись. Не любили, может, ненавидели даже. И боялись.
Аймик пытался объясниться, – но ведь для этого нужно, чтобы с тобой хотели поговорить, не так ли? А тут пресекалась всякая попытка общения. Причем если там, где он так насмешил своих новых хозяев, человек, к которому Аймик пытался обратиться не по делу, просто прикрывал ладонями свой рот, а потом уши, – и подчас улыбался: не могу, мол, извини! – то здесь от него резко отворачивались.
В таких условиях найти сообщника? Нечего и думать. И сны исчезли. Всякие. Может быть, что-то и снилось, но при пробуждении не оставалось ничего, кроме ощущения бесконечно длившегося унылого осеннего дож-дя… По-видимому, его действительно окружали злые колдуны – верные подручные Дада, отнявшие даже сновидения – последнее, что связывало Аймика с прежней счастливой жизнью, оставшейся за Стеной Мира. Аймик снова впал в отчаяние.
4
Здесь, на последнем стойбище, особенно плохо. Местный колдун явно возненавидел пленника, Аймик почувствовал это с самого первого дня. ТАБУ. Все – табу! Шаг в сторону ступить – табу! Слово – табу! Взгляд – табу! До того дошло, что еду ему не дают – кидают, отворотившись. Жилище для него специальное построили. Тесное – и не повернуться. Два дня назад колдун вприпрыжку, с песнопениями, обошел вокруг и своим колдунским копьем границу обозначил: ТАБУ! Три шага влево, два вправо, и все.
Пленник, в свою очередь, терпеть не мог этого горбоносого гололицего старика (единственного гололицего изо всех лошадников-мужчин), размалеванного красными, белыми и черными полосами и кругами так, что и лица толком не разобрать, вечно таскающего на своих плечах старую бизонью шкуру, а на голове – меховой остроконечный колпак, увенчанный рогами. Рога почему-то были разные: олений и бычий, и это особенно раздражало…
Аймик не сомневался: прислужники Дада ненавидят его потому, что он осмелился поднять руку на их хозяина. К Даду здесь явно относились с трепетом; по имени его никто не называл, только иносказательно: Одинокий, Горный колдун, Тот, кто охраняет и ждет. Но вот что странно: Аймику казалось подчас, что эти прозвища произносятся не с почтением, а с ненавистью. И еще одна странность, которую Аймик никак не мог себе уяснить: лошадники промеж себя называли его самого не иначе как Северным Посланцем. И все чаще повторялось то ли незнакомое слово, то ли чье-то имя: «Инельга». Почему-то оно волновало, тревожило. Как предчувствие, как ожидание…
К сожалению, он, ограниченный множеством табу, мог лишь ловить издали обрывки разговоров.
Аймик догадывался, что колдун что-то затевает. Из того, что удалось подслушать, понял: посланы гонцы к соседям. Из-за него, пленника. В чем же дело? Неужели настал срок, о котором говорил Дад, и его поведут обратно, чтобы передать в руки Черного Колдуна, чтобы там, в расселине, на жертвенном камне… Но зачем для этого созывать… Кого? Должно быть, вождей и старейшин. И почему все чаще до него доносится это странное слово: «ИНЕЛЬГА» ?
Происходящее тревожило. Хотя, казалось бы, что тревожиться ему, пленнику? Что может быть хуже свершившегося? И все же…
Аймик сидел у входа в свою крохотную хибару, наспех сооруженную для него одного из тонких жердей и старых, облезлых шкур. Сейчас еще лето, тепло, но что будет потом? Он обносился вконец, и все просьбы дать хоть какую-то одежду или хотя бы иглы, жилы, шерстяные нитки и куски кожи на заплаты оставались втуне. А ведь зиму в том, что у него есть, не скоротать. Еще и брюхо растет от вынужденного безделья да от того, что ему и шагу лишнего не дают ступить… Очажок разжечь и то табу. Что-то зимой будет? Вся надежда на то, что снова переправят к другим лошадникам и те окажутся милосерднее.
В долине послышался дробный стук копыт. Снова нездешние; по всему видать – приглашенные колдуном…
Когда Небесный Олень, готовясь к спуску в Нижний Мир, направил свои рога прямо на Аймиково убогое жилище и на него самого, от центра стойбища показалась процессия, явно направляющаяся именно сюда. Шествие возглавлял колдун, двигающийся не как все люди, а спиной вперед и вприпрыжку.
(Вот было бы здорово, если бы ему сейчас камень под пятку подвернулся!)
Мольба была услышана. Его ненавистник не только растянулся во весь рост, но и потерял свой колдунский рогатый колпак. Глядя на то, как спутники поднимают и отряхивают своего предводителя, Аймик улыбался, радуясь случайному развлечению, хотя и понимал, конечно, что уж ему-то веселиться не с чего. Такого рода дурные предзнаменования обращаются в первую очередь против тех, на кого направлено действо. В том же, что именно он, Аймик, является главным героем творимого обряда, сомневаться не приходилось.
Толпа приблизилась, причем колдун ухитрился замереть в точности на той самой границе, которую он же обозначил как табу. Не двинувшись с места, Аймик наблюдал, как колдун, воздев руки и по-прежнему не оборачиваясь к нему, что-то вещает собравшимся. Очевидно, важное что-то, только вот странно – не понять, несмотря на то, что в языке лошадников Аймик поднаторел. Но тут… слова вроде бы похожие – да не очень, и смысл их странно ускользает… Понятно лишь, что часто повторяется загадочное «Инельга».
Собрались только мужчины, настороженные, угрюмые. Ни женщин, ни детей. По всему видно: из разных Родов, и далеко не простые общинники; даже он, чужак, понимает это, рассматривая их одежду, пояса, прически… Да! Здесь только колдуны, вожди и старейшины… Встречаются даже знакомые лица: вон тот, чернобородый, криворотый (видимо, старая рана), – он был каким-то вождем в том стойбище, где Аймик провел прошлым летом чуть ли не две луны… А этот остроглазый колдун – у него еще, помнится, привычка руки потирать, – он с последнего зимовья…
Наблюдая за собравшимися, Аймик вспомнил многих. Но незнакомых было больше. И в их взглядах угадывались и тревога, и любопытство. Колдун закончил свою речь каким-то вопросом, столь же непонятным Аймику, как и все остальное, – и все они вскинули вверх кулаки.
– ХА!
Колдун одним прыжком развернулся лицом к Аймику. Какое-то время он смотрел в упор, и в его черных глазах, вдруг ставших огромными, светилась не только ненависть, но и те же тревога и любопытство.
Затянув что-то заунывное, колдун коротким приплясом обошел хижину. Раз… Другой… Третий… Каждый раз напев неуловимо менялся, и в него начали вплетаться иные звуки – то тягучие, то свистящие, давящие на ущи… Круги сужались… Воздух плыл перед глазами Аймика, голова наливалась тяжестью, клонилась на грудь. Он пытался противиться чарам, встряхнуться… Тщетно… Невесть откуда пришел густой, обволакивающий, пряно-сладкий запах…
Все оборвалось внезапно – то ли каким-то звуком, то ли настоящим ударом по голове, – и вот уже почти ночь, и в руках собравшихся, стоящих в два ряда, горят факелы, а колдун тянет за руку его, безвольного, в открывшийся проход. Аймик все видит и слышит, все понимает, но… почему-то трава под ногами странного белого цвета, она становится прозрачной, и они скользят по этой непонятной траве, словно по поверхности ручья, словно по лунному лучу… Вдвоем – остальные так и шли по обе стороны от этой тропы.
Миновали стойбище (словно вымершее; даже костры не горят)…
…Тропа тянется через равнину; она словно живая… Да это же толстые глупые рыбы щекочут своими губами его босые ступни. Аймик заливисто смеется; в самом деле, ведь это так смешно. Запрокидывает голову и видит, что Небесная Охотница тоже смеется вместе с ним. И от этого еще веселее…
…Черный узкий лаз. Пещера. Остановились у самого ее зева, и его Великий Поводырь говорит что-то внушительное… …снова: «Инельга»!..
Аймик часто-часто кивает в ответ, не переставая улыбаться: да, да, он все понял, он сам ляжет на жертвенный камень, так приятно ждать и чувствовать, как по всему телу растекается призывный взгляд Небесной Охотницы, ведь ему туда, к ней, правда?..
Ноги и руки связаны. Его поднимают, и втискивают в узкий лаз, и толкают туда, в темноту.
5
Даже связанный, Аймик нисколько не ощущал ни боли, ни онемения. Глина так приятно спину холодит. Он вглядывается в темноту и видит, что это вовсе не темнота: она полна духов, радужных, переливающихся, их журчащие голоса – как говор воды, там… (Где? Не важно. Главное – чудо как хорошо!) …Суровое смуглое лицо выплывает из темноты. Светятся глаза-звезды. Что-то шепчут тонкие губы, но слов не разобрать. Потом Великий Ворон вновь отступает во тьму, и лишь единственная его раскраска – две белых полосы, продольная и поперечная, продолжают какое-то время излучать теплое сияние…
Потом что-то происходит. Неприятное. Вызывающее боль и досаду. Его тормошат, толкают, насильно переворачивают. Что-то новое, назойливое до невозможности гудит над самым ухом. Дергаются ремни, так мягко спеленавшие его руки
…Да что же это такое, в самом-то деле?
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71
Поиск книг  2500 книг фантастики  4500 книг фэнтези  500 рассказов