фэнтези - это отражение глобализации по-британски, а научная фантастика - это отражение глбализации по-американски
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

— Только не говори мне, будто ты с самого начала не собирался ее помиловать.
— Возможно, и собирался, — кивнул Рэндалл. — Но тут твердили о любви к моей жене и матери наследника престола.
— А, — сказала Аранта уже равнодушно, — так это ты свои рога там отрубил? Знаешь, им, — она кивнула на площадь, — рано или поздно это придет в голову. И скорее рано. Жди веселых песенок.
— Во всем, — медленно сказал он, — виновата ты! Я чувствовал присутствие внутренней, нашей силы во всем, что происходило тут, от начала и до конца! Это, милая моя, подрывная деятельность. И только то, что ты — это ты, удерживает меня от слова «измена»! Но это не может продолжаться вечно.
«И я даже знаю, каким образом ты это прекратишь». Аранте было бы нестерпимо скучно уверять его в том, что подвиг в честь своей Прекрасной Дамы Ферзен совершил сам, что ее тут были только последние пять минут, из чистого милосердия ко всем, кто плюхался сегодня в тисках этого кошмара. Ее подрывная деятельность началась с той минуты, когда она впервые подумала о нем плохо. А дальше… ему оставалось только оправдывать ее мнение. Он сам роет себе могилу. Впрочем, у него достанет духу утянуть с собой всех, кто окажется близко. С невыносимой ленью, вызванной чрезмерной усталостью, желая лишь напомнить, с кем он говорит, Аранта выставила перед ним тот образ, что, как она подозревала, получался у нее лучше всего. Рэндалл легко отмахивался, когда она предпринимала попытки заколдовать его. Однако ее булавочный укол неизменно достигал цели, когда она отгораживалась от него им самим. Прекрасного золотого идола она посадила меж собой и им на скамью и наполнила его до плеч темной вязкой жидкостью, неимоверно густой и холодной, вложив в нее воспоминание о ледяном адском подземелье, которым Рэндалл так щедро с нею поделился. У Рэндалла дрогнул уголок рта, но он ничем не ответил.
«Нечем…» Погоди, насмешливо одернула себя Аранта, вот он сейчас пойдет, кого-нибудь победит, соберется с силой и тогда…
— Рэндалл, — выдавила она, — я не люблю тебя.
— Я сам себя не люблю, — немедленно отозвался он. — Это необязательное чувство.
Те, кто в отдалении ожидал окончания их разговора как позволения приняться за повседневные или неотложные дела, вели себя нервозно. Жизнь приобрела тяжелый и рваный ритм, выносить который Аранте стало невмоготу. Произнести эти слова вслух ей было тяжелее, чем Сизифу вкатить на гору свой камень, и вот они канули в пространство, как ничего не значащие.
— Ты даже не спросил его про Башню.
— А! — Рэндалл махнул рукой. — Разве не очевидно, что к Башне он не имел никакого отношения? Нет, у кого-то хватило ума и цинизма воспользоваться Веноной Сарианой в качестве отвлекающего маневра. Спасибо, напомнила. Это дело нельзя упускать. Извини…
Он поднялся на ноги и покинул ложу. Чиновники, как собаки, которых позвали гулять, радостно устремились за ним. Некоторое время Аранта сидела и тупо глядела ему вослед. Потом заставила себя встряхнуться.
— Кеннет! — позвала она.
«Секретарь и страж» нагнулся к ее плечу.
— Кеннет, мы следуем за королевой.
16. ЦАРЕУБИЙЦА
«Ой, я, кажется, убил вас! Ну, вы пока полежите, а я сбегаю корону примерю».
Балаганная пьеса, запрещенная к постановке в Констанце
Цветок. Точнее нечто, имевшее форму цветка или конусообразного бутона, облепленного грубыми зелеными чешуйками-чашелистиками, скорее даже ворсинками вроде усиков, расходившихся веером там, где из проклюнувшейся оболочки виднелись алые, как губы, лепестки того цветка, каким ему предстояло стать. Бутон висел в пространстве, посреди белого тумана, не привязанный ни к земле, ни к небу, и нигде не было ни намека на стебель, дерево, куст или что там еще положено в ботанике, боком, и медленно поворачивался, словно стрела, зависшая в полете, отыскивала свою цель. Он еще чувствовал холодный пот на всем теле, выступивший, когда пришло осознание, что целью является он сам. Именно тогда он понял, что сон дурной, из тех, что способны испортить человеку весь день. Чешуйки чашелистиков разошлись, зеленые ворсинки, торчащие вперед, зашевелились, словно именно они определяли близость цели. В проклюнувшихся алых лепестках он ощутил какую-то злобную плотоядную радость. Честное слово, он уже почти верил, что вот сейчас цветок, подобно крупному насекомому, ринется вперед, прильнет к его шее, вопьется в вену и начнет сосать кровь. Он даже ладонь занес, чтобы прихлопнуть тварь, как прибивают комара, стоит ему вонзить хоботок в тело, но тут ему пришла догадка, что он только загонит хищного паразита внутрь себя, и тот начнет путешествовать по кровеносным каналам и жить в них, питаясь истощающейся плотью.
Дождь, который он слышал сквозь сон как ровный шелест по крыше, прекратился, небо в прорывах тяжелых туч было ярким, словно расплавленное серебро. По месту, откуда виделся просверк, Уриен Брогау определил, что уже вечер. Надо же… Он бегло усмехнулся и потер лоб. Коротко остриженные волосы не могли скрыть пламенеющего на нем рубца, надавленного краем столешницы. Уснуть за письменным столом! Он с детских лет не помнил за собой подобного греха. Впрочем, навряд ли кто-то войдет сюда сейчас, и эта штука на лбу едва ли выдаст род занятий почтенного библиотекаря в то время, пока за ним не бдит посторонний глаз.
Он потянулся. От сна в неудобной позе, в жестком рабочем кресле тело затекло, его ломило, и каждое движение вызывало сдавленный стон. Словно и не он взбежал на рассвете в библиотечную башню, привычно шагая через две ступени и кивая в ответ на приветствия знакомых охранников. Странный сон ему привиделся. Просвещенный мэтр Уриен не верил в сны как в знамения грядущих бед, однако считал, что они могут рассматриваться как раскрепостители тайного в сознании: подавленных страхов, предчувствий, забот. Сам он однажды экспромтом произнес блистательную речь во сне, декорации которого удовлетворили бы самого мечтательного карьериста. То, что ему удалось уловить и переложить на пергамент, представляло лишь бледную копию ирреального ночного великолепия. Уриен сделал потом из него макет для выступления своего патрона архиепископа в Конклаве и не сомневался, что своим слабым голосом и невыразительными интонациями тот ухитрился свести на нет все, что там было хорошего. Но воспоминание о том, как он, вскочив с постели, схватился за перо, не продрав толком глаз, хранилось у него в потаенном уголке, где даже монахи прячут то, что помогает им жить, когда кажется, что все совсем уж плохо. Особенно монахи. Ведь сан запрещает владение любой собственностью, включая интеллектуальную. Он не имел права поставить свое имя под текстом, созданным его собственным вдохновением. И если уж на то пошло, он не имел права на свое родовое имя. Забавно, учитывая, что именно его происхождение было полем, на котором произрастало как большинство его проблем, так и большинство его личных интересов. Впрочем, строго говоря, он не имел права и на личный интерес. «Вы молоды, — говорил ему архиепископ. — И потому склонны драматизировать. Уясните, все идет своим чередом, и все само собою делается». А он еще имел дерзость фыркать, выходя от пастыря, как необъезженный жеребец.
Колокол по имени Епископ молчал. Значит, что бы там ни свершилось сегодня, все уже сделано. И ему следует оставаться на своем месте. Каждый может найти его здесь. Он даже двери не запер. Дверь в библиотеку не должна быть заперта никогда, ибо для ищущего знания нет преград. В детстве он очень ценил это правило. Когда отцу пришло в голову запереть дверь, он влез в окно.
Итак, она отворилась без стука. На пороге стояли два стражника с обнаженными мечами.
— Книга никому не враг, — презрительно бросил им Уриен. — Но она может стать другом. Незачем угрожать ей оружием.
— Простите, мило… мэтр. — Солдат принужденно изменил тон, явно неловко чувствуя себя под его взглядом. — Пожалуйста, следуйте за нами.
— Это арест?
— Нам запрещено отвечать на ваши вопросы, — сказал второй. — Будьте любезны, следуйте с нами и держите руки на виду. Нас особенно предупредили насчет опасности вас недооценить.
Уриен смерил их оценивающим взглядом, отыскивая слабину и находя ее. Никто не забыл, какая кровь в нем течет, и он был уверен, что эти двое неизменно присутствовали на военном дворе, когда он показывал Кеннету аф Крейгу чудеса владения мечом. Каждый из них как минимум равен ему ростом и каждый вооружен. В любой другой обстановке его бы это не смутило, но… невиновный ходит смело.
— Хорошо, — сказал он как мог более непринужденно. — Я следую за вами.
— Перед нами, ми… мэтр, — предупредительно поправили его. В их мозгах он оставался милордом, но едва ли здесь следовало искать утешения. Этим путем «милордов» прошло больше, чем крыс.
Стражников в коридорах сегодня было больше, чем обычно, в основном черноплащных, между ними изредка встречались торопящиеся чиновники или дворяне, имеющие вид бледный и нервный. Дамы сегодня не попадались вовсе, отсиживались, должно быть, за запертыми дверями. Ситуация смахивала на чрезвычайную, где все озабочены либо сохранностью собственной шкуры, либо спешным поручением. Должно быть, сегодня тут как минимум половину уже тягали на допрос.
Путь, которым его вели, пролегал почему-то мимо обширных дворцовых кухонь, где царила собственная суета, не затронутая никакой политикой. Событием, достойным кары, у них было, если блюдо подгорит. Вскорости конвою потребовались факелы, чтобы продолжить путь. И с каждой лестницей, уходившей вниз, у мэтра Уриена крепло чувство, что добром это не кончится. Похоже, Рэндалл Баккара получил весомый повод удовлетворить свою давнюю неприязнь.
Те, кто его арестовывал, остановились у низкой полукруглой двери, крест-накрест обитой полосами ржавого железа. По обеим сторонам ее догорали факелы и стояли навытяжку, в самый фрунт, два рослых черноплащных гвардейца. Их показное рвение более чем наглядно свидетельствовало, кто в данную минуту находится там, внутри. Уриен Брогау пригнул голову и вошел внутрь. Жара. Нестерпимая духота и чадная вонь, которую не успевают поглотить древние вентиляционные каналы и вытяжка примитивного каменного очага. Тесно, потому что много мебели, во-первых, а во-вторых, все стоят на ногах и перемещаются в кажущемся беспорядке. Потому, наверное, что Рэндалл Баккара, вспотевший, в расстегнутом шитом серебром камзоле и сорочке, распахнутой на груди, мечется, меряя камеру шагами, и никто не смеет сидеть в присутствии государя.
Запахи. Характерный аромат железа, раскаленного добела. Плюс этот чад: даже в королевском дворце никто не обматывает факелы хорошей новой паклей. Плюс… то, на чём он, оказывается, бессознательно не желал фокусировать coзнание: человек, точнее — уже кусок мяса, прикованный к стене за руки. Запах горелой плоти, смешавшийся с вонью непроизвольно отошедших испражнений.
Так выглядит страх? Этот комок холода внутри, в самом центре твоего существа? Говорят, только глупец не боится. Признаемся себе, что до сих пор мы были глупы.
Углядев среди распаренных красных рож стражи и мастеров заплечных дел маячащее у входа белое пятно лица Уриена, Рэндалл коротко ему усмехнулся.
— А, вы пришли! Какая удача… — Словно у него был выбор. — У нас тут возникла необходимость задать несколько вопросов, а канцелярский писец… приболел. Сами видите, какая тут обстановка — духота. Сомлел малый, и некому вести протокол. Обнаружился недостаток правления: в моем окружении слишком мало грамотных. — Уриен ожидал слова «людей», но Рэндалл сказал — «слуг». Удобная обстановка для нанесения булавочных уколов. — Миледи Аранта говорила, вы — каллиграф. Вот я и подумал, может, вы выручите нас. Эти молодцы не обучены вести протокол, а без него — какой смысл? Никакого поля для аналитики.
— К услугам Вашего Величества, — выдавил Уриен, протискиваясь боком к маленькому столику у самого очага, служившего источником света. Там его уже ждали пергаменты-палимпсесты и письменные принадлежности. На другом столике, напротив, лежали разложенные в образцовом порядке на тряпочке металлические крючья, клещи и пилки с разной калибровкой зубцов. Взгляд сидящего писца непременно уперся бы в них. Нарочно столик передвинули? С них станется. Уриен переставил чернильницу и сфокусировал на ней взгляд. Рэндалл Баккара нуждался не в его услугах, а в его присутствии. И Рэндалл, без сомнения, понимал, что он это понимает. Первая степень, она так и называется — демонстрация пыточного инструмента с подробным описанием действия.
Человек, распяленный на стене, тоненько завыл, когда его окатили холодной водой, поднятой в ведре на веревке из дыры в стене. Он был еще жив, оказывается. Уриен уставился на чернильницу в попытке, скрыть, как ужаснуло его это обстоятельство, и усилием воли принудил себя играть по правилам. Некоторое время он послушно записывал за дознавателем вопросы, совершенно не вникая в их суть. В ответах же пытаемого сути не было вовсе: человек, по-видимому, не знал ничего, о чем Рэндалл, занявший наконец свое место в углу, велел его спрашивать. Уриен надеялся, что со временем сможет собраться, однако и время, и духота, и нарастание смертного ужаса, к которому он оказался вовсе не так глух, как хотелось бы, работали против него. К тому же чрезвычайно тягостным оказалось чувство, что Рэндалл Баккара глаз с него не сводит.
— Ладно, — сказал король спустя неопределенное время, — снимайте это, и сделаем перерыв.
— Совсем?
— Да.
Флегматичные, голые по пояс подручные палача разомкнули цепи, подцепили тело багром и сбросили его в ту же дыру. Внизу глухо плюхнуло. На полу остался влажный след.
— А теперь пошли все вон. Мэтр Уриен! — Король поднял палец вверх. — Теперь несколько вопросов для вас… в частной обстановке. Пара молодцов, способных прикинуться глухими, не помешают вашей откровенности? Ибо мне кажется, из всех моих сегодняшних собеседников вы — самый интересный.
У табурета не было спинки, и столик они тоже поставили сюда неудобный: колени упирались в крышку снизу, а локти свисали. Чрезвычайно трудно сохранить достойный вид, сидя в такой неустойчивой позиции. Достоинство было единственным, что стоило сохранять, поскольку жизнь, по-видимому, сохранить не удастся. Впрочем, отметив периферийным зрением освободившееся место у стены, Уриен Брогау предположил, что не следует слишком надеяться на то, что они позволят ему сохранить достоинство. Ситуация странным образом напоминала шахматную партию, где ему, Уриену, выпало играть черными.
— Сегодняшний день оказался богат на события, причиняющие ущерб престижу власти, — начал Рэндалл, поднявшись со своего места и присаживаясь боком на стол к Уриену. Он ничем не рисковал. Стражники, оставшиеся при нем, размером и телосложением напоминали поднявшихся на дыбы медведей. Да и любой убивалкой из тех, что лежали, висели, валялись в пределах досягаемости, Рэндалл владел не хуже профессионального бретера или мастера по оружию. Едва ли королевские рефлексы хуже его собственных. Внезапно в Уриене всколыхнулось желание встретиться с ним в поединке на каком угодно равном оружии — разумеется, учебном, — чтобы удовлетворить извечный мальчишеский интерес: кто круче. Но, в общем, так было даже лучше: король загородил собою тот, другой столик.
— Таких событий случилось три, — продолжил король, покачивая ногой в ботфорте. — Внешне они выглядят независимыми друг от друга, и я подозреваю, что как минимум в одно вы замешаны. Событие номер один: сегодняшней ночью в результате налета на государственную тюрьму был освобожден и увезен в неизвестном направлении ваш брат Константин. Второе: утром была предпринята попытка освобождения Веноны Сарианы.
— Она удалась? — живо поинтересовался Уриен. — Простите, я вас перебил.
— Нет, — сухо ответил Рэндалл. — Но я помиловал королеву своим Словом и изгнал с ликвидацией брака.
— Не поймите меня неправильно, сир. Всех поздравляю.
Некоторое время Рэндалл молчал, барабаня пальцами по столу. Уриен взял перо в руки. Они меньше дрожат, если заняты. Король отметил его движение быстрым острым взглядом: наверное, подумал о том же.
— Я читал ваши «Катрены к шатлене», — неожиданно сказал он. — Они меня позабавили. Я не знал, что людям вашего положения позволительно баловаться любовной лирикой.
— Упражнение ума, не более того. Вольное переложение Гийома Аквитанского. Это был единственный доступный мне текст на старофранцузском.
— Ну-ну, не скромничайте, переводчик в стихах — соперник. Правда, насколько мне известно, церковь не поощряет беллетристику. Считается суетной гордыней, своею волей сотворять людей и диктовать им развитие их судеб, когда сию линию позволительно чертить лишь Богу. Это, как говорит епископ Саватер, ложный акт творения, премерзостная пародия на вышний промысел. У вас не было проблем с вашими «Катренами»?
— Не хотел бы я попасться на язык епископу Саватеру. К счастью, это мелкое хулиганство сошло мне с рук. Так, пожурили в частной обстановке. Да и какие проблемы могут быть у сына короля?
— Ну, — сказал Рэндалл, — вот наконец мы и договорились до того, кем вы себя считаете.
— А кем мне прикажете себя считать? Я понимаю, это задевает ваши чувства, но мой отец в течение продолжительного времени возглавлял правительство, собирал налоги, подписывал международные соглашения…
— …и сослал в монастырь вашу мать, чтобы назваться титулом, который не принадлежал ему по праву крови.
— Он исполнял обязанности короля и делал это неплохо. Если мы будем обсуждать законность европейского престолонаследия, нам придется отказать в правах и Тюдорам, и Валуа, и еще процентам девяноста царствующих династий. Сейчас на этом месте сидите вы. Так что — дело прошлое.
— Хорошо. Вернемся к делам сегодняшним. В деле нападения на Башню имя вашего брата Клемента само просится на язык. Вы имеете сказать что-либо по этому поводу?
Уриен покачал головой:
— Я ничего не знаю ни о планах Клемента, ни о его местонахождении. С тех пор, как я принял постриг, мы почти не встречались лично. К тому же, как вы, возможно, помните, мы не друзья.
— Но вы друзья с Константином, не так ли? Знаете, никогда не одобрял этой возни с младенцами. Теоретически они готовы отдать за вас жизнь и бегают за вами с поноской в зубах, а в результате путаются у вас в ногах со своей собачьей преданностью и несутся к вам с каждой разбитой коленкой, и вы обязаны лично улаживать все их взаимоотношения с недружественным окружающим миром.
— Зато Клемент зарекся колотить нас поодиночке. Вы полагаете, я прикрылся саном, спрятал под рясой меч и в одиночку перебил полста человек башенной стражи? Я, увы, не Роланд, а если бы даже и так, неужели вы думаете, что мои обеты настолько мало для меня значат?
— В вашем случае я полагаю только одно: тот, кто вас недооценит, очень скоро обнаружит себя сидящим в вонючей и грязной луже.
— Благодарю вас. Спасибо, что не подозреваете в попытке освобождения принцессы Амнези. Или…
— Не торопитесь. Любое из трех огорчивших меня событий может маскировать собой остальные два. Кто-то же благословил Ферзена на его дурь. Мне известно, что вы вернулись во дворец под утро.
— Я всю ночь провел в книгохранилище архиепископа за подборкой документов к его выступлению. Могу показать выписки. Работа срочная, поэтому пришлось сидеть ночью. Меня этот режим не затрудняет, я — «сова». Соответственно днем я спал.
Рэндалл кивнул со скучным видом.
— Архиепископ подтверждает ваши слова. Однако он ведь не сторожил вас всю ночь в книгохранилище?
— Да, но служитель отпер мне двери, впустил, запер, а на рассвете выпустил обычным порядком. Спросите его.
— Спросили, будьте спокойны. То есть я бы на вашем месте не был. Спросили бы и свели вас на очную ставку, но он, к сожалению, умер. Оступился на темной лестнице и сломал себе шею, бедняга. Таким образом, алиби у вас нет. Он не может подтвердить ваших слов.
— Возможно, подтвердил бы, останься он в живых. — Взгляды, которыми они обменялись, вполне могли заменить удары шпагой. Оба были достаточно искушены, чтобы один понял, на что намекнул другой.
— Я хорошо знал отца Анваро, — продолжил Уриен спустя благопристойную паузу. — Архиепископ держал его при себе не за достоинства, а потому, что привык к нему. У него шалили и глаза, и память, и он всегда ко мне хорошо относился. Я уверен, он и не вспомнил бы: вчера, сегодня или третьего дня он выпускал меня из библиотеки. Я там бываю довольно часто. Для меня его смерть скорее потеря. Ну а бриллианты короны, часом, на месте? Честное слово, я не брал.
Рэндалл смерил собеседника взглядом из-под насупленных бровей и выбил пальцами быструю дробь.
— Хотите место придворного шута? — неожиданно предложил он. — Тогда вы сможете говорить такие вещи совершенно безнаказанно.
— Я для того недостаточно горбат.
Выразительный взгляд Рэндалла сказал ему, что это дело поправимое. Уриен посмотрел в сторону дыры в стене и услыхал:
— Ход ваших мыслей совершенно верен.
— Пропала миледи Аранта, — добавил Рэндалл после продолжительной паузы.
— Это ваше третье неприятное событие?
— Едва ли вы можете представить себе, какая это потеря.
— Ну почему же… — Уриен потупил глаза. Терять… нечего. — Не на кого теперь переложить неуверенность, сомнения, страхи, стыд и ответственность. Некому нести груз, пока вы собираете урожай. Придется самому. Может быть, она что-то не одобряла? Скажем, принятый у вас стиль семейной жизни? Или тяжесть оказалась… чрезмерной?
— Я задам ей все вопросы, когда найду.
— Спросите у этого парня, Кеннета аф Крейга. Она без него не ходит.
— Спасибо за совет от души! — ехидно отозвался король. — Сам бы нипочем не догадался. Нет нигде Кеннета.
— Ах, ну тогда о чем вам беспокоиться! Молодой человек всецело ей предан… — Едва острота сорвалась с его уст, Уриен понял, что его заставят за нее заплатить.
— Должен вас разочаровать, — сказал он серьезно. — Я уже несколько месяцев не видел миледи Аранту. Я понятия не имею, чем она живет. А если бы она случайно была со мной откровенна, я не имел бы никакого морального права делиться ее секретами с кем бы то ни было, включая вас. Это элементарная этика. В конце концов, она сама сказала бы вам то, что, по ее мнению, вам следовало знать.
— Знаете, — спросил король, — кто был тот человек?
— Этот? — Уриен глазами метнулся к зеву пролома в стене.
— Он самый. Это солдат стражи, регулярно стоявший свои смены у дверей ее покоев. Он ничего не знал. Я должен был убедиться, что он ничего не знает. Миледи Аранта доверяла вам в течение нескольких месяцев. У меня намного больше оснований задавать вам те же вопросы.
— Миледи Аранта внезапно прекратила со мной всякие отношения.
— Почему?
— Почему? — вернул ему вопрос Уриен. Рэндалл задумчиво покачал головой.
— Возможно, потому, что я несколько раз просил ее об этом. Угрожая в противном случае познакомить вас с этим местом намного раньше.
— Но почему?
Рэндалл казался усталым и выжатым.
— При всей той несомненной ценности, что представляет для меня миледи Аранта, приходится признать, что она немного слишком добра и ищет излишнего добра в людях, которые были бы не совсем к ней злы. Боюсь, она имела неосторожность считать вас другом.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23
Поиск книг  2500 книг фантастики  4500 книг фэнтези  500 рассказов  Цитаты и афоризмы о фантастике