А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 

Но сломить целый народ… Это уже нечто, не правда ли?
Найюр не ответил. Лицо императора сделалось торжествующим. И он продолжал:
– Вот мой племянник, Конфас, сломил целый народ. Быть может, ты о нем слышал. Он называл себя Народом Войны.
И снова Найюр ничего не ответил. Однако взгляд его сделался убийственным.
– Твой народ, скюльвенд. Он был сломлен при Кийуте. Я хотел бы знать, был ли ты при Кийуте?
– Я при Кийуте был, – проскрежетал Найюр.
– И ты был сломлен? Молчание.
– Был ли ты сломлен?
Теперь все глаза обратились на скюльвенда.
– Я… – он замялся, подбирая подходящее выражение на шейском, – я при Кийуте получил урок.
– Ах, вот как! – воскликнул император. – Ну да, еще бы! Конфас – наставник весьма суровый. И какой же урок он тебе преподал, а?
– Это Конфас был моим уроком.
– Конфас? – переспросил император. – Ты уж прости, скюльвенд, но я тебя не понимаю.
Найюр продолжал, неторопливо и взвешенно:
– При Кийуте я научился тому, чему научился Конфас. Он – полководец, воспитанный на многих битвах. У галеотов он научился тому, как эффективен строй хорошо обученных копейщиков против конной лавы. У кианцев он научился тому, как расступиться перед неприятелем, заманить его в ловушку ложным бегством и выгодно приберечь свою конницу в засаде. А у скюльвендов он научился тому, как важно правильно выбрать «гобокзой», «момент», внимательно наблюдая за врагами и нанеся удар именно в тот миг, как они пошатнулись. При Кийуте я научился тому, – закончил он, переведя свой ледяной взгляд на Конфаса, – что война – это интеллект.
На лице императорского племянника отчетливо читался шок, и Келлхус поразился эффекту прозвучавших слов. Но сейчас происходило слишком многое, чтобы он мог сосредоточиться на этой проблеме. Воздух звенел от напряжения, вызванного поединком императора и варвара.
На этот раз уже император ничего не ответил.
Келлхус понял, зачем Ксерий затеял этот разговор. Императору нужно показать, что скюльвенд глуп и невежествен. Ксерий сделал свой договор ценой Икурея Конфаса. И, как и любой торговец, он мог оправдать эту цену, лишь очернив товар конкурентов.
– Довольно этой болтовни! – воскликнул Коифус Саубон. – Великие Имена наслушались достаточно…
– Не Великим Именам это решать! – отрезал император.
– И не Икурею Ксерию! – ответил Пройас. Его глаза горели энтузиазмом.
Седой Готьелк воскликнул:
– Готиан! Что говорит шрайя? Что думает о договоре нашего императора Майтанет?
– Рано, рано еще! – прошипел император. – Мы еще не успели как следует проверить этого человека – этого язычника!
Но остальные тоже вскричали:
– Готиан!
– Ну, а что скажете вы, вы сами. Готиан? – воскликнул император. – Согласны ли вы на то, чтобы язычник вел вас против язычников? Не постигнет ли вас кара, как Священное воинство простецов на равнине Менгедда? Сколько там полегло? Сколько попало в плен из-за опрометчивости Кальмемуниса?
– Поведут Великие Имена! – вскричал Пройас. – Скюльвенд будет лишь нашим советником…
– Еще того лучше! – возопил император. – Армия с десятком военачальников? Когда вы потерпите поражение – а вы потерпите поражение, ибо вам неведомо коварство кианцев, – к кому вы обратитесь за помощью? К скюльвенду? В час нужды? О безумнейшее из безумий! Да ведь тогда это будет уже Священная война язычников! Сейен милостивый, да ведь это же скюльвенд! – воскликнул он жалобно, словно обращаясь к обезумевшей возлюбленной. – Или для вас, глупцов, это пустой звук? Да ведь это же истинная язва на лике земном! Само его имя есть богохульство! Мерзость перед Господом!
– Это вы говорите нам о богохульстве? – воскликнул в ответ Пройас. – Вы собираетесь наставлять в благочестии тех, кто жертвует самой своей жизнью ради Бивня? А как насчет ваших собственных беззаконий, а, Икурей? Кто, как не вы, стремится сделать Священную войну своим собственным орудием?
– Я стремлюсь спасти Священную войну, Пройас! Сохранить орудие Господне от вашего невежества!
– Мы больше не невежественны, Икурей, – возразил Саубон. – Вы слышали, что сказал скюльвенд. И мы это тоже слышали!
– Да ведь этот человек вас продаст! Ведь он же скюльвенд! Скюльвенд, вы слышите?
– Еще бы нам не слышать! – бросил Саубон. – Вы визжите громче моей бабы!
Раскатистый хохот.
– Мой дядя прав, – вмешался Конфас, и мгновенно воцарилась тишина.
Великий Конфас наконец-то взял слово. Все умолкли, ожидая, что скажет человек более трезвый.
– Вы ничего не знаете о скюльвендах, – продолжал он самым обыденным тоном. – Это не такие язычники, как фаним. Их нечестие – не в том, что они искажают истину, превращают в мерзость истинную веру. Это народ, у которого вообще нет богов.
Конфас подошел к королю племен, прикованному у ног императора, вздернул его голову, чтобы все могли видеть слепое лицо. Взял исхудалую руку пленного.
– Они называют эти шрамы «свазонд», – сказал он тоном терпеливого наставника. – Это слово означает «умирающие». Для нас это не более чем странные трофеи, вроде тех засушенных голов шранков, которые туньеры приколачивают к своим щитам. Но для скюльвендов это нечто куда большее. Эти умирающие – единственная их цель. Весь смысл их жизни сосредоточен в этих шрамах. И это наши умирающие. Вы понимаете?
Он обвел взглядом лица собравшихся айнрити и удовлетворенно кивнул, увидев страх на их лицах. Одно дело – допустить в свою среду язычника; совсем другое – в подробностях узнать, в чем именно состоит его нечестие.
– То, что дикарь говорил здесь недавно, – неправда, – подвел итог Конфас. – Этот человек – отнюдь не «ничто». Он нечто гораздо большее! Это знак их унижения. Унижения скюльвендов.
Он пристально взглянул на бесстрастное лицо Ксуннурита, на его запавшие, слезящиеся глазницы. Потом перевел взгляд на Найюра, стоящего рядом с Пройасом.
– Взгляните на него, – сказал он небрежно. – Взгляните на того, кого вы собираетесь сделать своим военачальником. Не думаете ли вы, что он жаждет мести? Что прямо сейчас он с трудом сдерживает ярость, бушующую в его душе? Неужели вы так наивны, чтобы поверить, будто он не замышляет нашего уничтожения? Что в его душе не теснятся, как в душах многих людей, заманчивые видения – видения нашей погибели и его удовлетворенной ненависти?
Конфас перевел взгляд на Пройаса.
– Спроси его, Пройас! Спроси, что движет его душой!
Воцарилось молчание, нарушаемое лишь негромким ропотом перешептывающихся людей. Келлхус вновь перевел взгляд на загадочное лицо, возвышающееся за спиной императора.
Ребенком он воспринимал выражения лиц так же, как воспринимают их рожденные в миру: понимал не понимая. Но теперь он научился видеть стропила, на которых покоится кровля человеческого лица, и благодаря этому мог с пугающей точностью вычислить распределение управляющих сил до самого основания человеческой души.
Однако этот Скеаос поставил его в тупик. Других Келлхус видел насквозь, но на лице этого старика виднелась лишь имитация подлинной глубины. Мышцы, за счет которых создавалось это выражение, были неузнаваемы – словно крепились к костям не таким, как у прочих людей.
Нет, этот человек не прошел обучения у дуниан… Скорее, его лицо вообще не было лицом.
Шли секунды, несоответствия накапливались, классифицировались, складывались в гипотетические варианты…
Конечности. Крохотные конечности, сложенные и спрессованные в подобие лица.
Келлхус моргнул, и его чувства вернулись к прежнему уровню. Как такое возможно? Колдовство? Если так, оно не имеет ничего общего со странным искажением, которое он испытал тогда, давным-давно, сражаясь с нелюдем. Келлхус уже выяснил, что колдовство почему-то необъяснимо неуклюже – как детские каракули, нацарапанные поверх картины искусного мастера, – хотя отчего это так, он не знал. Все, что он знал, – это что он может отличать колдовство от мира и колдунов от обычных людей. Это была одна из многих тайн, которые заставили его взяться за изучение Друза Ахкеймиона.
Он был относительно уверен, что это лицо никакого отношения к колдовству не имеет. Но тогда что же это?
«Кто этот человек?»
Внезапно взгляд Скеаоса встретился с его собственным. Морщинистый лоб изобразил, будто хмурится.
Келлхус кивнул доброжелательно и смущенно, как человек, застигнутый за тем, что на кого-то глазеет. Однако краем глаза заметил, что император в тревоге уставился на него, потом резко развернулся и посмотрел на своего советника.
Келлхус понял: Икурей Ксерий не знает, что это лицо чем-то отличается от других. И вообще никто из них этого не знает.
«Исследование углубляется, отец. Оно все время углубляется».
– Когда я был юн, Конфас, – говорил тем временем Пройас, – моим наставником был адепт Завета. Он сказал бы, что ты чересчур оптимистично настроен по отношению к этому скюльвенду.
Некоторые расхохотались вслух – расхохотались с облегчением.
– Байки адептов Завета ничего не стоят, – ответил Конфас ровным тоном.
– Быть может, – отпарировал Пройас, – но то же можно сказать и о нансурских байках!
– Не о том речь, Пройас, – вмешался старый Готьелк. Он говорил по-шейски с таким сильным акцентом, что половины слов было не разобрать. – Весь вопрос в том, как мы можем положиться на этого язычника?
Пройас взглянул на стоявшего рядом скюльвенда, словно бы внезапно заколебавшись.
– Что ты скажешь на это, а, Найюр? – спросил он.
Найюр все время, пока длилась эта перепалка, стоял и помалкивал, не скрывая своего презрения. Теперь он сплюнул в сторону Конфаса.
Полное отсутствие мысли.
Мальчик угас. Осталось только место.
Здесь и сейчас.
Прагма неподвижно восседал напротив него. Босые подошвы его ног были прижаты одна к другой, темное монашеское одеяние исчерчено тенями глубоких складок, а глаза пусты, как мальчик, на которого он взирал.
Место, лишенное дыхания и звука. Наделенное одним лишь зрением. Место, лишенное «прежде» и «после». Почти лишенное…
Ибо первые солнечные лучи неслись над ледником, тяжкие, как сучья огромного дерева на ветру. Тени сделались резче, и на старческой макушке прагмы сверкнул отблеск солнца.
Левая рука старика выскользнула из его правого рукава. В ней бесцветно блеснул нож. Его рука, точно веревка в воде, развернулась наружу, пальцы медленно скользнули вдоль клинка, и нож лениво поплыл по воздуху. В его зеркальной поверхности отразились и солнечный свет, и темные стены кельи…
И место, где некогда существовал Келлхус, протянуло открытую ладонь – светлые волоски вспыхнули на загорелой коже, точно светящиеся нити, – и взяло нож из ошеломленного пространства.
Удар рукояти о ладонь послужил толчком, от которого место обрушилось, вновь превратившись в мальчика. Бледная вонь собственного тела. Дыхание, звук, беспорядочные мысли.
«Я был легионом…»
Краем глаза он видел угол солнца, поднимающийся над горой. Он был словно пьян от усталости. Теперь, когда он отходил после транса, ему казалось, будто он не слышит ничего, кроме поскрипывания и свиста ветвей, что гнутся и качаются на ветру, влекомые листьями, подобными миллионам парусов размером не больше его ладошки. Всюду есть причины, но в ряду бесчисленных мелких событий они размыты и бесполезны.
«Теперь я понимаю».
– Вы хотите меня проверить, – сказал наконец Найюр. – Хотите разгадать загадку сердца скюльвенда. Но вы судите о моем сердце по своим собственным! Вы видите перед собой униженного человека, Ксуннурита. Этот человек связан со мною узами крови. «Ах, какое это оскорбление! – говорите вы. – Должно быть, его сердце жаждет мести! Не может не жаждать мести!» Но вы так говорите оттого, что ваши сердца непременно возжаждали бы мести. Однако мое сердце не такое, как ваши. Потому-то оно и загадка для вас.
Народ не стыдится имени Ксуннурита! Этого имени просто нет больше. Тот, кто больше не скачет вместе с нами, – уже не мы. Он – иной. Однако вы, путающие свои сердца и мое сердце, вы видите просто двух скюльвендов, одного – сломленного, другого – стоящего прямо. И вы думаете, будто он по-прежнему имеет какое-то отношение ко мне. Вы думаете, будто его падение – все равно что мое собственное, и будто я стану мстить за это. Конфас хочет, чтобы вы думали именно так. Зачем бы еще было приводить сюда Ксуннурита? Есть ли лучший способ опозорить сильного человека, чем сделать его двойником человека слабого? Быть может, вам стоит проверить скорее сердца нансурцев.
– Но наше сердце – сердце айнрити, – резко ответил Конфас. – Оно и так уже известно.
– Да уж, известно! – яростно заметил Саубон. – Оно только и мечтает, как бы отнять Священную войну у Бога и сделать ее своей собственностью!
– Нет! – выпалил Конфас. – Мое сердце стремится спасти Священную войну для Бога. Спасти ее от этого мерзейшего пса, а вас – от вашего неразумия. Скюльвенды – это чума!
– Как и Багряные Шпили? – отпарировал Саубон, надвигаясь на Конфаса.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87
Поиск книг  2500 книг фантастики  4500 книг фэнтези  500 рассказов