А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


— А что?
Леофсиг не был настолько склонен волноваться попусту, как его отец или брат, но распрощаться с девушкой, на которой уже почти собрался жениться, — это вам не фунт оливок!
— Что-нибудь подходящее, — твердо промолвил отец. — Мы с мамой придумаем, что. А ты не волнуйся. Если столкнешься с Фельгильдой на улице, делай вид, будто ничего не знаешь.
— Ну ладно. — Какой из него выйдет лицедей, Леофсиг тоже не знал, но надеялся, что выяснять не придется. Юноша широко зевнул. Нет, все треволнения придется отложить до утра. — Доброй ночи, отец, — проговорил он, вставая из-за стола. — Спасибо.
— Рано благодарить, когда ничего еще не сделано, — молвил Хестан. — Но, думаю, мы на твою беду найдем управу.
Когда на следующее утро Леофсиг явился на кухню, собираясь позавтракать овсянкой и прихватить приготовленные сестрой на обед хлеб с маслом, лук и сыр, матушка уже месила тесто. Печь хлеб самим было дешевле, чем покупать у пекаря; с тех пор, как рыжики заняли Громхеорт, Эльфриде и Конберге все чаще приходилось вставать к печи. Тесто было какого-то неправильного цвета — должно быть, пшеничную муку разбавили овсяной. Спасибо, хоть не молотым горохом или чечевицей, как в самые голодные месяцы минувшей зимы.
— Кажется, мы с отцом нашли чем успокоить семью Фельгильды, чтобы те не слишком обижались, когда мы разорвем вашу помолвку, — заметила Эльфрида. — Придется раскошелиться — но для чего еще нужны деньги, как не для того, чтобы подмазать нужных людей.
— На меня и так потратили слишком много, — пробурчал Леофсиг, набив овсянкой рот, потом отхлебнул кислого красного вина и продолжил: — Сколько народу вам пришлось подмазать, когда я удрал из лагеря для военнопленных?
— Неважно, — ответила мать. — Кроме того, те, кому мы заплатили, уже сгинули кто куда. А нынешние альгарвейские жандармы и не заподозорят неладного.
Спорить он не стал — времени не было. Прихватив полотняный мешок с обедом и жестяную флягу, наполненную тем же кислым вином, юноша поспешил к дверям.
В лучах утреннего солнца Громхеорт казался таким же сонным, каким чувствовал себя Леофиг. Лишь немногие прохожие могли слышать птичье пение, которым стаи пернатых встречали рассвет.
И кауниан среди этих немногих не было. Почти всех светловолосых жителей города согнали в отдельный квартал — с четверть того района, что занимали они прежде, — и вдоль ограды этих выселок прохаживались альгарвейские жандармы, выпуская в город только тех, кто выходил на заработки. Дорожные рабочие относились к этой категории. Шлюхи тоже.
Леофсиг махнул рукой Пейтавасу, который спорил о чем-то с жандармом у ворот. Светловолосый дорожник помахал ему в ответ и, когда жандарм наконец отвязался, вместе с Леофсигом двинулся к западным городским воротам.
— Тебе не следовало бы обходиться со мною как с человеком, — промолвил Пейтавас на своем языке. — Этим ты настроишь против себя и своих соплеменников, и рыжиков.
«Как с человеком». Каунианский язык мог временами быть безжалостно точен. Во всяком случае, тонкие оттенки смысла он передавал лучше, чем безалаберный фортвежский.
— Я бы не сказал, что это противоречит истине, — ответил Леофсиг тоже по-кауниански.
— Знаю, — отозвался Пейтавас. — Это доказывает мою правоту, не так ли?
Больше он ничего не сказал, как Леофсиг ни пытался его разговорить, и нарочно забрался в другую подводу, чтобы не ехать вместе с юношей. Тот пробурчал себе под нос что-то нелестное. И что прикажете делать с человеком, который не желает, чтобы с ним обходились по-людски? Что каунианин может пытаться защитить его, юноше даже в голову не пришло.
К тому времени, когда они добрались до места, и тем более когда рабочий день закончился, Леофсигу уже было все равно. Когда рабочие ехали обратно в Громхеорт, на одной подводе с юношей не оказалось ни единого каунианина, но и это его не смутило. Протаскав булыжники целый день, Леофсиг почти засыпал на ходу.
В надежде не только смыть грязь и пот, но и слегка встряхнуться, окатившись сначала горячей, а потом ледяной водой, он раскошелился на медяк и заглянул по дороге в общественную баню близ герцогского замка. Стоя под дырявым ведром, Леофсиг даже не пытался представить себе обнаженных красавиц на женской половине бани и лишь тогда понял, как сильно устал.
Одной из этих красавиц, как обнаружилось на выходе, была Фельгильда. Расчесывая еще мокрые волосы, она вышла с женской половины как раз в тот момент, когда Леофсиг переступил порог. Юноша сделал вид, что не заметил ее. Это помогло — на пару секунд, не больше.
— Леофсиг! — резко окликнула она.
— О… Фельгильда!.. — отозвался юноша, пытаясь изобразить удивление. Так страшно ему не было с того дня, как альгарвейцы разгромили его полк вскоре после начала войны. — Э… как дела?
Он догадывался, что сейчас услышит нечто. Во всех подробностях.
— Видеть тебя больше не желаю! — выпалила Фельгильда. — Слышать тебя больше не желаю! Чтобы ты провалился! После всего, что между нами было… — Будь у нее в руках нож, она не раздумывая вонзила бы его Леофсигу в грудь. — Как у твоего отца наглости хватило!
Поскольку Леофсиг понятия не имел, что там придумали его родители, он промолчал с самым невинным видом. Похоже было, что помолвка разорвана надежно. Юноша надеялся, что Фельгильда сама объяснит, в чем ему следовало чувствовать себя виноватым, и девушка его не разочаровала.
— Как у твоего отца наглости хватило! — повторила она. — Такого приданого, что он запросил, и за герцогиней не дали бы! И вообще, твоя семья богаче нашей. — Она фыркнула. — Догадываюсь, почему: твой отец, небось, навозную кучу готов разгребать ради ломаного гроша!
Должно быть, она хотела уязвить Леофсига. Тот и вправду обиделся, но напустил на себя покаянный вид.
— Прости, Фельгильда, — пробормотал он почти искренне: по меркам большинства фортвежцев, ее поведение было вполне резонно. — Когда речь заходит о деньгах, с ним спорить просто невозможно.
Фельгильда вскинула голову:
— Ха! Не очень ты и пытался. А раз так — прощай!
И, задрав нос, она двинулась прочь.
Леофсиг глядел ей вслед, и на душе у него кошки скребли — но все ж ему казалось, что он избежал капкана. За эту мысль он и цеплялся, шагая по холодным улицам домой.
Увольнение. Иштван готов был петь это слово вслух. Слишком долго пробыл он на фронте да в дальних гарнизонах, лишенный возможности вернуться хоть ненадолго в родную долину. Наконец это время пришло — и солдат звездами поклялся себе не упустить ни мгновения.
От станции, где высадил его становой караван, пришлось несколько часов шагать по горной дороге — мерным, быстрым походным шагом, какому он научился в дьёндьёшской армии. Ближе к долине ни одна становая жила не пролегала. И теперь с высоты перевала солдат мог окинуть взглядом места, где прошла вся его жизнь до того, как войско державы призвало его в свои ряды.
Иштван встал как вкопанный — скорей от изумления, чем от усталости. «Какая она маленькая! — подумал он. — И… тесная». В детстве долина казалась ему огромной. Солдат пожал плечами и двинулся дальше. Его деревня лежала ближе остальных к перевалу. Еще до заката он будет на месте.
На склонах окружавших долину гор еще лежал снег. Когда весна сменится летом, белый покров отступит к вершинам, но это случится еще не скоро, не скоро. А пока дыхание окружало Иштвана облачками пара.
И в долине, там, куда не заглядывало с севера солнце, лежали последние сугробы. Желтела прошлогодняя трава, и кое-где проглядывала свежая поросль.
Седобородый старик укладывал камни в стену на границе двух полей: границе, отмеченной, без сомнения, кровью, что пролилась здесь несколько поколений назад.
— Ты кто таков, парень? — окликнул он прохожего, прищурившись, — и был в своем праве, поскольку мундир и гетры цвета хаки не давали понять, к какому клану тот принадлежит. Да и вообще Иштвана в форме даже знакомые не признавали.
— Я Иштван, сын Альпри, — ответил солдат, — из деревни Кунхедьеш.
— А-а, — протянул старик и кивнул. — Тогда добро пожаловать, сородич. Ясных звезд тебе.
— И тебе, сородич, пусть светят они ярко и долго. — Иштван поклонился и зашагал прочь.
Уже по дороге он осознал, что даже разговаривает теперь не так, как старик. Родной местный говор за годы службы стал казаться грубым и простецким. Теперь Иштван изъяснялся изящней, глаже. Среди сослуживцев он мог сойти за деревенщину, но дома каждое слово выдавало в нем горожанина.
Кунхедьеш, как любая дьёндьёшская деревня, прятался за внушительным частоколом. Сколько было известно солдату, его родной поселок жил в мире с двумя соседними деревнями, а вся долина — с лежащими рядом, однако спокойствие это могло быть нарушено в мгновение ока. Голос часового на вышке прозвучал весьма сурово — прохожему велено было назваться по имени.
— Я Иштван, сын Альпри, — ответил солдат, — и если ты, Чоконаи, сию секунду меня не впустишь, я тебе так врежу — света белого не взвидишь!
— А ты что, и войско с собой приволок? — со смехом поинтересовался часовой, он же двоюродный брат солдата, но держать Иштвана под воротами не стал и, ссыпавшись по ступеням, отворил калитку.
Когда ворота закрылись за спиной солдата, молодые люди обнялись.
— Звезды пресветлые, — воскликнул Чоконаи, — как же я рад тебя видеть!
— Звезды пресветлые, — в тон ему отозвался Иштван, — как же я рад, что ты меня видишь!
Чоконаи рассмеялся. Иштван — тоже, хотя вовсе не шутил: в бою ему не единожды казалось, что в родной деревне его больше не увидят.
За оградой дома Кунхедьеша стояли как прежде: приземистые, суровые, каменные или кирпичные, под остроконечными крышами (чтобы не скапливался снег), крытыми сланцевой плиткой (чтобы факел не смог их поджечь). И стояли они не впритык — чтобы от врага отбиваться было сподручней. А все-таки теперь деревня казалась Иштвану тесной — не то что прежде, когда он не видывал еще мира. «Сначала долина мне мала показалась, теперь в деревне тесно, — подумалось солдату. — Да что это со мной?»
— Ты, верно, рад, что вернулся, — заметил Чоконаи.
— Еще бы, — невнятно пробурчал Иштван, хотя сейчас это занимало его меньше всего.
— Ну так не стой столбом! Я тебя провожу до дому — вряд ли еще кто объявится. У нас и одного-то путника за день не дождешься, а о двоих и говорить нечего.
Судя по улыбке, Чоконаи был вполне доволен жизнью в такой глуши. Иштван когда-то и сам так думал. Сейчас он оглядывал лавки и корчмы — неужели все и прежде было таким маленьким? Таким убогим. Как же он раньше этого не замечал? И не представлял, что можно жить иначе. А теперь узнал — и родной Кунхедьеш будто съежился, как садится шерстяная кофта после стирки.
Навстречу им шел здоровенный мужик лет на десять старше Иштвана. Звали мужика Короши, и в прежние времена он попортил Иштвану немало крови. Как и раньше, Короши шагал нагло и развязно, но с тех пор, как и все в деревне, сильно сдал в размерах. Иштван шел ему навстречу, не напрашиваясь на ссору, но и не собираясь уступать — и Короши покорно уступил дорогу, даже не огрызнувшись.
— С возвращением, Иштван, — промолвил он. — Ясных звезд тебе.
— И тебе того же, — отозвался солдат, поперхнувшись от неожиданности, и покосился на Чоконаи — того дружеское приветствие Короши удивило не меньше.
«Должно быть, все дело в мундире». Солдат не сразу сообразил, как выглядит в глазах односельчан: как боевой ветеран, повидавший немало сражений и готовый развязать еще одно.
— Вон твой дом, — указал Чоконаи. — Не забыл? А я побежал обратно. Если заметят, что у ворот никого нет, мне влетит.
— Да чтобы я родной дом забыл? — воскликнул Иштван. — Если ты думаешь, что я такой дурак, может, и правда надрать тебе уши?
Чоконаи удрал.
Странно, но родной дом был совершенно таким же, каким запомнился. Поразмыслив, солдат понял, почему — для него этот дом уменьшился уже давно: в младенчестве казался огромным, в юности стал обычным. Таким и остался. И служба в армии никак не повлияла на завершившийся процесс.
Вместо окон в доме Иштвана были бойницы — как в любом другом доме Кунхедьеша. С кухни потянуло изумительным ароматом матушкиного паприкаша, и солдат едва не захлебнулся слюной. Все вокруг казалось маленьким и убогим, а вот запах паприкаша стал еще вкусней. Давненько он не чуял такого сладостного духа. Иштван сглотнул и постучал в дверь.
В доме загомонили, и миг спустя Иштван увидал прямо перед собою свое сгорбившееся и постаревшее подобие.
— Отец!
Родитель Иштвана выронил башмак и дратву.
— Иштван!
При звуке этого имени в доме зашумели еще пуще. Альпри стиснул сына в объятьях.
— Звездами клянусь, служба сделала из тебя мужчину!
— Да ну? — Солдат пожал плечами и переступил порог. — По-моему, я вовсе не изменился.
Альпри изьяснялся тем же горянским говором, что и вся деревня. Иштван сам не знал, отчего это так его изумило.
Все семейство по очереди тискало блудного сына в объятьях, колотило по спине и твердило, как он вырос:
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106
Поиск книг  2500 книг фантастики  4500 книг фэнтези  500 рассказов