фэнтези - это отражение глобализации по-британски, а научная фантастика - это отражение глбализации по-американски
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Разговоры на улицах о всепроникающем колдовстве ему абсолютно ни к чему. Рэндалл Баккара находится под угрозой Ультима Региа. Предупреждения королям, — чуть усмехнувшись, расшифровал гость. — Он чувствует, что если поведет себя иначе, церковь будет разговаривать с ним языком интердикта. Полный бойкот. Ни крестин, ни венчаний, ни похорон на всех просторах Альтерры. Едва ли ему захочется иметь дело с крестьянским бунтом, который из этого вырастет. Едва ли чернь в одночасье перестанет верить в Бога. Скорее она пожертвует Баккара. Саватс ведь работает на тебя?
— Да, — сказал Клемент. — Но он сам этого не знает. Иначе едва ли его искренность принесла бы такие плоды.
— Пытаясь избежать интердикта, он подстригает все, что хоть немного поднимается над средним уровнем. Его брак с Красной Ведьмой можно рассматривать, с одной стороны, как попытку спасти фаворитку — иначе ему становится просто невозможно узаконить ее присутствие. А он в нем, несомненно, нуждается. С другой стороны, это место непременно погубит ее. Ей никогда не стать настолько же интересной и независимой королевой, какой была Венона Сариана. В случае мятежа у нас был бы шанс оказаться в ситуации баш на баш. Но кто своим именем поднимет и возглавит мятеж, когда Клемент — трус, а Уриен — лицо духовное? Разве что, — пришелец сделал паузу, — Константин? Приходится признать, что среди этих троих младший — наиболее вероятная фигура на должность мятежного вождя. Мученик режима. Он даже сидит в тюрьме за попытку покушения на короля Баккара.
— Константин сидит за дедоубийство, — почти добродушно поправил его Клемент. — А дураков не жалко.
— Правда в этом деле — не главное. Главное — то, что мы с тобой способны сделать из этой правды. В частности, из Константина получился бы неплохой образ на щит.
— За одним крохотным затруднением. Константин — пожизненный узник Башни, — закончил за него Клемент Брогау.
— Ну… мы могли бы извлечь его оттуда, почистить и привести в порядок. И он мог бы произнести вслух слова, которые боишься сказать ты и не имею права — я. В конце концов, он — третий принц, и еще так недавно слушал сказки.
— Из Башни?! — Клемент расхохотался. — Пожалуй, идея заколоть Баккара в его собственной спальне, из всего, что было высказано здесь сегодня, выглядела наименьшим бредом.
— Это не так сложно, как ты думаешь. Ты ведь знаешь, что Баккара подвел свою королеву под государственную измену?
— Ты в самом деле полагаешь, будто он обезглавит ее?
— Приговор вынесен. Полагали, будто он ищет только повод для развода. Однако он настолько последователен, что, по всей видимости, для принцессы Амнези придется ожидать самого худшего.
— Да, и если все это делается ради его брака с Красной Ведьмой, то, поди-ка, она и стоит за всем этим? Она что, в самом деле настолько незаурядна? Может, мне следует ее устранить? Хотя бы для того, чтобы заставить его паниковать и ошибаться?
— Попробуй, — безразлично сказал пришелец, — если хочешь увидеть настоящий террор, в котором гарантированно не уцелеет никто из наших. То, что он творит сейчас, покажется тебе цветочками. Я бы на твоем месте не связывался. Он скорее всего сам устранит ее, так или иначе. Однако не преувеличивай значение Красной Ведьмы. В моем представлении она всего лишь своего рода управляющий символ, который может быть поставлен в нужном месте, в нужное время и, замечу, в интересах нужного человека. На нее не стоит рассчитывать, и ее не стоит опасаться. Она безусловно предана королю, как может быть предана женщина мужчине, но в данный момент он ее изолировал. Более того, складывается впечатление, что пока творится все это… безобразие, он старается держаться от нее подальше. Вот этим я бы воспользовался.
— Уж не боится ли он ее? Может быть, мы могли бы попытаться использовать ее, как равновеликую силу? Ты ведь так сперва и хотел, нет?
— Какие бы сверхъестественные возможности ни приписывала ей безграмотная чернь, даром воспламенять сердца она отнюдь не обладает. Возможно, Баккара предполагает, что она могла бы как-то на него повлиять. Ее магия, если так это называть, крестьянская по своей сути, очень практичная и конкретная. Не думаю, чтобы она могла сотворить что-то хорошее или плохое с таким безумием, как у него. Я ее вычеркнул из списка факторов, на которые нам следует обращать внимание. Так вот насчет Башни…
— Почему тебе так не терпится заставить меня что-то сделать?
— Потому что ты — верный сын церкви Каменщика. Потому что у тебя есть дети, это обеспечивает крепость династии. Потому что царствование Баккара угрожает твоей жизни и самому существованию твоей фамилии. Потому что у тебя единственного достаточно для этого и мотивов, и сил.
— Позволь мне самому решать, достаточно их у меня или нет!
— И потому, что надо что-то делать. Сколько времени ты еще можешь жить черной данью? Я не ошибся? Ты живешь черной данью?
— Нет, — буркнул сквозь зубы Клемент. — Ты никогда не ошибаешься.
— Ты мне льстишь. Так вот насчет Башни.
— Ну что там у тебя насчет этой проклятой Башни?
— Королеву держат не там, — медленно сказал гость. — Такова ее просьба, которую Баккара удовлетворил. Она живет под охраной в Белом Дворце. И ради ее охраны Баккара, разумеется, не снимает личную гвардию с королевской резиденции. Однако охраняют ее очень серьезно: не столько против попыток освободить ее, сколько против ублюдочного гнева толпы, которая видит в ней ведьму, каких еще не бывало.
— А ты не веришь в ведьм?
— Я не верю ни во что, превышающее мои собственные силы. Ну, может быть, еще в Каменщика, как в некий свод нравственности. Слишком сложно для тебя?
— Гордыня, — назидательно произнес Клемент, — грех.
— Увы. Охрана Белого Дворца — из Башни. Самые угрюмые, нелюдимые и непрошибаемые лбы, меняющиеся дважды в сутки, утром и вечером. Баккара никогда не оставляет там дневную стражу на ночь, опасаясь, что на нее можно повлиять, и расписание стражи непостоянно. Никто из них заранее не знает, пошлют ли его охранять королеву в ее птичнике или же оставят покрываться плесенью в государственной темнице. Должно быть, там, в этом Белом Дворце нагнетается нешуточное напряжение. Следует ожидать, что в ночь перед казнью королевы стража будет удвоена. Стало быть, охрана Башни ослабнет. Можно было бы подменить стражу в момент возвращения смены. Таким образом ты вошел бы в Башню и взял Константина. До смешного просто. Нужна только решимость.
— Сделай это сам, — предложил Клемент, усмехаясь в усы и облокачиваясь спиной на стену. — А то уж больно гладко на словах. Сам, для разнообразия, побудь пешкой. Ну ладно, офицером. А там и о прочем поговорим. Сколько тебе нужно людей?
Инициативный гость минуту помолчал.
— Тридцать, — вымолвил он с едва заметным вздохом. — И с божьей помощью я передам Константина в заботливые руки старшего брата.
— Ты рассчитываешь управлять им так, как у тебя не получилось управлять мною? Насколько я знаю своего младшего братишку, он немедленно побежит проверять, верна ли ему его девчонка, а это не совсем то, чего бы мы от него хотели. Ладно. Я дам тебе двадцать, по своему выбору, и можешь быть уверен, что ни один из них не вонзит тебе нож в спину. Хотя, может быть, стоило бы, а? Быть может, Баккара расценит это как жест доброй воли и вернет мне хотя бы Камбри из материнского наследства? Я шучу. Они будут беречь твою задницу как зеницу ока. Дело, на мой взгляд, безнадежное, поэтому когда вас всех там положат, я хотел бы остаться с наименьшим убытком. Это мое последнее слово. Или ты берешь двадцать человек и говоришь мне, когда и куда их прислать, или я не связываюсь с этим делом вовсе.
— Ладно, — медленно согласился гость. — Беру. О казни королевы будет объявлено. Для нас это знак. Для тебя, по-видимому, ничего не значит тот факт, что ты рискуешь братом.
Клемент усмехнулся.
— Сдается мне, что пока мы его не трогаем, он там в большей безопасности. Но, может быть, тебе нужно еще что-нибудь?
— Алиби. Уверен, с твоими связями не составит труда оформить мне вызов от моего начальства на… интересующий нас день. Я знаю, ты поддерживаешь отношения с кем-то из церковного начальства.
— Ты что, после всего хочешь туда вернуться?
— Тебя это удивит, но — да. Я поставил самый потрясающий в своей жизни и невероятно сложный эксперимент. Хорош же я буду, если выпущу дело из рук и воочию не увижу, чем там все кончится.
— Если бы я не знал тебя, то подумал бы, что у тебя там баба. Но ты же просто чертов адреналиновый маньяк. К тому же в твоих отказах присоединиться ко мне есть что-то методическое. Держу пари, ты точно так же не хочешь поступить под мое командование, как я — стать инструментом твоих многослойных интриг. Дорогой мой, когда б я знал, на скольких столах ты играешь разом! Кто знает, может, ты тоже не против заполучить Камбри. — Гость усмехнулся и не ответил.
— Ладно. — Клемент прихлопнул широкой ладонью по столу. — Я сделаю тебе алиби. Там есть кое-кто, не расположенный терпеть на троне Ведьмака. Но совать голову в барсучью нору я пока не готов. К тому же… я не вполне уверен в месте, которое ты отводишь мне в своем эксперименте.
— Я предлагаю тебе воспользоваться его плодами. — Гость встал, показывая, что разговор окончен, и опуская маскирующий лицо капюшон. Точеные черты скрылись в тени, оставив видимым лишь рот с трепетным очертанием губ, выдававших в нем человека, отвергающего свою природную чувственность. Может быть, даже отказывающегося признавать ее существование. — Потому что если я не найду того, кому это будет выгодно, все выльется в одни лишь уличные беспорядки, каковые в моем понимании есть преступление против государственности.
— Более тяжкое, нежели преступление против государя?
— Государь — фигура временная.
— Я верный сын церкви Каменщика, — сказал Клемент уже в его спину, поднимаясь следом. — Я всего лишь камень в ее строении. Замковый камень, хоть Господь и запретил нам самомнение. — Он усмехнулся. — Я не люблю, когда меня в лицо называют трусом.
— Я знаю, — откликнулся тот.
— Но еще меньше мне нравится, когда меня считают дураком. Я, разумеется, не мог не обратить внимание на то, как ловко ты вывел из-под моего удара Красную Ведьму. Никто другой не обратил бы на это внимания, и даже мне повезло лишь потому, что я изучил тебя с детства. Никакой другой образ не мог бы стать для тебя столь же привлекательным, верно? Ее необъяснимая власть, и возможность ее использования, я имею в виду — и власти, и самой Ведьмы, доверие к ней короля и способы, какими она сохраняет свое место подле него, состояние ее души, когда она ходит меж всеми этими лордами-перевертышами, готовыми рвать ее живьем, и возможность им управлять. И, разумеется, возможность обрести это самому. Могущество. Какое сладкое слово. Знаешь, что мне не нравится в тебе больше всего?
— Все.
— Ты не делаешь «козу», когда лжешь.
— Я не лгу даже врагам. Но едва ли ты в это поверишь.
— Так вот… — Клемент неожиданно сунул его кулаком под ребра. — Кольчугу хотя бы надень… Делатель Королей!
13. СМЕШНАЯ ЛЮБОВЬ ВАЛЕРИ ФЕРЗЕНА
Смерть — это всего лишь очередное приключение для высокоорганизованного ума.
Дж. Роулинг «Гарри Поттер и философский камень»
— Я никак не могу позволить вам пройти, милорд. Миледи Аранта не принимает. Она больна.
— Мне совершенно необходимо ее видеть. Я не уйду, пока она меня не примет.
Посетитель, видимо, предпринял ту же тактику осады, что и Аранта не так давно перед дверью кабинета короля.
Вероятно, она так же сильно не желала его видеть. Судя по напряженно-вежливым интонациям Кеннета, посетитель ему не нравился, и он ждал только повода, чтобы спустить его с лестницы. Судя по продолжительности нудного препирательства, назойливый посетитель никак не желал предоставить ему эту возможность. Но, впрочем, на Кеннета вполне можно было положиться. Пока еще никому не удалось проскользнуть мимо него под бархатные портьеры, отделявшие комнату Аранты от приемной, где обосновался ее «секретарь и страж».
Она была больна. Ее сразила непреодолимая депрессия, и она физически не в состоянии была показаться кому-либо на глаза. Ее добил дель Рей.
Самое ужасное, что он не знал, что сказать. Он мог бы потребовать ответа от королевы, которой доверил безопасность дочери, но королева находилась под арестом без права свиданий, над ее головой висело обвинение, тяжелее которого нет, и предъявлять ей какие-либо претензии было бы… странно. Аранта, отпустившая его дочь в ночь навстречу смерти, под защитой одного кучера, была, в сущности, совершенно посторонним человеком. К тому же в ответ на его обвинения она сама могла бы упрекнуть его в том, что он не прислал за дочерью вооруженный отряд надежной стражи. Тогда казалось, что во дворце страшнее. А он ответил бы на это тем, что король указом ограничил число мечей, подвластных сеньору, во избежание бунта и мятежа, а на самом деле — в рамках довлевшей над ним паранойи. У него просто не было больше людей. Словом, всякий, кто пожелал бы снять с себя вину за Эсперансу, сделал бы это без труда.
В конце концов, это было ее святое личное время. Время, когда ей позволено было оставаться наедине с собой и которое она проводила, свернувшись под одеялом в клубок отчаяния и всхлипывая в подол, в тщетных попытках отгородиться от боли и страха, подступавших с ножами к горлу. Все лучше, чем метаться по запертой комнате, в кровь разбивая кулаки о стены.
Аранта и всегда-то ненавидела визиты, подобные этому. Всегда находились люди, полагавшие, будто близость ее к королю предполагает некое влияние. Тогда, сразу после войны, да и потом, в связи с волной арестов, через ее приемную прошло бессчетное количество просителей. Попадались среди них и такие, кто сулил щедро ее отблагодарить.
Люди не понимали природы ее дара. Если совершенно честно, она и сама ее не понимала. Однако, разговаривая с ними, выслушивая их беды и просьбы, она неизменно ощущала против себя стену трусливой ненависти. В самом деле, ненавидеть ее было как-то естественнее и безопаснее, как им казалось, и проще, чем победителя-короля, словно это она была лицом и символом свалившейся на них беды. Каждый из них считал себя или близкого, за которого просил, случайной жертвой, достойной снисхождения и милости, и полагал, что ради них король остановит приведенные им в действие жернова. Сказать по правде, Аранта не могла припомнить, чтобы такое произошло хоть раз, но человеку свойственно впадать в самообман. А так они ненавидели ее, она отвечала им полной взаимностью, и она любила своего короля, и она никогда не осмеливалась ему противоречить.
Тогда — не осмеливалась. Разве что вспомнить ту историю с Кеннетом… Но Кеннет и не был никогда врагом государства, и чароносная пара схлестнулась над раненым лучником, споря, что будет для него лучше. И Рэндалл предлагал смерть.
Заступница, когда же он наконец уйдет! Проще двадцать миль пройти пешком, чем из конца в конец проползти этот проклятый день.
Королевских детей, разумеется, забрали, невзирая на поднятый ими визг. С каким-то мрачным удовлетворением Аранта подумала, что в этом смысле белая кость и голубая кровь ничуть не отличаются от прочих ребятишек. Достоинство, видимо, приходит к ним с возрастом.
Как будто недостаточно молчаливого отчуждения, которым Белый Дворец окружил ее апартаменты. Никто из девочек-пансионерок более не заикался о том, чтобы покинуть ряды. Гибель Эсперансы дель Рей от рук обезумевшей черни выглядела чудовищным предзнаменованием. Наглядным предупреждением тому, кто попытается своевольно хотя бы на йоту изменить предписанный им сценарий. Поэтому все они, и с ними — заграничная прислуга, оставались здесь, во внутренних помещениях дворца, застывшие в молчании и бездействии, отгородившись от Аранты отчуждением и, без сомнения, ожидая, куда вывезет их кривая и какую судьбу предложат им сильнейшие мира. Очевидным было лишь то, что мирок их окончился.
Аранты на них уже не хватало.
…один только Кеннет. Действительно, о чем бы ни начала она размышлять, куда бы ни бросила в отчаянии взгляд, один только Кеннет…
Деликатный стук в косяк полуоткрытой двери, задрапированной портьерой, прервал этот мучительный сеанс жалости к себе.
— Будешь долго жить, — буркнула Аранта. — Только что тебя вспоминала.
— Твоими молитвами, — в тон отозвался он. — Кафа хочешь… миледи? Тут принесли.
Она сердито отмахнулась, но Кеннет остался на пороге. Пауза продолжалась, наверное, столько, сколько потребовалось ей, чтобы осознать, как она выглядит. Нечесаная, помятая, с распухшим носом и таким выражением лица, какое не сделало бы чести ни одной леди.
— А молока?
Изысканные дамы в целях поднятия тонуса пили каф, однако Кеннет слишком долго вращался в этих кругах, чтобы определенно представлять себе, кто тут — изысканная дама. Его мимоходом брошенный вопрос что-то значил. Что он знает о том, как она скучает тут по обыкновенной крапиве? По возможности сидеть в тени белой сирени, по густой домашней простокваше с синими ягодами садовой жимолости? По соседскому сыну, который, присаживаясь на лавочку рядом, пытается обиняками выяснить, не она ли женщина его жизни?
Поэтический образ, созданный воображением, оказался настолько силен, что она сама на секунду поверила в то, что где-то когда-то это для нее было возможно. Чтобы избавиться от его неуместного обаяния, ей пришлось вызвать к жизни свой воспитанный опытом цинизм. Не стоило, в общем, забывать, что стена отчуждения возникла вокруг нее не впервые. Никто не подсел бы к ней на лавочку. И в лучшие свои дни она была из тех, от кого держатся подальше. На практике пасторальное деревенское счастье обернулось бы хождением босиком по навозу. Неужели недостаточно оснований, чтобы податься в злые волшебницы?
— А водки?
Прошло несколько секунд, прежде чем Аранта сообразила, что он шутит.
— Откуда ты возьмешь здесь водку?
— Найдем. Насколько мне известно, у художников всегда все есть.
Было в Кеннете нечто такое, взращенное им сознательно, что исключало жалость к нему и что в ответ исключало возможность ему пожаловаться. Во всяком случае, следовало очень тщательно отбирать повод, по какому тебе бы вздумалось искать у него жалости. В самом деле, у него была весомейшая причина спиться. Что, кстати, и предрекал ему Рэндалл, подкрепляя свои аргументы нечестной игрой, то есть колдовством. Рядом с Кеннетом падать духом было… стыдно.
— Этот непрерывный стук, — сказала она, потирая виски. — Что это? Утонченная жестокость?
Кеннет непроизвольно бросил взгляд в сторону окна. Там, где еще только в мае королева поставила подиум, вот уже несколько дней плотники возводили помост недвусмысленного назначения.
— Мы оба знаем женщину, — ответил Кеннет, — которую этот стук достает куда сильнее, чем тебя или меня. В любом случае ты в этой комнате, в этом доме находишься добровольно.
С таким лицом на кого-либо другого он вылил бы ведро ледяной воды. Однако он, видимо, считал, что с нею сгодятся и более сильно действующие средства.
— Что он такое?
— Дворянчик, — тут же отозвался Кеннет. — Из новых. Вполне благополучный на вид. — Что означало — не воевал.
— Надо же, — сказала Аранта уже лишь с отзвуком былой злости, — и тут нашли.
— Где ж еще ему тебя искать? Он хотел бы говорить с тобой по поводу королевы.
Кто ты, к черту, такой, Кеннет аф Крейг, чтобы поучать меня — меня! — что и как делать?
— Почему бы ему не поговорить о ней с Рэндаллом? Ладно. Я приму его. Проще отдаться, чем отвязаться. Вели подать умыться.
Да, не воевал. И даже более того. Возможно, он был слишком молод для той войны. В первую минуту Аранта только изумлялась, что такое тоже называют мужчиной. При всем своем росте она все же привыкла, что мужчина должен быть хоть чуточку, но повыше. Миниатюрный блондин с волосами, хранившими следы щипцов, и пухлыми, как у девушки, губами, с этой уродливой игрушечной шпажонкой, в какую благодаря новой моде выродился славный боевой меч. Повернувшись анфас, молодой дворянин напомнил ей барашка. Агнец то бишь. К тому же, хоть это и смешно, Аранта терпеть не могла, когда дворянин, способный носить оружие, появлялся на людях в чулках и туфлях. С ее точки зрения, от подобной утонченности за версту тянуло содомитством. Всю свою жизнь страдая от предрассудков, сама она ни в коей мере не была от них свободна. Мужчине и воину пристойны сапоги. Рэндалл, например, таким образом ненавязчиво подчеркивал свою близость к армейским кругам, напоминая о силе, которая возвела его на престол. Голубой , шелковый камзол туго обтягивал узкую грудную клетку, а пышный узел новомодного галстука высоко задирал ему подбородок. Будь это ее подбородок, она бы им не гордилась.
— Маркиз Ферзен, к вашим услугам, миледи. Счастлив, что вы снизошли выслушать меня.
Про любого другого высокородного Аранта подумала бы, что тот издевается. Однако дело уверенно шло к тому, что через пару недель они будут крутить своими маркизетами и баронствами перед лицом Ее Величества. Поэтому ей не было ни смешно, ни досадно. Кукленок.
Кукленок волновался, но был безупречен. Очевидно, богат, очевидно, подвержен новомодным веяниям и, очевидно, не склонен скрывать своих предпочтений. Понятно, почему Кеннет расписался в невозможности вынести его вон на пинках.
— Насколько я понимаю, — начала Аранта, — мы с вами — два посторонних королеве человека. По какому праву вы желаете обсуждать между нами вопросы ее виновности?
Ферзен дернулся, словно она ударила его по больному.
— Я не… виновности, — сбился он. — Не позволите ли… наедине?
Кеннет за его спиной бровями изобразил вопрос. Аранта сделала ему знак уйти в его комнату.
— Понимаете, — сказал Ферзен, — Ее Величество осудили за государственную измену, но вы наверняка осведомлены, о чем между собой толкуют люди. Будто бы государственные дела тут ни при чем. А будто бы королю нужна свобода…
Частично так. И… хотелось бы знать, насколько велика эта часть. Бьется ли Рэндалл в силках своего собственного колдовства, обрекшего его на любовь, или же цинично развязывается с женой-якобы-ведьмой, чтобы пресечь слухи, могущие навредить ему самому? Спасать его или противостоять ему? Или спасайся, кто может? В любом случае — как?
— Что вам с того?
Допущенный в Белый Дворец на правах чьего-то там родственника, чтобы было с кем танцевать, Ферзен потерял голову на первом же шаге. В стране, где Венону Сариану звали Королевой Без Лица, он никогда не спутал бы ее ни с кем иным. В ее присутствии он терял дар речи.
— Ее волосы были подобраны наверх и скрыты под тюрбаном из страусиных перьев, крашенных в розовое. Казалось, облако зари свилось вокруг ее головы. Да что же это я? Разве можно назвать головой этот царственно прекрасный цветок на горделивом стебле шеи? Лицо прикрывала маска из сотен колючих серебряных звездочек и цветов. Да, в самом деле, это же был маскарад. Она смеялась. Должно быть вино… Хотя о чем это я, она была просто божественно весела. Платье на ней…
Аранта почти ничуть не сомневалась, что сейчас услышит подробное описание покроя, складок и вытачек, но Ферзен ограничился только:
— …было розовое.
— Я, — поколебавшись, он все же вымолвил это вслух, — люблю королеву.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23
Поиск книг  2500 книг фантастики  4500 книг фэнтези  500 рассказов  Цитаты и афоризмы о фантастике