А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

ночь и так была темна, а капюшон прикрыл голубые волосы. Напоследок она задержалась и прихватила с собой куклу, чтоб было не так страшно.
Зачем она вышла, Октавия не очень понимала. Фриц мог захотеть воды или пойти до музыкантов — он же всё-таки парень, а у мужчин свои разговоры… В конце концов, он мог просто выйти по нужде. И всё же сердцем, в глубине души Октавия не знала — чувствовала, что мальчишка что-то затевает. Куда ушёл Фриц, было неясно… Впрочем, нет — земля вокруг была не так сильно истоптана, на песке остались отпечатки маленьких башмаков. Скользя и оступаясь, огибая лужи, Октавия двинулась по следам, вниз по склону холма.
Капли падали в лужи и расходились кругами, дробя отражения осенних звёзд. Лагерь испанцев был тих и уныл. Дождь успел всем надоесть до чёртиков, никто не веселился, не пел и даже не пил — все сидели, кто в палатке, кто под фургонным тентом, кто под плетёными навесами, и наружу носа не казали. Редкие полуночники у костров провожали девочку пустыми взглядами. Два или три раза за ней увязывались живущие при лагере собаки, Октавия вздрагивала, поправляла капюшон и ускоряла шаг, и они быстро отставали. Октавия прошла ещё немного, спустилась к реке и тут задумалась. Вряд ли Фриц пошёл по траве или через кусты — тропинки расходились веером, одна вела мимо пристани прямо на холм, где темнели силуэтами фургоны и возы. За последние два дня вода в канале сильно прибыла, пристань грозило затопить, и обеспокоенные торговцы передвинули повозки ближе к вершине холма.
Идти было скользко, холодно и страшновато. Без фонаря и факела дорогу едва можно было разглядеть. Плащ Октавии набух и отяжелел, плетёные кисти задевали землю.
— Не бойся, не бойся, — шептала она деревянному Пьеро. — Мы найдём Фрица, и никто нас не тронет. Видишь? Даже собаки нас не тронули…
В последнее время маленький Пьеро остался не у дел. Господин Карл исправно давал представления, но кнехты требовали сюжетов из своей, солдатской жизни, чтоб там было побольше пьянства, драк, грубых шуток и походов в бордель. Плакса и меланхолик, Пьеро мало подходил для этих сцен. Чтобы кукла не простаивала, итальянец сшил ей чёрный бархатный наряд и впредь велел именовать её Криспино, но девочка уже привыкла к имени Пьеро, к тому же для Криспино роли пока не нашлось, и кукла осталась у Октавии.
Девочка шла, и ею постепенно овладевало странное ощущение, что ночь смотрит на неё сотнями маленьких глазок, трогает мокрыми пальцами и раздевает её душу, словно луковицу, снимая слой за слоем шелуху и постепенно добираясь до самой сердцевины, до нежных зелёных лепестков, уснувших в ожидании весны. Прикосновения эти пугали и настораживали, Октавия крепче прижимала к себе куклу и представляла, как колючий страх, клубком свернувшийся чуть выше живота, собирается в невидимую жилу, тонкий ручеёк, перетекающий в кукольное дерево Чёрного Пьеро у неё на руках, как песок в песочных часах. От этого ей казалось, что кукла боится сильнее, чем она. Это странным образом её успокоило — девочка приободрилась, выпрямила спинку, подняла голову и с новыми силами двинулась вперёд.
И тут ей показалось, что её окликнули по имени. Тихо-тихо, но окликнули. Октавия обернулась и чуть не упала, поскользнувшись в луже, но чья-то рука, возникшая из темноты, поддержала её. С колотящимся сердцем девочка подняла глаза… и изумлённо ахнула.
— Дядя Хорн!..
Тот кивнул и грустно улыбнулся. Чёрная одежда, пелерина и сапоги делали его почти невидимым в ночи, и только белое лицо и такие же волосы выглядели ещё белее — казалось, будто они светятся каким-то внутренним, нетварным светом.
— Я думала, вы не поехали с нами, что вы ушли из «Песколаза»! Что вы здесь делаете? Вы шли за мной, да?
— Я пришёл, чтоб помочь, — ответил он. — Ты ведь идёшь искать Фрица?
— Да… А вы его видели?
— Видел. Дай руку.
Пальцы беловолосого дудочника были тонкими и холодными, словно отлитыми изо льда. Девочка вздрогнула, но руки не отняла. Пошла рядом.
— Мне нужно что-то сказать тебе, Октавия, — проговорил ван Хорн, уверенно шагая вверх, к холму, на котором стояли повозки маркитантов. — Что-то очень важное.
— Про что?
— Про твоего отца.
Октавия остановилась так резко, что её ладошка выскользнула из холодных пальцев.
— Вы знаете, где папа! Где он? Он здесь?
Ван Хорн снова грустно улыбнулся. Присел перед девочкой и запахнул на ней плащ.
— Послушай меня, дитя, — сказал он. — Послушай и постарайся понять. Мне будет трудно это объяснить… но ты всё равно постарайся понять.
Октавия наморщила лоб.
— Что понять? — спросила она. Внезапно детское личико исказилось пониманием. — Вы хочете сказать, что папа…забыл про меня?
— Забыл? — Теперь уже ван Хорн нахмурил брови, затем лицо его посветлело. — Пожалуй, да… — задумчиво сказал он. — Да, в некотором роде забыл. Но ты должна помнить о нём, очень сильно помнить! И очень сильно ждать.
— И очень хотеть, чтоб он пришёл к тебе. Вернулся. Вспомнил. Поняла?
— Поняла. А зачем?
— Так надо. Ты ведь хорошо помнишь его?
— Конечно, хорошо! Только почему вы мне всё это говорите?
— Завтра утром, — продолжал дудочник, будто не слыша вопроса, — в лагере состоится казнь. Казнят одного человека.
— Какого человека, дядя Хорн?
— Я не буду объяснять — тебе это знать ни к чему. Его зовут Лис.
— Он плохой?
— Не очень… Наверняка там будут Фриц и та девушка — помнишь? — из гостиницы на песках.
— Ялка? Да, я помню. Мы ещё разбрасывали руны…
— Держись подле них. Не отходи далеко.
— А они меня не прогонят?
— Постарайся сделать так, чтоб не прогнали. Тебе, наверно, будет страшно… Это очень страшно, когда умирают люди. Маленьким детям нельзя это видеть. Но ты потерпи. Так надо. Терпи и думай о своём отце. Закрой глаза — и думай. Заткни ушки — и думай. И желай, чтоб он вернулся.
— Сильно-сильно.
— Я всегда его жду! — пылко сказала девочка.
Ван Хорн рассмеялся, ласково щёлкнул её по носу, но даже в его смехе прозвучало что-то грустное, как в лунном свете, или в опадающей листве, или в крике северных гусей, летящих осенью на юг. Пока Октавия ойкала, хваталась за нос и ловила падающего Пьеро, ван Хорн уже посерьёзнел.
— Ты умница, — сказал он, — и ты действительно умеешь ждать… Но надо ждать в десять, в двадцать раз сильнее, если хочешь, чтобы он вернулся!
— Откуда вернулся?
— А вот этого я тебе не скажу.
Ночь, дождь, усталость и сонливость — всё это придавало сцене оттенок нереальности. Октавия чувствовала себя так, словно оказалась в каком-то другом, не нашем мире. От этого человека исходило странное ощущение уверенности, защищённости. Октавия и в прошлые разы об этом думала, а сейчас вдруг поймала себя на том, что её сбитые деревянными башмачками ноги больше не болят, в горле перестало першить, а заложенный нос стал нормально дышать. И вообще она чувствовала себя небывало легко и свободно. Если б на месте ван Хорна был кто-то другой — Тойфель, господин Карл или даже Фриц, — она бы всё равно немножечко боялась — самую чуточку, но боялась бы, — а так ею владело только любопытство, хотя на самом дне его девочка различала тень какой-то неосознанной тревоги. Дудочник недоговаривал что-то, но что Октавия не могла понять.
— Почему? — тихо спросила она. — Разве оттого, что я буду сильнее его ждать, он меня быстрей найдёт?
— Чудеса случаются, только если очень сильно в них веришь. Пойдём.
Ночью, казалось, дудочник видел лучше, чем днём. Во всяком случае, он даже ни разу не споткнулся. В молчании они прошли ещё немного, после чего ван Хорн остановился и указал рукой на вершину холма.
— Видишь вон те повозки? — спросил он. — Фриц в одной из них. Кукуш… гхм! — Он откашлялся и помянул «проклятую простуду». — Та девушка тоже там. Ты доберёшься и узнаешь. Только дальше ты пойдёшь одна.
— Одна? Почему одна? Вы, что ли, не хотите идти?
— Мне не нужно там быть, загадочно ответил дудочник и, прежде чем Октавия успела сказать хоть слово или схватить его за руку, развернулся и зашагал вниз. Миг, другой — и он растворился в темноте. Октавия осталась одна. Если, конечно, не считать Пьеро.
Скользя и оступаясь, пару раз чуть не упав в своих деревянных башмачках, девочка с голубыми волосами взобралась вверх по тропе и уже отсюда, вблизи, разглядела, как в одном фургончике теплится свет. Рядом дотлевал костёр, изнутри доносились голоса. Это был тот самый возок с нарисованным на борту красным соколом, куда Фридрих обычно ходил за вином и в котором приехала беременная девушка, о которой говорил ван Хорн. Всё это становилось совсем интересным. Октавия поправила капюшон, стряхнула с него воду, покашляла в кулак, медленно подобралась к самому борту, заглянула внутрь.
Непогода собрала под просмолённым пологом престранную компанию. Здесь были Фриц, разумеется, Ялка и её беловолосый парень Михелькин, а также маркитантка — сейчас она колдовала над котлом с каким-то варевом, похожая на ведьму из детской сказки. А дальше… Девочка не поверила глазам, ибо дальше на мешках сидел маленький монах — тот самый помощник инквизитора, а рядом с ним — аркебузир Гонсалес (Октавия узнала его сразу: трудно было не запомнить этого тщедушного испанца, говорившего по-фламандски едва ли не лучше, чем сами фламандцы). Но и это было ещё не всё. У самого задка сидел и задумчиво глядел на дождь плотный дядька с перевязанной головой. Его Октавия тоже узнала: то был герр Шольц, помощник палача, Тойфель рассказывал о нём. В бою он схлопотал дубиной по голове и двое суток провалялся без сознания, придя в себя, когда всё было кончено. Известие о смерти хозяина ввергло его в бесконечную задумчивую тоску. Он попробовал напиться, но от вина разболелась голова. В итоге он смешал себе «обед контрабандиста» — какое-то зелье из живицы, трав и табака, и теперь жевал его, время от времени сплёвывая в лужу под колёса тягучую струю коричневой слюны. От него сильно пахло мятой.
Октавия сглотнула так гулко, что сама испугалась. Впрочем, её не заметили.
Фриц заметно нервничал, взгляд его метался от беременной девушки до монаха и обратно, полный укора и подозрения, но говорить парень ничего не говорил. Чувствовалось только, что ситуация очень его напрягает. Под плетёным навесом стояли лошади в попонах и то ли спали, то ли думали о чём-то своём, лошадином. Девочку они проигнорировали.
Говорил монах.
— Его сожгут сег-годня утром, — услышала Октавия его заикающийся говор. — Я говорил с отцом Себ-бастьяном: он очень плох, но всё равно настаивает на дознании. Но к-командир стрелков решил, что это — дело войскового т-трибунала. Лису д-даже не предоставили защитника, чтоб оправдаться.
— Почему? — спросил кто-то. (Октавия так и не поняла кто.)
— Muy diferente, las circunstancias, — вмешался Мануэль и пояснил на фламандском: — Дурацкая ситуация. На войне некогда разводить антимонии, а обвинение Церкви — уже достаточная причина, чтоб начать дело и сразу закончить. Мы могли бы отвезти его в какую-нибудь обитель или крепость для дознания, но нас осталось трое, a padre так плох, что сделать это не представляется возможным. А выделять своих людей дон Фелипе не желает — у него и без того достаточно хлопот. Этот Лис помогал его солдатам, они ему молятся, как святому, а отец Себастьян хочет суда и дознания, чтоб обвинить его в ереси. Многие недовольны, может начаться мятеж. Если же отправить его с конвоем куда подальше, как того хочет брат Себастьян, велик шанс, что он сбежит по дороге.
— И что?
Мануэль пожал плечами:
— Ничего. Дон Фелипе — старый интриган, и он не хочет ссориться ни с Церковью, ни со своими солдатами, и у него нет времени ждать. Поэтому он подумал-подумал и объявил травника шпионом лейденцев. Тем паче тот признался на допросе, что за время осады несколько раз бывал в городе. Так дон Фелипе одним выстрелом убил двух зайцев: вывел рыжего brujo из-под юрисдикции Церкви и гражданского суда и отдал в руки суда полевого — это раз. И никто из солдат не станет спорить, что лазутчик виновен, — это два.
— Хитро, — признал Иганнес Шольц. — С какой стороны ни подойди — не подкопаешься. Но почему его обязательно должны сжечь? По всем законам ему светит виселица. Максимум головорезка, будь он дворянином. Почему огонь?
Мануэль опять пожал плечами:
— Он присвоил себе сан и звание целителя, исповедовал умирающих, давал последнее напутствие — а это преступление не только против короля, но и против Христовой веры… Дон Фелипе даже тут пошёл на компромисс.
— Хитро, — повторил Иоганн, перегнулся через бортик и снова плюнул.
— Надо подстроить ему побег! — сказал Фриц. — К-как? — возразил брат Томас. — К-как подстроить?
Ему не п-позволяют выходить даже по нужде, содержат в особой п-палатке посреди лагеря, под усиленной охраной. И к нему не д-допускают никого.
— Лис приходит и уходит, когда хочет, — вдруг сказал Шольц, — это каждый знает… Раз он не ушёл из-под надзора, стало быть, не хочет.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98
Поиск книг  2500 книг фантастики  4500 книг фэнтези  500 рассказов